It's time

Вся проблема была в том, что за окном снегодождь старательно превращал улицы Берлина в месиво из грязи и опавшей листвы. Коричневая и размокшая, она все еще покоились на тротуарах, неряшливыми кляксами прилипала к бордюрам и будто бы кричала, что никакого чуда ждать не стоит. Не будет ни снега, хрустящего под ботинками, ни блестящих сосулек на ветвях деревьев, ни припорошенных пушистым кружевом кустов, ни кружащих в воздухе снежинок… Шнайдер смотрел в окно и чувствовал, как от самого себя ему же становится тошно. Исключительно отвратительная погода была виновата в его отвратительном настроении, а вот ссора с Паулем была вовсе ни при чем… Такая глупая еще, если разобраться. Шнайдер считал, что его дети уже слишком взрослые, чтобы набивать их ботинки конфетами, Пауль парировал, что до сих пор подбрасывает Эмилю и Лили на крыльцо башмаки тролльского размера со сладостями, хотя что одному, что второй было уже далеко больше лет, чем сыновьям Шнайдера вместе взятым. Они спорили до хрипоты, пока Пауль не ушел, хлопнув дверью и припечатав напоследок, что Шнайдер упертый пустоголовый баран. Ульрике, невольно «подслушавшая» их разговор, от которого дребезжали стекла в окнах студии, спокойным тоном сообщила, что младшего без конфет не оставит независимо от мнения мужа и увела детей в торговый центр. Шнайдер остался один бродить по комнате, вымещая злость на ни в чем неповинных тарелках, и в конце концов уселся у окна, тоскливо уставившись в пространство. На улице успело стемнеть, успела вернуться жена, несколько раз позвать к ужину и даже, наверно, успела лечь спать сама и уложить детей, а Шнайдер все сидел, коря себя за горячность. Наверно, Пауль был прав. Какая разница, сколько лет его детям? Его детьми они ведь быть не перестанут. И разве есть какая-нибудь сложность в том, чтобы устроить им праздник? Просто в который раз, никого не желая слушать, он продемонстрировал убежденность в собственной правоте, граничащей с тупостью, а как результат — ссора с любовником и молчаливое осуждение жены. За детей и любовника. Бред. Резко вскочив на ноги и схватив с вешалки куртку и шарф, он поспешил к выходу, на пороге нос к носу сталкиваясь с Паулем. — Прости! Они прозвучали в унисон, но если Пауль удивленно расширил глаза, то Шнайдер заулыбался, порывисто потянувшись за объятиями. — А ты за что извиняешься? Пауль мягко обвил его руками за талию в ответ, уткнулся подбородком в плечо и звучал, как улыбка. Теплый, приятно пахнущий своим любимым одеколоном и холодящий кожу сережкой в ухе. Такой родной и знакомый. — За то же, за что и ты — «упертого пустоголового барана». Пауль тихо фыркнул, а взгляд Шнайдера упал на невесть откуда взявшийся башмак с натертой металлической пряжкой. Башмак выглядел так, будто его тут обронил один из эльфов Санты, а из-за кожаного язычка выглядывала россыпь конфет. Шнайдер был совершенно точно уверен, что у них в доме отродясь не было такой обуви. — Ты ограбил исторический музей и решил в тайне от меня привить моим детям кариес? Пауль уставился на него удивленно, не спеша отстраняться, и Шнайдер некультурно ткнул пальцем в странный ботинок. Пауль несколько секунд хлопал глазами, а затем отрицательно покачал головой. — Не успел. Он отогнул полу куртки, демонстрируя бумажный пакет со сладостями. — Да и насыпать конфеты я планировал тебе в бас-бочку. А это… Это точно не я. Внезапно в глазах помутнело. Шнайдер моргнул, но ничего не помогло. Он запрокинул голову и оказалось, что с неба один за одним на землю опускаются белые хлопья снега, по капле, быстро-быстро снегопадом стирая все неприглядные остатки осени.