Проси ещё, Московский

Сᴧᴏʙᴀ ɜᴀᴋᴏнчиᴧиᴄь, ᴧᴇᴦᴋᴏ Оᴄᴛᴀᴧᴀᴄь ᴨуᴄᴛᴏᴛᴀ Мы ᴨᴩᴏдᴏᴧжᴀᴇʍ ᴩᴀɜᴦᴏʙᴏᴩ Пᴩᴏᴄи ᴇщё, у Бᴏᴦᴀ ᴇᴄᴛь ᴄᴏʙᴄᴇʍ дᴩуᴦᴀя ᴋᴩᴀᴄᴏᴛᴀ И нᴇбᴏ ᴏᴋнᴀʍи ʙᴏ дʙᴏᴩ Ужᴇ ᴛᴇʍнᴏ, нᴀ ᴨᴩᴏʙᴏдᴀх ɜʙᴇниᴛ ʙᴄᴇᴧᴇннᴀя, ᴄᴛᴩᴇʍяᴄь Пᴩᴏᴄи ᴇщё, ᴄᴋᴀжи ᴇʍу, чᴛᴏ я нᴇ ʙ ᴄиᴧᴀх уᴄᴛᴏяᴛь Нᴀ ϶ᴛᴏʍ ɯᴀᴩᴇ и дᴇᴩжᴀᴛь ᴛᴇбя ʙнуᴛᴩи — Проси ещё, Московский, проси ещё, у Бога есть другая красота! Ты же всегда на него надеешься! А где был твой Бог в то время, как мои люди, бледные и болезненно худые, стонав, истекали кровью под одной из церквей? У Шуры были слёзы на глазах. Как бы сильны не были его таблетки, внутри осталось что-то. Чувства? Нет… От чувств осталось что-то прогнившее, протухшее, словно молоко. И оно непригодно даже для того, чтобы сделать из него творог или пустить в тесто блинов или пышек. Славных петербургских пышек… Где теперь Петербург? А, или как ты там говоришь, Ленинград? Да к чёрту твоего Ленина, к чёрту всю Советскую власть, к чёрту этот ёбаный век, пропитанный лишь кровью, перемешанной с гноем и слезами! К чёрту, к чёрту, к чёрту! Московский стоял в смятениях. Он не мог предать сейчас себя, свои идеалы, своего Бога ради каких-то убеждений Саши. Его гордость стояла за каменной стеной. Имя «Шура» он называть резко отказывался, оно совершенно не подходило ему. Он помнил его возвышенным, величественным, стоявшим с прямой спиной, даже когда под пальто подкашиваются ноги. В стойке Романов был ему примером. Он был понятием эстетики, он был понятием утончённости, аристократизм, построенный на болоте (о, как же всё-таки Миша гордился тем, что в его стране нашёлся человек, построивший столицу дворцов на простом болоте!) тёк в его венах. Что же текло по венам сейчас? Ониевое соединение, в котором ион водорода из кислоты образует комплексный катион с другой молекулой. Углерод, водород, кислород и азот. Диацетилморфин. И ни одного возвышенного, привычно Александру литературного слова, лишь заумные душные термины, которые совершенно не шли к лицу Романову. Он их и не использовал. Он говорил «герыч», даже не заменяя на полное название, да куда уж, даже не старясь сделать его более мягким, заменив на то же «дурь». Что Московскому оставалось? Молиться? У Бога и вправду есть совсем другая красота… И небо, окнами во двор. А на самом деле, ну вдруг? Вдруг он докричится, достанется до него. Или окажется, что в этот раз Миша — один, кто сможет этот танец танцевать? Москва взглянул на Сашу. Тот стоял, завёрнутый в штору, словно в плед, и выглядел совершенно безумно с расширенными зрачками, совершенно неправильно. Во что превратилось культурная столица? В столицу наркоты? Какой это удар по Московскому, какой удар по всей стране. — Попрошу конечно. Ещё скажу, что я не в силах устоять на этом шаре и держать тебя внутри. За окном усилилась метель. Февраль не давал покоя ни на день. Серые глаза, о Господи, единственное, что узнавал в нём Миша — его глаза сверкнули злобно и обиженно. А через секунды, продлившиеся так долго, что, по ощущениям, вместо них прошлась огромная армия из солдат тишины и напряжения, он усмехнулся. Гордость Московского стояла за кирпичной стеной. — Проси ещё, мне недостаточно оставшихся вершин. — Какие вершины, Саша? Он демонстративно не отзывалася и даже развернулся, идя на кухню. Кирпичик двинулся. — Романов Александр Петрович! Саша! Саша, выслушай меня! Он не согласен был называть его Шурой. Ни за что и никогда. — Слушай сюда… — Да что тебя слушать?! — вскричал Думский, развернувшись и ударив руками об стол. Голубые с проблеском красного и серые глаза одновременно медленно посмотрели туда. На нём лежал нож. Нож, по которому Питер на эмоциях не посмотрев долбанул рукой. Всунутый лезвием в ладонь, и черт знает, насколько глубоко. Представлять было страшно. *** И будᴇᴛ ᴄнᴇжныʍ ᴨᴏᴋᴩыʙᴀᴧᴏʍ Обᴏᴩᴀчиʙᴀᴛь ʙ ᴄᴀду Чужих бᴏᴦᴏʙ, и ᴛы ᴨᴩидᴇɯь ᴛудᴀ ᴦᴩуᴄᴛиᴛь. Пᴩᴏᴄи ᴇщᴇ, нᴀʍ ᴏчᴇнь ʍᴀᴧᴏ Тᴇх ᴋнижных ᴨᴏᴧᴏᴋ нᴀд ᴛᴏбᴏй, Нᴇʙᴇᴩᴏяᴛнᴏᴦᴏ ʙᴩᴀнья, Пᴩᴏᴄи ᴇщᴇ, быᴛь ʍᴏжᴇᴛ ʙ ϶ᴛᴏᴛ ᴩᴀɜ ᴏᴋᴀжᴇᴛᴄя, чᴛᴏ я Один, ᴋᴛᴏ ᴄʍᴏжᴇᴛ ϶ᴛᴏᴛ ᴛᴀнᴇц ᴛᴀнцᴇʙᴀᴛь. Они провели в тишине следующее время. И вновь стояли на кухне, с моргающей лампочкой, которая так бесила Мишу. Он обработал Питеру руку, как смог, замотал, и оставалось лишь ждать скорую. — Прости меня… — Проси ещё. Московский с проблеском в глазах глянул на Сашу. Они оба знали, чего он хотел. Москва медленно опустился на колени, приобнимая ноги Р̶о̶м̶а̶н̶о̶в̶а̶ Думского. Миша начал молиться, зажмурившись. Какой же грех он совершал, молясь именно так. Но разве не должно быть без разницы Всевышнему, как к нему обращаются за помощью, когда делают это? Московский слегка улыбнулся, глядя в любимые серые глаза. Пусть они никогда не потухнут, он сделает всё, чтобы их зажечь и чтобы они горели долго самым счастливым блеском, который себе только может позволить вторая столица. А столицы в счастье себе позволяют ой как мало. Метель не успокаивалась. На окне замёрзла вода, в самом же стекле показались красно-синие огни. Через время послышался звонок в дверь, но они ещё несколько секунд не спешили открывать. И эти секунды ощущались долго, так, словно один человек медленно и верно шёл к сердцу другого. Вᴏдᴀ ɜᴀʍёᴩɜᴧᴀ нᴀ ᴏᴋнᴇ, и ʍы ни ᴋᴀᴨᴧи нᴇ ᴄᴨᴇɯиʍ Зʙᴇняᴛ ᴛᴩᴀʍʙᴀи, ᴧиɸᴛ нᴀ ϶ᴛᴀжᴇ Пᴩᴏᴄи ᴇщё, нᴀʍ нᴇдᴏᴄᴛᴀᴛᴏчнᴏ ᴏᴄᴛᴀʙɯихᴄя ʙᴇᴩɯин Пᴇᴩᴇɜиʍуᴇʍ и нᴇ ᴄᴨуᴄᴛиʍᴄя ужᴇ Здᴇᴄь нᴇᴛ дᴩуᴦᴏᴦᴏ ᴏдᴇяᴧᴀ, я ᴄᴛᴏю ʙ ᴏбъяᴛьях ɯᴛᴏᴩы Пᴩᴏᴄи ᴇщё, нᴀʍ нᴇ хʙᴀᴛиᴧᴏ ϶ᴛᴏй жиɜни ни нᴀ чᴛᴏ Пᴩᴏᴄи ᴇщё, ᴨᴩᴏᴄи ᴇщё, ᴨᴩᴏᴄи ᴇщё!