It's time

В камине мягко танцевало пламя. Задорно оно пожирало крепкие березовые дрова, выстреливало иногда вверх, как пушки в праздник, снопами искр, когда лопалось очередное полено, трещало и лизало кирпичную кладку, бессильное и запертое в ограниченном пространстве. Пламя хотело вырваться наружу, пожирая все на своем пути, завораживало в этом стремлении и Шнайдер не отрываясь наблюдал за бессмысленной борьбой, исход которой был давно решен. Происходящее напоминало концерт: высокие языки пламени — это огромные огнеметы Тилля, треск и раскаленное алое нутро поленьев — котел Флаке, искры — нарукавники гитаристов… Шнайдер слабо улыбнулся: его мысли снова стеклись к Паулю. Тот должен был приехать еще час назад, но, видимо, застрял в вечерней пробке и сейчас наверняка накручивал погромче музыку в машине, стремясь скрыть за внешним шумом собственные нетерпение и раздражение. Воображение нарисовало тонкие ловкие пальцы, барабанящие по рулю, внимательный взгляд темных глаз, скрип куртки, ненавязчивый приятный аромат, витающий в салоне — все те бесчисленные вариации дорогих одеколонов, которые Пауль менял так часто, что можно было сбиться со счета, по итогу смешавшиеся во что-то новое и пропитавшее сиденья. Тепло губ… Шнайдер вздохнул, бросив взгляд на часы, висящие над камином. Пауль был огнем — шумным и обжигающим, и этот огонь уже прилично запаздывал, а сам Шнайдер думал о какой-то чепухе. Наверно, скучал по концертам. «Давно не чувствовал зажаристое свиное ушко вместо лица?» — наверняка ляпнул бы Пауль, услышав сейчас его мысли, и Шнайдер потряс головой. Кажется, Пауль ее не покидал никогда. Или все дело было в том, что они много времени проводили перед этим камином, развалившись в креслах и болтая о всяком: важном или глупом. Задумчиво он покрутил в пальцах бокал с собственноручно сваренным глинтвейном. Пауля все не было. Часы показывали слишком много, чтобы получалось держать глаза открытыми. Пригревшийся у яркого пятна света, отбрасываемого огненными юркими язычками, Шнайдер почувствовал, как его тянет в сон. Последнее, что отпечаталось в мозгу, была мысль, что Паулю обязательно стоит рассказать шутку про эти самые юркие язычки, к которым Тилль питал такую болезненную и нездоровую привязанность, которую Шнайдер придумал на границе бодрствования и сна — друг обязательно должен был оценить. Проснулся он от прикосновения к щеке чего-то холодного, оказавшегося пальцами Пауля и, как бы странно это ни было, запаха жженого пластика. Недоуменный, Шнайдер зашевелился, рассматривая замершего рядом друга. — Вовремя я. Пауль выглядел непривычно серьезным и где-то почти испуганным, указал пальцем на прожженое пятно в коврике, на котором стояли кресла — видимо, один из угольков каким-то непостижимым образом перемахнул наружу и почти наделал беды… Если бы не Пауль, и правда подоспевший очень вовремя. — Круглый был? — прохрипел Шнайдер непослушным после сна голосом. — Уголек, — добавил он, видя непонимание во взгляде друга. — Да, — тот ухмыльнулся, рассматривая Шнайдера так, будто подозревал в умопомешательстве. — К счастью, значит. Пауль показательно закатил глаза, затем, помедлив, склонился над Шнайдером, поправляя плед и замирая перед самым лицом. — Вижу, глинтвейн уже остыл — я привез виски. Он поднял повыше руку с зажатой в ней бутылкой, будто хвастаясь. — Прекрасно. Говорил Шнайдер вовсе не о выпивке, а губы Пауля, в противовес руками, были теплыми. Такими, как и витало в мыслях перед самым сном.