Ночной ларёк

      Беззаботно проходят их однодневные каникулы, сотни новых метелей в которые парни не отступают от своей тактики. Держат друг друга рядом, на расстоянии вытянутой руки: оба мечтают быть ближе и оба эту самую руку не опускают. Так легче. Гораздо проще любить кого-то издалека, потому что любить страшно. Любовь это вьюги внутри и ожоги на коже, это фантомные образы перед глазами и бессонные ночи. Любовь это беззвучные слезы, когда легкий майский ветер на секунду кажется заботливым прикосновением чужой руки. Он не хочет любить и не может от этого избавиться. Теплые дни и приближение экзаменов совсем не отвлекают от боли:он снова пишет эти бессмысленные строфы, исписывает ручку за ручкой, безжалостно тратит газ в зажигалках. Пускает прах своих чувств по ветру и это ничерта не помогает, это ранит сильнее, помогает пурге внутри заметать руины его сердца сильнее. Экзамены пролетают быстро как останки рифмованных словечек, освобождая парней от школьных оков. Погода совсем не радует теплотой, зато ожоги чужих прикосновений перестают болеть так сильно. Палм перестает смотреть за ним издалека. Перестает опасаться приглушенного дыхания, но продолжает дрожать как осиновый лист от его взглядов, присутствия. Смотрит вплотную, разглядывает каждое его действие под микроскопом, одновременно горит и лежит под толстым слоем снега. Странное, пугающее чувство внутри не позволяет бежать, не дает больше отворачиваться и выжимает педаль газа в пол, отчаянно пытаясь убрать вторую ногу с тормоза. А после вырвать его к черту, выкинуть и растоптать этот бесполезный кусок металла. Даню хотелось трогать, слушать, разглядывать и запоминать, заучивать каждую деталь этого юного лица и грузного силуэта. Даню хотелось запомнить и Анатольев старался, как мог. Заучивал его глупые фразы, считал сколько секунд он глотает паленую водку и пробовал это на себе. Учился заменять его себе сам. Находил его волосы в обертках конфет и бутылках на витрине, глаза-в ярких куполах церквей и изредка синем небе. Не скрывался от своего полного обожания и все равно не принимал его, тошнил от самого себя и зарывался рукой в грязные волосы, пытаясь напомнить о его прикосновениях. Страх поглощал его. Страх того, что это никогда не прекратится мерк на фоне страха излечиться от этого. Если алкоголь перестанет жечь рот, как еще он сможет ощущать чужие поцелуи? Даня сдал экзамены в разы лучше, а значит, Анатольев не станет причиной остаться здесь. Он никогда не узнает, что являлся единственной причиной уехать.       Впервые за их недолгую дружбу, Палм звал его ближе и не убегал, не прятался по углам и не скрывался среди других людей. Как губка впитывал крупицы чужого внимания, писал их на бумагу, чтобы никогда не забыть. И снова жёг, жёг и жёг. Сжигал все слова до последнего, писал новые кинув лист поверх пепла. Родители удивительно молчали, находя его по ночам на балконе. Дрожащего, бесшумно рыдающего, с сигаретой меж губ, пишущего какой-то бессвязный бред. Казалось, видя его они оба понимали всё без слов и только сейчас Анатольев стал любить их остатками своего рушащегося мира. Бесконечная, пока беспочвенная тревога душили, заставляя перенимать повадки "друга", надеясь отложить в себе что-то от него, оторвать кусок и навсегда оставить рядом. Кирилл стал пить медленнее, смеяться тише. Напоминал его каждым своим жестом.       Кирилл престал бояться своих глупых чувств этим летом, ну или мастерски делал вид. Убеждать получалось даже самого себя. Алкоголь совсем не напоминал его губы, когда ему удалось их сравнить. Ни одна бодяга никогда не сможет его опьянить так же сильно, как столь неумелые и глупые поцелуи. Кирилл поцеловал его первым. Просто и грубо, притянул за затылок и впечатался губами в чужие, даже не думая о том, что могут быть последствия. Не боясь его касаться, быть рядом, предпочитая мимолетное удовольствие здравому смыслу. Они не обсудили это после. Ни внезапный порыв Кирилла, ни уверенный ответ Даниила. Они в целом очень мало говорили этим летом. Забирались на крыши, прятались по заброшкам, менялись одеждой, пили дешевый алкоголь и целовались. Целовались везде, где только было возможно и, кажется, оба были счастливы. Вот только вьюга внутри продолжала выть, руки продолжали писать бессмысленные текста и сжигать их на ветру.       В один день, он решился показать эти пропитанные любовью строки парню, лишившему его покоя. Он ничего не сказал. Кирилл мог лишь догадываться, что вызвали эти слова внутри Киреева потому, как тот пытался его остановить, стоило Анатольеву достать зажигалку. Он забрал листок с собой. Палм никогда не узнает, что с ним случилось. Что стало с листком тоже останется неизвестным для него. На всякий случай, напишет еще несколько таких же. И снова их сожжет. Языки пламени зажигалок и газовой плиты завораживают, напоминая вьющиеся рыжие волосы между пальцев. Напоминая, как он путался в них, целуя глубже, словно пытаясь слиться в одно целое, залезть внутрь и остаться в чужом тепле. пустить корни в чужую кожу. Прикосновения оставались жуткими ожогами на бледной коже, жгли и болели и Кирилл пытался оставить их как можно больше. Касался сам, лип и извивался, когда его валили на спину под тяжестью требовательных поцелуев. Если бы Даниил жёг действительно, от ладоней и губ Кирилла этим летом бы ничего не осталось.       Практически каждый день они проводили вдвоем:ночевали вместе, сидели на коврике ванной, когда кто-то из них принимал душ. Они держались за руки сидя на подоконнике, встречали рассветы наслаждаясь пылкими поцелуями. Вырезали инициалы на деревьях, писали чушь маркерами на зданиях и остановках. Один раз, Даниил написал на остановке что-то из строчек Анатольева.

      "Чтобы забыть, нужно только терпение

Так и пошло терпение нахуй"

      Кирилл не сказал, как сильно трепетали бабочки в его животе в тот момент. Лишь запечатал на его губах очередное немое обещание своей покорной, безоговорочной и постоянной верности. Даня сделал вид, что оценил его клятву и лишь притянул его за костлявые бедра обратно. Сжал до синяков, оставляя новые ожоги: знает, как он будет за это благодарен.       Когда они сигали в футболках и боксерах в реку с только что сооруженной тарзанки. Кирилл чувствовал себя счастливым. Катаясь по ней же на чужих плечах, он впервые смеялся так тихо и так искренне. Здесь, дрожа от холода под босыми ногами, они снова целовались. Все тело Кирилла ощущалось одним огромным ожогом. Пусть его вырвет от отвращения и мерзости ночью, только пожалуйста, пусть ободок унитаза вновь будет нежным, как его колени. И, пожалуйста, пусть он не отворачивается еще пару секунд, хотя бы парочку. Август выдался жарким:на улицу едва ли можно было выйти без куртки, но воспоминания о этих двух летних неделях будут греть его до старости. И в один день, сожгут до тла. Когда-то, в маленькой квартире заснеженного, ледяного города прозвучит грохот табуретки и старик больше никогда не придет за своей пенсией. Анатольев знал, что эти воспоминания когда-то убьют его и создавал новые с озорным блеском в глазах. "Не бойся сдохнуть" повторял тот себе всегда, неважно, сжимая корни отросших волос или вжимаясь в белую керамику в очередном приступе тошноты. Мерзость.       Внутри что-то вздрагивает, когда Киреев говорит, что поступил в одно училище с Палмом. До учебы остается две недели и Кирилл, кажется, никогда не сможет просить от чем-то большем. Остаться с ним значило убить себя быстрее, ощущать дрожь в коленях от чужого дыхания на несколько лет дольше. Может, он сможет наслаждаться этими ожогами на ребрах и слезами по ночам до конца жизни? Если Киреев всегда будет рядом, это спасет Палма от любых необдуманных действий, будь то самоубийство или попытки испытать хоть что-то похожее с районными давалками.

***

      Внутри, словно из громкоговорителя звучит "ну я так и думал", когда уже через неделю Киреев перестает к нему приходить. Ожоги перестают приносить удовольствие, горят впервые настолько больно, когда Анатольев сидит под чужим подъездом почти сутками. Стучит в дверь по 10 раз на дню, сжимая кулаки, когда не слышит за ней ничего       - Господи, ну говорю же, уехали они! Напишет твой друг тебе еще, а теперь уйди отсюда, у меня ребенок спит, - шипит на него полная женщина средних лет, соседка его возлюбленного. Палм еще раз проверяет телефон:не осталось ни одного приложения, где его не заблокировал Киреев. Через четыре дня караула вокруг шестиэтажки Даниила, так и не заметив ни единого шевеления тонких занавесок, Кирилл кутается в толстовку, оставленную Даниилом. Тешит себя мыслью, что Киреев будет носить его толстовку с таким же теплом, что тоже будет вспоминать это лето и все же наберется смелости написать Палму. Он понимает его: отвращение к самому себе никогда не проходит, как бы много вы не целовались, как бы не сливались телами. Даня не выдержал и он его не винит: надеется, что его полюбят еще сильнее, посвятят еще больше текстов. Только пусть хоть иногда вспоминает их рассветы, пожалуйста, только бы он вспоминал его. Видел в пустых бутылках, в воющих метелях и самых холодных прикосновениях незнакомых рук. Пожалуйста, пусть заплачет и вспомнит, хотя бы разок развернув то признание, ради которого Анатольев тёр своё сердце на тёрке ночь напролет.       И пусть он никогда не узнает, что Киреев сделает всё, чтобы забыть. Остановится по дороге в аэропорт и сожжет к чертям все вещи, оставшиеся от Кирилла. Его футболки, толстовку и домашние штаны. Сожжет все его признания, каждый текст и пустит их по ветру:когда-то, выкуривая сигарету перевесившись через окно, Кирилл учует в ночной метели вонь своих обещаний. Киреев топчет пепел, смахивает слезы и трет лицо, надеясь стереть ощущение чужих губ, стереть эти блядские татуировки перед глазами. Он сидит с краю и смотрит в пол внутри самолета, лишь бы не зацепиться взглядом за дом Анатольева во время взлёта. Пожалуйста, пусть это поможет, пусть его отпустит эта дурость и эти ледяные руки

только я не забуду тебя никогда

бесконечное лето со мной навсегда

***