Камни и кости

То, что я не играю, не значит, что я не в игре.

Камни, камни и кости, камни и кости ко мне.

Idst – Сын мой, идём со мной

      На фото в новом паспорте был почти красивым — с заострившимися под ветром скулами и взглядом исподлобья. Сержант шутил, мол, фотка красивая, значит, паспорт точно поддельный. Это потом Олег узнал, что новая личность — не прикрытие, а необходимый этап перед стиранием основной. Чтобы адаптация прошла легче.       Еще когда вербовали, это уже под Алеппо, провели что-то типа экскурсии по тренировочной базе. Сразу на входе — стенд с табличкой «В память о погибших за Родину», многочисленные почти одинаковые фотографии и внизу — ряд пустых рамок. Олег тогда, помнится, высказался вслух, что это самая хреновая реклама спецконтракта: «они все умерли, и вот место для тебя». На что ему снисходительно объяснили, что смерть отныне — верный спутник, почти друг. Тогда он решил, что это глупый пафос, вроде того, которым в армии пичкал политрук. За те деньги, что им теперь платили, пожалуй, имели право.       Было еще много странностей. Запрет на письма. Запрет на личные вещи. Запрет на мобильные телефоны, кроме служебных, выдаваемых на миссии. «Заполните эти документы, чтобы в особых случаях мы могли передать информацию вашим близким. Впишите их имена и контакты». И свободного места в поле слишком много для одного имени и одного адреса. Он у Сережи очень простой — «Башня Vmeste, до востребования». Олег смотрит на оставшееся место отстраненно: никогда у него не было большой семьи или толпы друзей, и вроде как никогда он об этом особо не переживал, чего грузиться сейчас?       Итак, сначала поддельная личность. Воронов Александр Викторович. На Александра он не очень-то походил. Впрочем, пустынникам должно быть плевать. Условно-русские имя-фамилия, условно русская морда, пусть и загоревшая до черноты. О потерянной национальной идентичности он не грустил тем более. Тосковал бы по кулону, отцовскому подарку, но его — удивительная удача — до сих пор удавалось прятать по карманам и под форменной курткой, хотя все личные вещи у них отобрали еще в первый день на базе.       А что до имени… Надолго оно не задержалось. Схему ему потом Шулер рассказал. Ну, как рассказал, — он был не очень-то разговорчив.       И о себе не говорил ничего вообще. Про других Олег хоть что-то знал. Настоящее имя. Родной город. Группу крови. О Шулере, которого приставили к их отряду кем-то вроде куратора, не было известно ничего.       На базе было строго запрещено болтать о прошлом. Это подавалось под соусом «время оторваться от мамкиной юбки, сопляки». Поэтому болтали они много и часто — в нарядах, караулах, на кухне. Приукрашивали, ловили друга на нестыковках, хвастали шрамами. Шулер всегда возникал из ниоткуда, со сведенными бровями наблюдал, как они давятся от смеха. Дожидался, когда они заметят его и умолкнут, как-то грустно, казалось Олегу, улыбался. И уходил, оставляя за собой гнетущую тишину, которую торопились нарушить натянутым смешком.       А потом Олег умер, и стало несмешно.       Пришел в себя в лазарете, как будто целый, но странно занемевший. Попытался поднять руку — над головой звякнуло колесико капельницы. Онемение пошло выше, он задохнулся, в глазах потемнело.       Шулер зашёл на другой день после обеда (пресные вареные овощи, отварная кукуруза, кусок хлеба), когда Олег дремал. Сел на край его кровати, при виде капельницы поджал губы.       Олег наблюдал за ним из-под полуприкрытых век. Шулер слегка покачивался вперед-назад. Олег уже успел узнать — это он нервничает. Шулер сказал в пустоту перед собой, не глядя на койку.       — Разрабатывай руки. П-пальцы. Чем быстрее восстановишь моторику, тем быстрее им придется… вернуть тебя в строй. Остальные еще долго пролежат в отключке, но ты не должен. Они пытаются тебя парализовать. Сопротивляйся.       Если бы Олег не был так слаб, он бы понимающе рассмеялся. Начальство здесь все называли просто «они». «Они» были вездесущими. Военные командиры, старшие врачи, даже завхоз на складе был из «них» — тех, кто всё знает. Тех, кто может приказать — и ты не имеешь права ослушаться. И Шулеру тоже приходится ходить перед ними по струнке. Даже странно, что его сюда пустили.       Похоже, что-то из этого он все же сказал вслух — горло засаднило. Шулер повернул голову, впервые за всё время посмотрел на Олега в упор. Олег оцепенел сильнее, чем от лекарств. Прежде Шулер никогда не смотрел так зло и пронзительно. Обычно всегда поверх, куда-то в точку между бровей. И еще он прежде не заикался.       — Бледный, как призрак. Что они тебе… а, ладно.       Поднялся и ушел.       В лазарете никто из врачей не обращался к Олегу по имени, не называли даже по поддельному. Если и окликали его, то только безликим «рядовой». И хотя он честно разрабатывал закостеневшие руки, Шулер больше не заходил, до самого «выздоровления» (теперь, оглядываясь назад, он ставил это слово в кавычки).       По ночам он потихоньку выбирался из палатки (на посту стояли его же сослуживцы, у которых можно было угоститься куревом). Просто смотрел на чужие звезды и трепал за ушами приблудившегося пса. Безымянный и тощий, бабушка таких называла «кабысдох», охотно принимал и ласку, и половинки галет, и каждую ночь верно ждал Олега у палатки. Имени Олег ему не давал, чтобы не привыкнуть. Теперь они были оба безымянные.

***

Я соберу безотцовских блудных сынов поколенья.

Я соберу их всех и буду просить на коленях:

Сын мой, идем со мной.

Сын мой, идем домой.

Idst – Сын мой, идём со мной

      — Я сам их вгружу. Я эту политпропаганду с любого места могу долбить. Статья 24, пункт 5 «Обращение с военнопленными»: «Права и обязанности связного, переводчика и иных контактирующих лиц», бла-бла-бла. Вот я буду иным контактирующим лицом. Продолжу их курировать до первых миссий, — Шулер разливался соловьем, глядя поверх скучающего командира. Последние пару минут тот отстраненно кивал, так что вопрос можно было считать решенным.       Он репетировал перед зеркалом, чтобы голос не сорвался. В последнее время начал сдавать. Скоро они догадаются, что он больше не держит планку. Таким, как он, пенсия положена не была, и Шулер это понимал даже слишком хорошо. Жалко было только последний молодняк, набрали совсем зеленых, чуть не из срочников. И в расход пустили слишком быстро, и выживших накачали седативными так, что они не только прошлую миссию — мать родную должны были забыть (возможно, в этом и был план).       И среди них всех — жалко было сильнее одного мальчишку. Напомнил ему кое-кого. Они, должно быть, ровесники…       Получил свое разрешение участвовать в подготовке. Кажется, и позволили ему это только потому, что сами поняли — продолбались с молодняком, надо было брать ребят постарше, из опытных контрактников. Понадеялись, что дети будут послушнее, а они оказались дикими, своевольными. Их предстояло их сломать — или, в случае Шулера, успешно отчитаться о результатах.       Лазаретные мыши вопросов не задавали вовсе. Пришел от начальства, хочешь сам возиться с установкой трекеров — да пожалуйста, нам работы меньше.       Олег при виде него сначала обрадованно подался навстречу — какой же все-таки молодой пес, совсем как… — а увидев в его руках футляр, напрягся.       — Это трекер, — объяснил Шулер, — вживляется в плечо, позволяет отслеживать и направлять отряд на миссиях. Не волнуйся, там сложная защита от пеленгаторов, занимались с… спецы.       Ну вот, замкнуло связки опять.       — Не дергайся, это быстро. Сделаю укольчик, и будешь досыпать.       По сузившимся зрачкам Шулер понял, что дело не в страхе.       — Кстати, не советую пытаться от него избавиться.       Олег упрямо мотнул головой, отодвигаясь как можно дальше, словно это и правда могло его спасти. Шулер устало вздохнул. Крепко взял Олега за запястье, не давая вырваться. Прижал его пальцы к своему плечу. Знал, что Олег ощутит края шрама. Отпустил его руку и задрал свой рукав, показывая клеймо выше метки с цифрами.       — Так они тоже умеют делать. С теми, кто не соглашается на обычную процедуру.       — И после этого я уже не выберусь отсюда незаметно и по-хорошему, — пробормотал Олег, не глядя на него.       — Открою тебе секрет — незаметно и по-хорошему ты не выберешься в любом случае, если вдруг собирался.       Шулер впервые позволил себе язвительность. До чего же наивный мальчишка.       — И никто. Ни ты, ни я, ни ребята из твоего отряда.       — А ты хотел бы? — Олег в очередной раз ошарашил его своей прямотой. Шулер отложил футляр, снова садясь на койку рядом. Ничего не ответил, и молчание сказало больше, чем слова. — У меня было много времени слушать. Здесь тонкий полог. Они говорили о тебе.       Олег вряд ли мог сообщить ему что-то новое, но Шулер ощутил благодарность за попытку. Голос Олега тем временем зазвенел, выдавая волнение.       — Что от тебя надо избавиться. Когда мы закончим подготовку. Ты меня торопил с восстановлением, зачем? Почему не тянул время? Знаешь, как выбраться, и не хочешь, чтобы об этом узнали они?       Шулер посмотрел на него с привычной чуть грустной улыбкой. Он не ошибся в этом парне. Хоть в ком-то он не ошибся за последнее время.       — Хотел, чтобы мы поговорили. Ты слышал вертолет, когда лежал здесь? Он летает до Эль-Камышлы раз в две недели, доставляет людей и грузы. Пилоту бывает нужен морфин… чаще, чем обычным людям.       Олег нахмурился, а потом медленно кивнул.       — А тебе это зачем? Что попросишь взамен? — Всё ещё недоверчиво. И правильно.       Шулер медлил. Не скажешь же: «ты напомнил мне мальчишку, которому я сломал жизнь. Ты мое искупление вины, которую не искупить никогда».       — Сделать пару вещей, когда выберешься. Завершить мои дела. Убивать никого не потребуется, если ты об этом волнуешься.       Олег кивнул снова.       — А трекер?       — Смотри сюда.       Шулер поставил футляр на тумбочку и открыл его. В левом отсеке лежал шприц-пистолет, в правом — россыпь крошечных, ртутно блестящих капсул. Грубые пальцы неожиданно ловко подхватили одну. Он повозился с пинцетом, пока не раскрутил капсулу, оказавшуюся полой.       — Видишь?       — Она пустая, — Олег внимательно рассмотрел капсулу из рук Шулера.       — Мхм. Болванка. Это для тебя. А трекер… — Шулер взял другую капсулу, — куда бы его, чтобы всегда при тебе…       Олег задумался, а потом с явной неохотой вытащил из-под матраса…       — Да как ты ухитряешься это прятать? — Шулер вытаращился на кулон с клыком, — я думал, это только мой талант.       — Это не всё, — Олег ухмыльнулся. Крутанул кулон в ладони, явно привычным движением, и отвинтил клык.       Он оказался полым: Шулер заметил внутри свернутую бумажку и что-то блестящее — ампулу с цианидом? Да сколько удачи у этого парня! — но Олег тут же сжал содержимое в ладони.       — Да не отниму я, — по-отечески пожурил Шулер и передал зажатую пинцетом капсулу с трекером, — прячь. И подставляй плечо, вживим тебе пустышку.       — Это обязательно? — Олег скривился, завинчивая клык обратно и пряча кулон на прежнее место.       — Они проверят, — кивнул Шулер и не удержался от подначки, — только не говори, что боишься иголок!       На клеймение он не пришел. Просто не смог бы, вмешался, выдал себя. Рутинную на этой службе процедуру провели плохо, у Олега загноилась рука, и Шулер снова проводил вечера в лазарете и снова объяснял начальству, что это для дела.       Не обманул, действительно вгружал «политпропаганду». Читал наизусть, монотонно и медленно, как колыбельную, и будто правда действовало: Олег замирал, вслушивался, переставал метаться по постели, сбивая повязку. Не засыпал, а как будто погружался в транс. Шулеру эта новообретенная способность нравилась. Голос был его слабым местом до последнего. Но в отряде мертвецов смогли сломать и это. Отряд вылепил из него идеальную машину. И из щенка вылепит.       Лихорадка отпускала медленно. Шулер пользовался случаем быть рядом, снова «контролировать процесс», не гнушался давить, мол, вы же не хотите, чтобы срослось криво и пришлось всё делать заново? Мне казалось, мы ограничены во времени…       — Расскажи мне что-нибудь, — тихо попросил Олег одним вечером. Он приходил в себя ненадолго, урывками, и Шулер не мог продлить это время, как ни пытался.       — Что рассказать, малой?       — Как мы выжили… тогда, на первой миссии? Мне казалось, нас всех убьют, но кто-то нас вытащил. Ты все знаешь, Шулер. Расскажи.       Шулер покачал головой. Хотел быть снисходительным, но не получалось.       — Ты еще не понял? Смерть была обязательной частью миссии. Читай мелкий шрифт.       Олег попытался подняться, зашипел что-то обличительное, но тут же без сил опустился обратно на подушку.       — Я доверял тебе. Я свалю все равно, и ты это знаешь, — он сказал это едва слышно. Шулер видел, как шевельнулись губы.       «Я на это надеюсь, малой».       Его забрали, едва рубец перестал кровить. Шулер пришел к вечеру, чтобы привычно провести ночь на соседней койке, но его уже не было. Всю ночь он слушал, как воет у порога пес — сипло и безнадежно.

***

“Смерть мальчика значит лишь то,

Что скоро родится мужчина”, –

так говорил нам он, слюнявясь от адреналина.

Idst – Сын мой, идём со мной

      Снова они видятся только через полгода, когда отряду дают передышку. Здесь, на базе, из всей нагрузки — караулы и дежурства. Шулер видит Олега издалека и поначалу даже не узнает. Тот не обращает на него внимание вовсе, даже ухом не ведет. Шулер опускает голову и уходит к себе — за это время он окончательно перевелся в лазарет, подальше от всепроникающего взгляда начальства. Лазарет дал ему доступ к морфину и другим подотчетным препаратам — очень манящий доступ, но он пока держится. Так, прибирает к рукам то, что на излете срока годности, и обменивает на услуги разного рода. Глобально обменивать не получается, и Шулер злится, но уже привычно, устало. Смирился с тем, что и правда не выберется отсюда живым.       Он, видно, проклят и вынужден наблюдать — как заострились и застыли его черты, как на лицо легла печать мертвеца. Вот перед ним уже Призрак. Жесткий, смертоносный, готовый, кажется, рассыпаться горстью пыли у тебя на глазах, чтобы возникнуть за спиной и вонзить в нее нож. Знакомая история. Отзывается тихой болью шрам под лопаткой.       А на следующий вечер он вваливается в лазарет, сверкая глазами — смотрится пугающе на обветренном, потемневшем лице.       — Я с караула. До пересменки полчаса. Извлеки из меня эту штуку, — он тыкает пальцем себе в плечо и невозмутимо (но Шулер успевает увидеть, как дернулась щека) хватает футляр хирургического набора, — можешь особо не обезболивать, времени нет.       — Там пустышка, я показывал тебе…       — Я должен быть уверен.       Шулер вздыхает. Конечно. Что значит слово в пустыне.       — Сядь, — устало.       — Это «ладно»? Послушай, у меня есть, я же знаю, что не бесплатно, — тянет из-за пазухи толстую перемотанную пачку, — мне нужно в П… в общем, просто отсюда. Прикроешь?       — Сядь, Олег. И убери это нахрен.       Его заметно дергает. Отвык уже от собственного имени.       — Кулон давай.       С явной неохотой Олег снимает кулон. Шулер забирает его, наматывает шнурок на пальцы.       — Смотри.       Набирает команду в планшете. Разворачивает карту. Мигают точки трекеров.       — На, — Шулер почти грубо сует планшет в его руки, — смотри, как я выйду и вернусь.       Он демонстративно покачивает кулон в пальцах, когда проходит к пологу палатки и выглядывает наружу. Караула действительно нет. На сдобренном окурками пятачке лежит и чешет за ухом приблудная собака. Шулер не решается уточнить, куда делся второй караульный. Возвращается и забирает планшет.       — Убедился? Маячок двигается, когда двигаюсь я. Ты — остаешься невидимым.       — Я ж теперь типа призрак, — у мальчишки совершенно сумасшедше светятся глаза. Шулер тихо вздыхает про себя.       — Так что вскрытие отменяется. Вали уже, куда хотел. А это, — он прячет кулон под рубашку, — побудет у меня. Сберегу.       — Они поймут.       — Не сразу. Тебе как раз хватит.       — Они тебя убьют!       Шулер неопределенно пожимает плечами. Ни да, ни нет. Олег мотает головой.       — Я не могу так! Идем со мной!       Предложение звучит заманчиво, очень заманчиво, но Шулер уже знает, что так не получится. Может, он и надеялся, когда затевал все это, что Олег прикроет его в нужный момент, поможет сбежать. Да только этот план был невыполним с самого начала.       А у мальчишки хотя бы есть шанс. И удача. Ему бы в покер…       Шулер вскидывается.       — Тебе понадобится укрытие на первое время. Есть тихое место. Я его… ну, можно сказать, выкупил. Давно. Дай что-нибудь, напишу адрес и как получить ключи.       Ему стоило бы там и остаться, в знакомых интерьерах, среди пыльных игровых автоматов и потрепанных бильярдных столов. Петербург милосерден. Он всегда дает вторые шансы. В отличие от пустыни, где он уже живой мертвец.       Олег смотрит недоверчиво, исподлобья. Шулер устало вздыхает. Сам же отучал его доверяться. И вот, научил. Хорошая работа, Шулер.       — Прощаться не будем. Просто, надеюсь, больше не увидимся. Передавай привет атлантам. — Закончив писать, Шулер выходит из палатки, чтобы Олег не узнал, бывает ли ему больно.

***

И мы прошли не то, что

Воду, огонь и трубы,

Но пару раз превращались мы

В полуживые трупы.

Idst – Сын мой, идём со мной

      Некоторое время ему везет, и Шулер уже знает, что это ненадолго. Скоро удача отвернется, как это уже бывало. Но пока он исправно носит кулон с собой, наматывает шнурок на запястье и прячет в широкий рукав, как когда-то игральные карты. И не ходит в чайную, чтобы не узнавать новости — ни из телевизора, ни от Олеговых сослуживцев.       А потом его вызывают на разведмиссию, демонстративно игнорируя новую должность военного врача. И Шулер уже знает — на этом всё. От него не требуют сдать оружие, не обыскивают, не читают обличительных речей. Машина с вооруженным водителем, краткий брифинг: уточнить расположение бомбоубежищ, установить маячки, зафиксировать координаты, есть вопросы — никак нет — выполняйте.       Нет там никаких бомбоубежищ. И маячков никаких тоже не будет. В сумке в багажнике — лопата и моток веревки. Если будут милосердны — не заставят самого копать себе могилу. Но может и не будут. Водитель на него не смотрит. Отворачивается, прячет глаза за зеркальными стеклами темных очков, и Шулер видит два своих искаженных отражения на линзах.       Вот и всё. Последние воспоминания — закат в пустыне и два этих пляшущих кривых отражения. Вся жизнь. Он любил ее.       Когда выезжают с базы, водитель смотрит только вперед и на приборы. Отъедет недалеко, может, километров на двадцать, все ещё в безопасной зоне. Это чтобы во время марш-бросков молодняк не наткнулся на подозрительный холмик. Не задавать лишних вопросов они уже, пожалуй, научились, но начальство лишний раз рисковать не хочет.       Шулер бросает косой взгляд на водителя. Интересно, если бы он тогда взял у Олега деньги, сколько стоила бы его жизнь? Это если бы еще смог продать. Палачи здесь получали слишком хорошо. Он бы все равно, конечно, попытался, но сейчас в рукаве не было ни одного козыря.       И ни одной мысли в голове. Только правая нога начала выстукивать нервный такт — в последние минуты проступали старые привычки. Дурацкое, ритмичное, с затертой детской пластинки:             «В последний час, в последний пляс             Пустился Крошка Джон…»       Интересно, начнет ли он заикаться, если заговорит?       Он вспоминает о цианиде в кулоне, и эта мысль вспышкой отзывается в голове. Последний роскошный подарок судьбы. Он уйдет под свою музыку. Станцует последний танец со смертью.       Пальцы левой руки — пригодились таланты амбидекстера — ныряют в рукав и украдкой развинчивают клык. Не удерживают на выбоине, Шулер чувствует кожей прохладное стекло ампулы, скользнувшей к локтю. Не выдержав, он чертыхается, дергает рукой — и тут слышит рёв мотоцикла.       Ему приходится отпихнуть тело в сторону и перехватить руль, когда водитель получает пулю между глаз — сразу после точных трех, пробивших стекло. Мелкие осколки рассекают щеку. Шулер тормозит, чудом не перевернув машину.       — Это… это браво.       — До аэропорта не подбросите? — Олег белозубо скалится, спрыгивая с мотоцикла и открывая водительскую дверь (труп мешком валится ему под ноги), — что пялишься, призрака увидел? Слушай, у тебя есть лопата?       — Т-ты удивишься, но да.       Они копают молча, деловито и сосредоточенно. Шулер не выдерживает первым.       — Малой, — он использует привычное обращение и с ласковым удовольствием наблюдает, как того привычно дергает. Есть еще, чем пробрать. О чем поболтать перед неизбежной смертью, — нам нельзя назад. Можем гнать джип до Телль-Бейдара, если сможем выбраться через блок-посты минтаки. Но потом, даже если избавимся от маячков… Нас найдут все равно. Сначала они убьют тебя, потом меня.       — Знаю, — отмахивается Олег. И ухмыляется снова, мгновенно преображаясь. Улыбается, и улыбка становится похожей на лезвие ножа. Снова Призрак, — я позаботился об этом. Обо всех них. Помоги мне в последний раз, и ты больше никогда меня не увидишь, — говорит это так гордо, как будто это какой-то особый приз. Шулер держит свое мнение при себе, — я оставлю тебе мотоцикл и телефон, доберешься до аэропорта, позвони, сообразим с документами.       Шулер смотрит на него и не верит глазам.       — Деньги? — Он не имеет в виду деньги за его помощь. Знает, сколько берут за новый паспорт в этих краях. Такое не выменяешь на морфин.       — Деньги больше не проблема. Вообще не проблема. Но мне нужна услуга. Я расскажу сейчас, потому что потом не будет времени. Мне нужен Гром.       От неожиданности Шулер роняет лопату. Она со звоном ударяется о камень, и некоторое время этот звон все еще стоит у него в ушах. Поэтому он пропускает основную часть. Ту, где майор полиции (у них там уже полиция?) Игорь Гром посадил за решетку, да еще и психбольницы (о, а это совсем как раньше) некоего Сергея Разумовского, и вот этот Сергей Разумовский Призраку пиздец как дороже его, Шулера, возможного инсульта.       И даже жизни. Потому что когда Шулер говорит «нет» — достаточно твердо и однозначно, — тот невозмутимо направляет на него ствол.       — Я брошу тебя здесь, клянусь. Самое милосердное, что я могу сделать. Это ведь не будет смертью, да, Шулер? Не как со мной? Я доверился тебя однажды, и ты предал меня.       — Не я…       — И я не дам тебе сделать это снова, — говорит складно, как по писаному. Тоже, наверное, репетировал.       Тоже, наверное, не хотел чувствовать боль. Знать, что все немного сложнее, чем «ты предал меня, и я застрелю тебя». Иначе зачем спас?       Шулер подмечает, как едва-едва подрагивает палец на спусковом.       «Стреляй. Докажи себе, что ты вырос и стал сильным, как они того и хотели».       — Не можешь помочь — хотя бы не мешай, — цедит Призрак, — скажешь им, что я озверел и перебил всю базу. Дай что-нибудь, напишу адрес и как получить документы.       И зеркалит тоже складно. Удачливый парень. Шулер его таким вылепил.       Шулер медленно поднимает руку с телефоном. Порванный рукав сползает к плечу, обнажая намотанный на запястье шнурок кулона. Глаза Призрака нехорошо сужаются.       — Скажи им, ты выжил по чистой случайности.       А потом он стреляет.

***

Пульсировал насилием

Каждый день, наконец,

Пока мы не стали сильными,

Как хотел того наш отец.

Idst – Сын мой, идём со мной

      Юра приходит в себя на полу. За окном вопят чайки. Губы кажутся солеными — от близкого залива или?..       — Что вы почувствовали, когда он выстрелил в вас? — Спокойный голос терапевта над головой. Юра не хочет подниматься. Если всех устраивает, что он лежит на полу, пусть так и останется.       — Что я и правда его предал. Я не смог бы его разубедить. И сейчас сам так думаю, — почему он так откровенничает перед этим человеком? Зачем он вообще сюда пришел?       Все-таки решил помешать Призраку, по крайней мере, узнать больше. Едва вернулся в Питер, поднял старые связи. Сперва хотел устроиться в тюремную больницу санитаром, но вскоре понял, что проще прикинуться пациентом. Даже заплатил за прием.       И теперь лежал на полу, ощущая себя разобранным по винтику — почти физически. Добрый доктор нависал над ним, и не было никакого желания как-то уменьшить разницу между ними, сделать его фигуру не такой пугающей.       Юра ведь до последнего не верил, что этот тщедушный человечек владеет каким-то там гипнозом. Ставил на что угодно — на внушаемых пациентов или даже, чем черт не шутит, на восстановленный рецепт «пыли». Она тоже давала подобие гипноза, он помнил это даже слишком хорошо.       Как много он успел разболтать, прежде чем отключился? Диктофон в кармане писал исправно, он сможет выяснить это, когда-если выберется.       Рубинштейн протягивает руку, помогая ему подняться — усаживает на кушетку легко, как куклу.       — То, что вы рассказали, очень поможет мне в работе с некоторыми пациентами. Разумеется, это останется между нами. Но вот что я думаю по поводу вашего случая, — голос мягкий, вкрадчивый, и Юра плывет снова, — если вы хотите, как вы говорили, искупить свой грех, — вам стоит сделать это. Принять аскезу. Конкретный монастырь не посоветую, и в целом, с вашими особенностями, советовал бы держаться подальше от крупных приходов. Но я слышал, в Карелии… Только давайте оставаться на связи. Вы всегда можете прийти ко мне, если станет хуже, — в тонких пальцах появляется визитка, — и вы можете звонить. В любое время.       Юра правда пытается. Год в Карелии проходит почти спокойно. Он посвящает себя молитвам, спокойному созерцанию и молчанию. Держит ружье только для защиты от дикого зверья. Не пытается разыскивать ни младшего Грома, ни Призрака. Снова, как тогда на базе, намеренно оставляет себя вдали от новостей.       Они приходят к нему сами в лице наглой журналистки. Цепляют за сердце. И оставляют на нем незаживающую рану.       — Это вполне себе конкретный человек. Олег Волков.       Наконец, предал по-настоящему. Потому что такая у него роль — быть предателем для всех, кого он любил.       Его голос больше не дрожит. Снова. Потому что теперь он мертвец по-настоящему. И все, что ему нужно сделать после ее ухода — загнать один патрон в патронник.

***

Море пеной лижет берег, шторм утих.

Засыпай, малыш, скорее на руках моих.

“Баю-бай” - “спасибо” на ночном.

“Баю-бай” - за сон.

Idst – Сын мой, идём со мной

      — Красивая могила, Шулер. Повезло, да? С таким видом. Лучше, чем в пустыне, — Призрак скребет ногтями за ухом: зудят непривычно обритые виски, — ты же за мной следил все это время, да? Сам учил не доверять. Я доверял все равно. Даже после… всего. Не мог поверить, что ты заявишься в психушку. Там не было никакой охраны, вообще. Получается, они меня ждали, так? Получается, ты им рассказал. Будь ты жив, начал бы плести что-то про гипноз, да? Только я в это не верю. Я тут навел справки про тебя, Юр. Они и про прошлый раз говорили — гипноз, древний бог, деньги… время идет, методы не меняются, а? Думал, будешь все контролировать, хотел над ними власти? Надо мной?       Молчит некоторое время, задумчиво барабанит пальцами по краю лопаты.       — Я знаешь, почему не пристрелил тебя там? Всё гадал — почему они тебя не пытали, когда поняли, что мой трекер у тебя? Ждал, что ты мне расскажешь. А ты исчез. Совсем исчез. Так что все-таки было в моем кулоне, который ты забрал? Давай сейчас проверим?       Вытаскивает шнурок из-под ворота, развинчивает клык.       — Как в детстве, да, Юр? Игра в шарики. Кручу-верчу, запутать хочу, под каким из стаканов шарик? Оп! — Шарик выскальзывает на ладонь. Он раскручивает и его тоже. Пустой. — Ну, значит…       Лезвие ножа коротко сверкает на солнце, а потом темнеет, обожженное зажигалкой. Призрак коротко дергает щекой, взрезая кожу на предплечье. Второй окровавленный шарик оказывается на чуть подрагивающей ладони рядом с первым. Пальцы скользят, пока он не протирает его краем футболки.       — Шулер ты — и живым был, и мертвым остался… И кто мне теперь разгадает эту загадку, а?       Потускневшие половинки капсулы на ладони тоже раскрываются пустотой.       Закат в четырех тысячах километров отсюда не похож на карельский — ярче, агрессивнее, будто на фотоаппарате выкрутили выдержку на максимум. Впрочем, собаки не различают цветов, и эта конкретная бродячая псина знает лишь то, что за светом наступит тьма, а потом снова будет свет. Несколько раз оборачивается вокруг себя в небольшом укрытии, готовясь ко сну. Чешет лапой за ухом, снова чувствуя под кожей плотный чужеродный комок — старый, давно заживший разрез ноет на перемену погоды. Она поднимает голову к алеющему небу и тихо, сипло скулит.