Осколки близнецов

      Было холодно.       Не той живой прохладой, что обещает рассвет, а абсолютным, неподвижным холодом небытия. В голове — ни единой мысли. Только пустота. Безграничная, вязкая, как деготь, заполняющая собой каждую трещину сознания.       Но в этой пустоте не было тишины. Наоборот — она гудела. Гул тысячи неупокоенных душ сливался в бесконечный, сводящий с ума рокот.       Голоса сплетались в полотно боли и безысходности. Одни стенали, твердя, что их пребывание здесь — ошибка. Другие проклинали живых, рычали, как загнанные звери, пытаясь вырваться обратно. Кто-то звал по имени. Кто-то рыдал, давно забыв причину своих слез.       Вэй Усянь был одним из них. И в то же время — никем.       Он не сопротивлялся. Он не цеплялся за призрачные берега памяти. Он встретил свой конец с той самой мирной, едва заметной улыбкой, с которой падал в бездну Безночного города. Если таков итог пути — зачем бороться?       Здесь время текло иначе. Оно не шло вперед, а закручивалось тяжелыми кольцами, как кровь в стоячей воде. Сколько он здесь? Часы? Годы? Столетия? Это не имело значения. Он смиренно ждал, когда его сущность окончательно растворится, когда последняя крупица «Вэй Ина» рассыплется пеплом в круге перерождения.       Но кто-то не позволил ему исчезнуть. На краю сознания, сквозь монотонный гул мертвецов, прорвался голос. Глухой, рваный, сорванный до хрипа, будто человек кричал часами, сдирая горло в кровь. В этом голосе теплилось нечто иное — искра жизни, слабая, как затухающий уголек, но невыносимо яркая для этого царства теней.       Слова ударили по ушам, как удары ритуального гонга:       — Да станет кровь моя посредником… рука — кистью… душа — расплатой… тело — сосудом…       Вэй Усянь хотел закрыться. Хотел оттолкнуть этот навязчивый звук. Ему не нужно было тело. Ему не нужна была кровь.       — Этот смертный просит о снисхождении… дабы вернуть дух к жизни… Явись и исполни мой наказ! С почтением приветствую Старейшину Илин — Вэй Усяня!       Имя ударило в грудь, как стальной болт.       Мир треснул.       Перед глазами вспыхнули обрывки, острые, как осколки зеркала: Грозовое небо над горой Луаньцзан. Алая, безумная луна. Кости, хрустящие под сапогами. Кровь — её было так много, что казалось, само небо плачет красным. Белая шёлковая лента, вываренная в крови до черноты… Цзян Чэн, прижимающий к себе неподвижное тело Шицзе.       Шицзе…       Его сердце, которого больше не было, сжалось от боли. Но сквозь этот знакомый образ пробивался другой. Странный. Неправильный. Он видел белые полотна. Слишком много белого. Будто кто-то пролил серебро на поле боя. Кто это? Почему в его памяти рядом с Шицзе стоит другая тень? Тень, с таким похожим на его собственное, лицом…       «Уходи…» — шепнула память. И образ «белого близнеца» рассыпался, вытесненный привычной тьмой. Смерть милосердна — она забрала то, что он не мог вынести.       Тишина, ставшая его сутью, взорвалась. С хрустом, как ломающийся под ногами лед, мир вернул себе краски и запахи.       Вэй Усянь вдохнул.       Первый глоток воздуха за тринадцать лет. Гнилого, спертого, пропахшего благовониями и застарелой мочой… но живого.