Under the Hunters Moon

      Ремус Люпин, Визжащая хижина.              Если бы несколько недель назад кто-то сказал Ремусу, что Сириус Блэк не только невиновен, но и что человек, предавший Поттеров, — тот самый, которого, предполагалось, Сириус убил, и когда он узнает об этом, то встретит Богиню, он бы либо сказал, что тот, кто сообщил ему об этом сошёл с ума, либо выгнал бы его из своего кабинета, либо и то, и другое. Но вот он стоял в месте, к которому испытывал неприязнь со школьных времен, и смотрел в глаза Богине.              — Гестия, — услышал Ремус голос Сириуса, а богиня смотрит в глаза Люпину с суровым разочарованием. Люпин сглотнул комок в горле, и с большим трудом отвел взгляд от Богини с чувством вины в груди и посмотрел на Сириуса, который встал с пола.              — Чем я могу помочь вам, миледи? — спросил Сириус, не зная, как обратиться к стоящей перед ними Богине.              Гестия лишь улыбнулась и заговорила:              — Я не такая, как остальные члены моей семьи, Сириус Блэк, я не требую уважения и не требую, чтобы кто-то называл меня своей Леди. Для вас я просто Гестия, если вы не возражаете, но я все равно благодарю за проявленное уважение, — прежде чем она двинулась к камину в комнате, Люпин отшатнулся и встал.              — Так это вы помогли Сириусу сбежать? — спросил Люпин, и Богиня просто кивнула головой: — Почему? — спросил Лунатик, когда Сириус вскинул голову и покачал головой, давая ему знак ему остановиться, но Лунатик продолжил: — И конечно же, со всем уважением, но я не привык, чтобы люди действовали по доброте душевной, — добавил оборотень.              Богиня наклонила голову, обдумывая вопрос, и взмахом руки вновь зажгла камин, чтобы в комнате снова стало уютно и тепло, после чего ответила:              — Наверное, это потому, что я не человек, Ремус Люпин, я — Бог. Это часть моей природы — защищать очаг, дом и семью, — пожала плечами Гестия.              Ремус посмотрел на Сириуса, а затем снова обратился к Богине:              — Но мы не были семьей, — смущенно сказал Люпин.              Гестия замолчала ещё на мгновение, и просто смотрела в огонь, прежде чем заговорить:              — Так вот что ты говорил себе всё это время, чтобы облегчить бремя вины, Ремус Люпин, что ты не был семьей для Джеймса и Лили Поттер? Что тебе всё равно? — мягко спросила она, и повернулась к Ремусу с разочарованным взглядом.              — Я никогда этого не говорил, — огрызнулся Ремус, отвел взгляд и встал на ноги, чувствуя себя ребенком, которого снова ругает мать за то, что он слишком поздно пришёл домой.              — У тебя была возможность изменить судьбу мальчика, но ты этого не сделал. Он был заперт в муках, не знал ни тепла, ни уюта настоящей семьи, и этот вред ничем нельзя смыть, уча мальчика чарам.              — Я… я не мог забрать его, — покачал головой Ремус, прежде чем Богиня понимающе кивнула головой.              — Я знаю, — говорит она, — с тем проклятием, что течет в твоей крови, ты не мог заботиться о столь юном ребенке, но тебе не нужно было брать его к себе, просто навестить один раз, а ты отказался сделать даже это, когда глубоко погрузившись в свою вину и ненависть к себе, которые ты нагромоздил на себя без причины, — сказала ему Гестия, — семья — это больше, чем те, с кем у нас общая кровь, Ремус Люпин, Некоторых членов семьи мы выбираем сами, и ты выбрал своих братьев, прямо здесь, в этих стенах, и когда вы оба предпочли что-то другое заботе о сыне своего брата, вы нарушили эту клятву, — Гестия говорила правду, которую Ремус долго игнорировал, он поднял глаза, чтобы увидеть её лицо, так как чувствовал её взгляд.              — Ты спрашивал, почему я помогаю, так прими это как ответ, — продолжила Гестия, — Это потому, что я не позволю этому фарсу продолжаться. Вы оба отбросите свою ненависть к себе и жажду мести, чтобы исправить совершенные вами ошибки, или вас ждет редчайшая вещь в этом мире — мой гнев, — пока Гестия говорила, очаг за её спиной ревел, распространяя по комнате недружелюбный холодный жар: — И прислушайтесь к словам Гестии, если вы этого не сделаете, если вы не справитесь с заданием, которое я вам поручила, ни один дом не защитит и не примет вас, вы не почувствуете тепла у очага и не найдете утешения в семье. Только холодная ярость Богини; вы поняли меня? — Гестия не угрожала, просто рассказывала, что произойдет, но они лишь согласно кивнули.              — Хорошо, — сказала Гестия, отворачиваясь от Ремуса и вернулась к очагу.              Люпин на мгновение замолчал, а затем спросил:              — Откуда мы вообще знаем, что он всё ещё в замке? Он мог сбежать несколько недель назад, я и на карте его не видел, — сказал он, проводя рукой по волосам и вздохнул.              — У тебя есть карта? — потрясенно спросил Сириус. Он был уверен, что она погребена навсегда в кабинете Филча.              Лунатик слегка усмехается:              — Да, и ты не поверишь, где я её нашел, — с улыбкой сказал он. — Она была у Гарри.              Сириус улыбнулся, он как никогда стал похож на самого себя:              — Как, черт возьми, он её достал, я думал, Филч будет следить за ней.              — Не буду врать, это было первое место, где я проверил, чтобы наблюдать за тобой, но её там не было, — сказал Лунатик, — Гарри забрал её несколько недель назад, и мне пришлось забрать её у него, чтобы попытаться найти тебя, но это было не всё, что у него было, у него также была старая мантия Джеймса, — с улыбкой сказал он.              — Была? — переспросил Сириус: — Что значит «была»? — его глаза сузилась, когда он наклонил голову.              — Ну, я был не единственным, кто поймал его, когда он пробирался к Аталанте, Северус был первым, кто настиг его, — сказал Лунатик, прежде чем лицо Сириуса превратилось из смеси недоумении и замешательства в чистый гнев.              — Нюниус здесь?! В замке?! — Сириус почти зарычал.              Люпин только пожал плечами и ответил:              — Да, и был здесь последние 11 лет или что-то вроде этого, теперь он учитель зельеварения, — сказал он Сириусу, который сидел с шокированным лицом.              — Этот драконий… — начал было Сириус, прежде чем Гестия покашляла достаточно громко, чтобы оба мужчины услышали это, и повернулись к ней, видя, что её голова слегка отвернулась от очага и смотрела на Сириуса с невозмутимым выражением лица. — Слюна, — сказал Бродяга, глядя на богиню широкими глазами. — Драконья слюна — вот что я хотел сказать, — сказал Сириус, а Гестия только ухмыльнулась, прежде чем снова повернуться к огню.              — Северус конфисковал мантию после того, как обнаружил, что Гарри использует её, чтобы находится вне башни, когда мы искали тебя, я забрал карту, но не видел на ней Питера, — сказал Люпин.              — Нюниус забрал мантию! — гневно воскликнул Сириус, прежде чем Лунатик бросил на него взгляд: — Ладно-ладно. Не забудь проклясть, когда мы пересечемся с ним, сначала крыса, — сказал Сириус.              — Как я уже сказал, он может быть уже далеко, — сказал Люпин, прежде чем Гестия снова заговорила.              — Если ты не видишь его на карте, это не значит, что его нет рядом, Ремус Люпин, — уверенно заявила Гестия. — я точно знаю, что он греется у очагов замка глубокой ночью, — сообщила она.              Оба посмотрели друг на друга, прежде чем заговорил Ремус:              — А вы не могли бы… схватить его? Пока он это делает? — с трепетом спросил он.              — Да, могла бы, — Гестия говорит: — Но не буду.              — И, если вы не против ответить, почему? — осторожно спросил Лунатик.              Гестия повернулась, чтобы посмотреть на него, а в комнате снова стало некомфортно жарко:              — Потому что Ремус Люпин, это не я нарушила клятву семье и бросила ребенка, о котором должна была заботиться. Это твой поиск искупления и отпущения грехов, а не мой. Я здесь, чтобы наставить тебя на путь истинный и помочь в малом, но в остальном ты и Сириус Блэк должны поймать крысу и восстановить справедливость, — сообщила она.              Ремус несколько раз открывал и закрывал рот, а затем со вздохом повернулся к Сириусу:              — Значит, трудный путь, да? — Сириус только кивнул.              Двое мужчин на мгновение замолчали, оба поклялись, что поймают крысу, и, взглянув друг другу в глаза, улыбнулись: пришло время делать то, что Мародеры умеют делать лучше всего: разрабатывать схемы, планы и воплощать их в жизнь.              — Итак, если Питер не появляется на карте, он должен оставаться за пределами территории, то есть либо в лесу, либо в Хогсмиде, либо здесь, — сказал Лунатик, глядя на Бродягу.              — Его здесь не было, я прочесывал это место каждый раз, когда приходил сюда, и находил только обычных крыс, а в Хогсмиде я был в образе Бродяги и обнюхивал все вокруг, и ничего, — говорит он. — он должен быть в лесу.              Лунатик чуть не выругался, но потом сдержался, чтобы не огорчать богиню в комнате:              — Лес слишком велик, чтобы искать его в одиночку, ты уверен, что не стоит доносить эту информацию до Дамблдора? — спросил он.              — Да, — кивнул Сириус. — В следующий раз, когда я его увижу, то брошу Питера к его ногам, а затем ударю по лицу, — Лунатик закатил глаза, но кивнул.              — Было бы проще, если бы у меня была моя палочка, — вздохнул Сириус, зная, что она находится в Министерстве.              — Палочка? — мягко спросила Гестия: — Да, думаю, это можно устроить, — сказала она.              Оба мужчины посмотрели на богиню, прежде чем Сириус заговорил:              — Что? У вас есть запасная палочка, Гестия? — он усмехнулся, зная, что олимпийке не нужно нечто подобное, чтобы подчинить мир своей воле.              Гестия повернулась к Сириусу и ухмыльнулась:              — Не совсем, — сказала она и, опустилась на колени перед очагом, после чего протянула руку в пламя и достает еще горящий уголь: — Я не очень хорошо разбираюсь в этом ремесле, но думаю, что могу сделать нечто похожее, — прошептала она, пока два последних истинных Мародера наблюдали за тем, как она раздувала пламя на угле и вертела его между пальцами, удлиняя и скручивая в руках, и вскоре в руках Гестии оказывается палочка с тлеющим углем в конце. Она выглядела черной, с трещинами и швами, которые светились внутренним огнем Очага Гестии, она повернулась лицом к Сириусу и протянула палочку ему. — Возьми, она не обожжет тебя, Сириус Блэк, — сказала она, увидев в его глазах нерешительность.              Сириус сглотнул и взял палочку за рукоять, после чего, чувствуя, как его магия течет через нее, но…              — Она не идеально подходит, — сказал Сириус, и Гестия посмотрела на него с укором: — О, я не то хотел сказать, не надо было так, спасибо за палочку, леди Гестия, я не хотел вас оскорбить, — сокрушенно сказал Бродяга.              — Ещё раз, Сириус Блэк, просто Гестия, — сказала она, — и это не… Как я уже сказала, я мало что знаю об этом ремесле, это всего лишь божественное подобие палочки. Ты не сможешь использовать ее для проклятий или атакующей магии, но чары и трансфигурация должны работать нормально, а любые заклинания, предзначенные для приготовления пищи, будут более мощными, чем обычно. Меня просто смутили твои слова о идеальной палочке, — сказала ему Богиня очага.              — О, это полезно знать, — говорит Сириус, — и когда мы получаем свои палочки, когда волшебникам исполняется одиннадцать лет, мы не выбираем их, ведь именно палочка выбирает волшебника, мисс Гестия, — сказал Бродяга, плохо подражая человеку, который когда-то давно продал ему его палочку, а Гестия лишь кивнула, принимая его слова.              — Ты должен пообещать мне, Сириус Блэк, никогда не расставаться с палочкой и всегда носить её с собой. Ведь в конце концов она спасет тебя, — зловещим тоном сказала Гестия, и Сириус кивнул, поклявшись следовать тому, что сказала ему богиня.              Гермиона Грейнджер, Хогвартс.              С Гарри Поттером было что-то не так. Гермиона Грейнджер уже не в первый раз приходила к этой мысли, и если спросить её, то не в последний. Последние несколько месяцев Гарри был на взводе, как никогда раньше: тёмные мешки под глазами, дремота на уроках, то, как он дёргался или подпрыгивал при любом громком звуке или приближении человека, даже её и Рона, она даже несколько раз видела, как он подпрыгивал от прикосновений Аталанты.              Вспоминая предыдущие годы, Гермиона уловила закономерность: когда учебный год подходил к концу, Гарри становился более напряжённым, раздражительным и нервным. Теперь она поняла, почему: Гарри не хотел уходить из школы и возвращаться домой, к тому насилию, которому он подвергался несметное количество времени. Она написала родителям письмо, в котором всё объяснила, но не рассказала о том, как это вышло, а о том, почему. Она призналась, что не знает, как помочь Гарри, но больше всего на свете хочет этого. Родители написали ответ, попросили рассказать подробнее и посоветовали уговорить Гарри пойти к учителю или декану, чтобы сообщить о случившемся. Она снова попыталась уговорить его, но снова ничего не вышло, по словам самого Гарри              — Они никогда не помогали раньше, так зачем пытаться снова, зная, что они все равно не помогут, — сказал он, прежде чем уйти.              Потом в башню ворвался Сириус Блэк, и стало ещё хуже: он стал срываться на людей, всё больше замыкаться в себе, они с Роном старались не отходить от него, чтобы он не сбежал и не натворил глупостей, и чтобы не остался один. Без карты и мантии-невидимки его было гораздо легче найти: обычно он бродил по редкоиспользуемым коридорам или сидел в совятне с Хедвиг. Гарри извинился за то, как он повел себя той ночью, и Гермиона не могла его винить — не совсем, в нем было заложено желание охотиться, а то, на кого он хотел охотиться, только усугубляло ситуацию. Но это не мешало Гермионе дрожать при воспоминании о той ночи, о взгляде Гарри, когда она пыталась помешать ему преследовать Блэка, он смотрел на неё, как на препятствие, которое нужно устранить, чтобы продолжить погоню. Ей было очень страшно встретить такой взгляд, взгляд охотника, перед которым лежит добыча, но это не помешало ей попытаться помочь ему, поэтому Гермиона стояла у портрета Медеи возле входа в Гриффиндорскую башню. Если она не могла уговорить Гарри пойти к взрослому, то знала того, кто мог и хотел это сделать, даже если для этого ей пришлось бы всю дорогу выкручивать ему руки. Она должна была быть сейчас на Древних Рунах, и так оно и было — она воспользовалась маховиком времени, чтобы вернуться на два часа назад и встретиться с ней.              — Простите, мисс Медея? — сказала Гермиона, терпеливо ожидая, пока картина повернет голову от котла и козла, чтобы посмотреть на неё.              — О, да, дорогая? — спросила ведьма в капюшоне.              — Мисс Аталанта на месте? — спросила Гермиона: — Мне нужно поговорить с ней о кое-чём важном, — зная, что это произошло благодаря разговору с Гарри, он сказал, что она обычно спит в те дни, когда у них нет тренировок.              — Да, дорогая, дай-ка я посмотрю, готова ли ленивая кошка принять гостей, — сказала ведьма древности, встала и вышла из рамы. Гермионе не пришлось долго ждать, прежде чем портрет распахнулся и из него высунулось сонное лицо Аталанты.              — Книжный червь? — спросила Аталанта, сморгнув сон с глаз: — Что случилось?              — Можно войти? Нам нужно поговорить, — сказала Гермиона, — это важно, — Гермиона проигнорировала замечание о книжном черве: за годы учебы её называли и не так, и Аталанта тоже так говорила, это скорее приветствие или прозвище, чем оскорбление.              Львица на мгновение смутилась, но затем пожала плечами и открыла дверь, пропуская Гермиону в комнату. Та села на диван, а Аталанта заняла кресло с высокой спинкой, поджала ноги под себя, начала разминать спину и застонала от нескольких хрустов.              — Ну, как дела, Гермиона? Пришла попроситься в охоту? Я имею в виду, что это довольно выгодная сделка, — ухмыльнулась Аталанта.              Гермиона закатила глаза и покачала головой:              — Нет, я еще даже не уверена, что хочу делать после школы, и я бы хотела её закончить, прежде чем принимать такие решения, это касается Гарри, — сказала она.              Это уже привлекло внимание Аталанты, и она еще больше проснулась:              — Что с ним случилось? — со вздохом спросила Аталанта: он был магнитом для неприятностей, если уж совсем честно.              — Ты же видела, каким он был в последние несколько недель, верно? — спросила Гермиона, но уже знает ответ, так как лицо Аталанты стало безучастным.              — Да, он не высыпался, был в ужасном настроении, можно подумать, что победа в кубке по метлам привела бы его в лучшее расположение духа, — со вздохом сказала Аталанта, потому что, как и Гермиона, Аталанта тоже видела признаки истощения на лице Гарри, и это её тоже беспокоило. Ведь Охота питалась эмоциями тех, кто её использовал, и использовала эти эмоции, чтобы завладеть человеком и подтолкнуть его к дальнейшему участию в Охоте.              — Я думаю, — начала Гермиона, — что это связано с психическим состоянием Гарри, — сказала она.              Аталанта вскинула бровь: неужели книжный червь догадалась об Охоте, а ей никто не сказал? Она знала, что Гермиона знает об Охоте, но также знала, что та не знает подробностей.              — С чего бы? — только и спросила Аталанта.              Гермиона вздохнула:              — Еще на первом курсе я слышала, как большинство его соседей по комнате жаловались на кое-что, даже Рон, но это было ещё до Хэллоуина, так что они не стали друзьями. У него были ужасные кошмары, и он просыпался от них с криками, будил всех в комнате, — Гермиона рассмеялась: — После того как я разбудила всех в первую неделю или около того, я помню, как находила его спящим на стульях и диванах в гостиной по утрам, это происходит до сих пор… — сказала она, глядя в окно с грустным выражением лица.              Гермиона вздохнула и снова обратилась к Аталанте:              — В последние несколько лет я заметила одну закономерность: его кошмары становятся хуже, когда учебный год подходит к концу. Я знала, что его домашняя жизнь была не самой лучшей, но теперь… зная, каково это, я думаю, это потому, что он не хочет возвращаться, — Гермиона посмотрела на Аталанту и нахмурилась.              Аталанта вздохнула, и потерла глаза:              — Что ты хочешь, чтобы я сделала, Гермиона? Через несколько месяцев я уйду, чтобы вернуться в Охоту. Я хочу помочь, я бы хотела взять с собой Гарри, но не могу, — сказала она.              Лицо Гермионы покраснела от гнева:              — Почему нет?! — зашипела она, встала и начала расхаживать: — Да, я поняла. Божественное проклятие, но все же это лучше, чем отправлять его обратно туда! Так почему нет?! Ты переживаешь о нем, я знаю, так помоги ему, — сказала Гермиона, и остановилась, чтобы посмотреть на Аталанту.              Та вздохнула:              — Я бы хотела, Гермиона, — разочарованно сказала она: — Но я не могу. Леди Артемида ничего не сказала об этом, поэтому я должна следовать её первоначальным приказам, тренировать и защищать его — это всё, что я могу сделать на данный момент, — сказала она, глядя в пол.              — А что, если это не все, что ты можешь сделать? — спросила Гермиона.              Аталанта подняла глаза на Гермиону:              — Что ты имеешь в виду?              — Я не знаю, как много ты знаешь о современном мире, но сейчас существуют законы, защищающие детей от нерадивых или жестоких опекунов, — сказала Гермиона, — Я писала родителям об этом, но они не могут начать действовать, пока Гарри не обвинит их в том, что они сделали, не расскажет кому-нибудь, что с ним случилось.              — И ты не говорила с ним об этом? — спросила Аталанта.              — Конечно же говорила, но он не хочет меня слушать. Он не хочет обращаться к взрослому, который мог бы ему помочь, потому что, как мне кажется, он попросту смирился, — Гермиона вздохнула, прежде чем сесть обратно: — Он не доверяет никому из них, и на то есть веские причины, наверное. Но он доверяет тебе, Аталанта, он выслушает тебя, и ты сможешь заставить его рассказать, — настояла Гермиона, потому что кто-то должен это сделать.              Аталанта на мгновение замолчала, а потом покачала головой и вздохнула:              — Я спрошу его, Гермиона, но я не собираюсь обманывать или выкручивать ему руки. В конце концов, это его выбор, — грустно сказала она.              Лицо Гермионы исказилось от гнева:              — Почему ты не хочешь помочь? Почему никто не хочет помочь! Я думала, тебе не все равно?! — зашипела она на охотницу, а Аталанта встретила её взгляд.              — Мне не всё равно, Гермиона, — со вздохом сказала охотница, — но если ты не смогла этого сделать, то какой шанс у меня? Ты же знаешь, какой он упрямый, если он не захочет что-то делать, то и не будет.              Гермиона просто смотрела на неё, потому что знала, что она права, а потом со вздохом села обратно:              — Это несправедливо, ему и так досталось. Он не должен бояться возвращаться домой, — тихо сказала она.              — Я знаю, Гермиона, знаю, — ответила Аталанта, — но я сомневаюсь, что леди Артемида позволит ему вернуться к этому, раз уж она знает, — сказала охотница.              Гермиона фыркнула:              — Ты была там, Аталанта, — сказала она: — Ей на него наплевать, — с укором в голосе сказала Гермиона.              Аталанта пропустила оскорбление мимо ушей, потому что была там и знает, как её богиня выглядела со стороны:              — Я бы не сказала, Гермиона, что-то… изменилось между ними, — Львица задумалась над тем, что она видела перед вратами: — Не знаю, что именно, но я уверена, что что-то произошло внутри Врат.              Гермиона посмотрела на охотницу с любопытством в глазах:              — Какие Врата? — спросила она.              Аталанта заморгала, она не знала, что Гарри не рассказал об этом своим друзьям:              — Ну, видишь ли… — Аталанта начала рассказывать о странных вратах, которые они с Гарри нашли под школой.              Рон Уизли, башня Гриффиндора.              Рон не знал, что делать: если он передвинет свою ладью, чтобы заманить короля в ловушку, конь просто заберет её. Его королева ничем не могла помочь, так как зажата слонами противника, его кони были бесполезны в этой игре, они сеяли хаос в рядах противника, но не годились для решения подобных проблем. Больше всего его беспокоила вражеская королева — она ещё не сделала ни одного хода, и Рон не мог даже предположить, что она сделает, потому что кто может предположить, что сделает Бог?              Поэтому Рон просто вздохнул и передвинул своего слона, чтобы защитить короля, единственное, что он мог сделать, — это поддержать Гарри. И это злило, он не мог помочь другу, когда тот метался в своей постели поздно ночью, и крики, которые, как он знает, раздаются в конце кошмаров, никогда не исчезали от заглушающих чар, которые он накладывал перед сном. Он просто надеялся, что, когда вражеская королева сдвинется с места, это изменит ход игры в его пользу, потому что, если этого не произойдет, он не знает, что можно сделать, чтобы выиграть партию.