It's time

— Папа, вчера ты говорил, что ночью придет Вайнахтсман и украсит нашу елочку. Шнайдер сонно разлепил глаза, рассматривая замерших возле кровати сыновей. Трое светловолосых молодых людей поглядывали на него, все как один обиженно выпятив вперед нижнюю губу и заставляя ощущать замешательство. Разве он не проторчал вчера на улице несколько часов, пока наряжал вымахавшую метра три в высоту ель, матерясь сквозь зубы и таскаясь туда-сюда со стремянкой, чтобы сотворить рождественское чудо? — Ну… — он совершенно не знал, что ответить, растерянный претензией. — Разве не украсил? Они все подошли к окну — ель сияла первозданной чистотой зеленых иголок и совершенно не походила на то дерево, которое Шнайдер оставил вчера — густо утыканное игрушками и мишурой. — Хм… — задумчиво протянул он, чувствуя, как пытливые детские глазки сверлят его насквозь. — Наверно, у Вайнахтсмана в этом году очень много дел и он не успел к нам пока заскочить… — Или ты забыл нарядить елку, — веско и обиженно припечатал старший сын. Шнайдер не нашелся, что на это ответить, лишь растерянно наблюдал, как расстроенные отпрыски поплелись прочь из спальни. Через полчаса, потерянно рассматривая злополучную ель, Шнайдер топтался на улице и совершенно не знал, что ему делать. — Чертовщина какая-то. Я точно помню, что наряжал ее, чуть не отморозил себе все, что неправильно торчит. Он в очередной раз бросил взгляд на свою руку. Вчера, истерзанная холодом, кожа на костяшке сказала «пока», встретившись с металлической перекладиной стремянки. Царапина и сейчас была на месте — неопровержимое доказательство того, что Шнайдеру ничего не приснилось, но легче от этого не становилось. — Так-так, с этого места поподробнее, — промурлыкал Пауль в трубку, и Шнайдер гневно фыркнул. — Ой, ладно, не закатывай глаза. Не думал, что ты плохо себя вел этот год и тебя наказал Крампус? Плохой мальчик, непослушный. Пауль пытался говорить игривым тоном, но под конец не выдержал и расхохотался. — Знаешь, что? Спасибо за поддержку, — едко ответил Шнайдер, чувствуя, что начинает выходить из себя. — Возможно, я смертельно болен и уже путаю реальность и вымысел, а ты издеваешься. Иди работай, рождественский эльф. Он бросил трубку, не став слушать оправданий, потоптался еще какое-то время на улице, а затем раздраженно направился обратно к дому — никакого желания что-либо вновь наряжать не было. Весь день Шнайдер боролся с собой. С одной стороны его глодала почти детская обида за усилия, результат которых испарился непонятно куда, с другой — чувство вины перед детьми, которые ждали чуда. На часах был ровный ряд из четырех нулей, когда борьба завершилась безоговорочной победой сил добра. Тихо он выбрался из постели, стараясь не разбудить домочадцев, оделся и вышел на улицу. Морозная ночь тут же принялась щипать за щеки, и Шнайдер, поправив на плече моток гирлянд, решительно направился на задний двор. Ель сияла разноцветными огоньками, и игрушки, подчиняясь легкому ветерку, тихо скреблись о маленькие иголочки. Шнайдер замер, потрясенно разглядывая пляску разноцветных бликов. Он шел с намерением нарядить дерево, а оно уже оказалось наряжено… Где-то совсем рядом послышался тихий звон, напоминавший стук металлических звеньев цепи, но когда Шнайдер обернулся — в свете фонарей только танцевал снег. Начинался снегопад. — Все же, я был послушным мальчиком, — шепнул он сам себе, задрав голову к небу, и улыбнулся.