Математика

— Короче, смотри, — сказал Саша, и Илья послушно повернул голову — на него. Было ясно, что уже точно отчислят, но даже если чудо случится — какой из него инженер? Шансов ноль — и только Саша не хотел с этим соглашаться. — Теперь сокращаешь — и вот твой ответ. Илья моргнул. Саша бросил взгляд на решение и нахмурился. — Что именно непонятно? — Все. — Ладно, давай еще раз. Не то чтобы Илья раньше не знал, что к доте предвзятое отношение. Проблемы не появились из ниоткуда, над ним и раньше смеялись. — Подумайте, у него КиБеРсПоРт, — ухали тетки из деканата, а потом преподы перевирали на парах его же слова. Илья спрашивал у парней, как они с этим справлялись, но то ли другим везло больше, то ли он просто чувствовал обиду острее всех. Жора говорил, что это окей, Саша — что можно уйти на заочку и там будет проще. Егор спокойно закончил еще до того, как подсел. Илья знал, что не вывезет, даже когда закрыл все долги и впервые за долгое время пришел на пару. — Кто же это у нас? Неужели сеньор Чира Джуниор почтил нас своим присутствием? Извините, что без красной дорожки, не ожидали, что снизойдете до скромного матанализа. Он даже тетрадь не достал. Сразу повернулся — и вышел из аудитории. Написал заявление. Забрал документы. Удалился из всех универских чатов. Это случилось как раз после Бирмингема, куда они даже прошли, но были дисквалифицированы из-за виз. Неудачи валились скопом. После ангины горло продолжало гореть (Или ангина была ни при чем?). Другим Илья не сказал. Признался уже потом, когда Жора спросил напрямую и уворачиваться показалось не к месту. Они тогда обсуждали… стратегию? Против кого? Все замолчали, как будто пытались найти правильные слова, и только Саша хмыкнул: — Ну и пошло оно в жопу. Поступишь, куда хотел. После того, сколько времени и усилий Саши Илья похерил, после всех вечеров с разборами тем, после сотен (не меньше!) листков, исписанных милипиздрическими решениями, в которых шестерка была похожа на девять и они обе — на ноль, Саша продолжал в него верить. — Правда, забей, — подхватил Жора вторым, и остальные тоже влились. Только Тимур ничего не сказал. Вечером Саша скинул в телегу чей-то контакт и долго писал. Точки вверху загорались и гасли: «Ты же литру не сдавал? Лидия Борисовна готовила мою сестру к ЕГЭ» «Я спросил номер на всякий» «Спасибо!!!!!🙏», — отправил Илья, но в голове было: кто просил лезть? Дружить с ним было классно, но стеснительно и незрело, никогда вровень, только с позиции младшего брата. Саша воспринимал его всерьез не всерьез, всегда помнил о возрасте, советовал и помогал, но взамен ничего не просил. Дружить с ним было классно — но невзаимно. Что Илья мог предложить — бессмысленные старания? Ответные фото листков, на которых все цифры похожи между собой? Саша шутил, что подарит на Новый год прописи, чтобы наконец его понимать, но неужели правда требовалась инструкция, когда Илья и так уже был на ладони? Той весной он ходил постоянно грустный и не мог ничего объяснить. — Абонент временно недоступен, — предложил свой вариант Егор, который тоже падал в тильт при любой возможности. Он не понимал проблемы, но был рядом издалека. В отличие от Жоры на нем не висели все остальные, и находилось время потыкать Илью, чтобы проверить — жив? — Абонент скорее не абонент. — Тоже бывает. Помолчали. — Ты это, с Тимуром поговори. Он тоже пригрузился после твоего отчисления. — Думаешь, из-за этого? — Может, и нет, но ты поговори все равно. Все шло как-то криво и не лепилось между собой. Простейшие действия, которые раньше он выполнял с лету, стали непосильными, и настраиваться на них приходилось мучительно долго. Как непрекращающаяся головная боль — недостаточно сильная, чтобы принять таблетки, — так ощущался май. Илья продолжал выходить из дома, якобы ездил на пары, продолжал играть в доту, решал вопросы с военкоматом, потому что даже непризывная категория могла доставить проблем, искал репетиторов по ЕГЭ. Чем-то занимался днем, а потом ночами смотрел в потолок, неспособный заснуть от усталости. Чувствовал во тьме гудящие ноги и ноющую боль в шее, изнуряющую тоску. Чувствовал, что проснется назавтра, а все останется ровно таким же, без изменений, и он сам тоже — застрял здесь навсегда. — О, а когда ты приедешь? — уточнил Саша. Выпрямился в кресле и спустил ноги на пол — высшая степень заинтересованности и концентрации. В очках засветился белый гугловский календарь. Илья не планировал приезжать. Целый день в машине с родителями, душное внимание крестной, застольные разговоры, в которых он всегда выходил крайним, брат с женой и детьми — поездки в Питер заканчивались мучительным осознанием собственной ненормальности, непригодности к жизни. Он не вписывался в семейный канон (хорошее образование, нормальная работа, правильная супруга) и в конце концов просто признал себя лишним. Саша смотрел в ожидании ответа, и желтый свет лепил в черноте пятна его лица. Что-то было не так — в том, как он хмурил брови и узкая верхняя губа еще сильнее прятала розовое. — Через неделю. Поживу у крестной несколько дней — и потом на буткемп. — Напиши, когда будет время. Сходим куда-нибудь. — Ага, ок. Напишу. Илья не удержал новость об отчислении до семейного ужина и рассказал прямо на въезде в город — спустя девять часов пути. Папа свернул у заправки, заглушил двигатель и повернулся к нему — синхронно с мамой. И потом они все смертельно переругались между собой. Мама говорила, что надо восстановиться, папа — что не надо молоть чепухи. Они знали другого Илью, словно где-то бродил его доппельгангер и рассказывал о мечте проектировать механизмы, жениться на однокласснице после универа, — врал, врал, врал обо всем, чего у Ильи не было и быть не могло. Мама, повернувшись обратно, махала руками: — А Машеньке это понравится, думаешь? Он не общался с Машей с самого переезда, но идиллическое сочетание «Машенька и Илюшенька» мама настолько любила, что ничего не хотела слышать. Илья выбросил себя из машины в серую летнюю хмарь и пошел в никуда, с одним рюкзаком на плече. Папа что-то кричал, но поток машин сразу перекрыл его голос. Линии дороги, огромные фуры и зеленая трава на обочинах. Ветер сдул челку в глаза. Геопозиция на Яндекс Картах показывала три часа до центра пешком или такси за семьсот рублей. Денег было не жалко, но хотелось спустить куда-то несчастную голодную злость. Отчисление стало спусковым крючком, логичным завершением обмана, но теперь казалось, что надо было высказаться гораздо раньше: бросить документы на стол, по свежим следам объяснить, что он совершенно несчастен, что родители запихнули его в универ, а он сам не возненавидел матан только потому, что просил Сашу о помощи. Илья представлял это — и ощущал мрачное торжество, детское я-умру-и-вы-все-будете-плакать. Накручивал сильней и сильней, пока не похоронил окончательно чувство вины за раздутый скандал. — Ты долбоеб, — сказал Саша, когда услышал, и дал подзатыльник. Он был в чем-то домашнем, в чем никогда не ходил на буткемпе: огромной тонкой футболке без рукавов, растянутых серых спортивках, шаркающих полосатых тапочках на босу ногу. Белый и недовольный, как призрак. — Это еще почему? Илья скрючился на неустойчивой табуретке и обнял колени руками. Саша вернулся к намазыванию булки маслом. — Откуда им знать, как быть родителями? Вручил бутерброд: колбаса лежала криво, немного набок, и масло тоже намазано было не до краев. Илья злился, что это видит, потому что придирчивость и перфекционизм — семейная, родительская черта, а он сам хотел замечать другое. Но и другое он замечал лишь потому, что хотел с Сашей дружить и ловил ответные признаки дружбы с жадностью оголодавшего по вниманию щенка. Илья злился, потому что слова о родительстве воскресили обратно стыд за оставленных в машине маму и папу, истеричные неотвеченные звонки, сообщения с тревожными «Где ты? С тобой все хорошо?» — за то, что чувствовал себя плохим сыном всегда, когда не ругался с ними, и думал, что это они плохие родители, когда был в ссоре. Что Саша мог знать о том, каково приходится младшим детям, если они не могут стать лучше старших? Вечное разочарование. Незапланированная ошибка. — Должны же знать. Зачем было заводить, если не знали? Может, это он был доппельгангером — кривым отражением брата. Киберспорт на месте футбола, проваленный универ, вместо армии — отсрочка по медицинским. Даже внешность — такая же, но другая: ноги-палочки, руки-веточки — незавершенный болванчик с пятнами на лице. — Может, напьемся? — спросил Илья, и Саша вздохнул. — Скажи родителям, что жив и сейчас у меня, а потом — что угодно. Математики больше не было, но Илья продолжал писать. Сначала находил поводы, потом перестал: «Как дела?» — вот и все. Утром отправлял: «Доброе утро», перед сном: «Сладких снов», — время, которое он хотел говорить, неумолимо растягивалось, и было сомнительно и неловко. Если он и навязывался, Саша благородно молчал, отвечал немногословно, но метко. У него случались порой подработки где-то вне киберспорта, и тогда язвительность прорывалась сквозь текст, разрывала установленные границы. — Знаешь, что сказал этот долбоеб? На экзамене, блядь! — Что? Илья не понимал ошибки и знал, что сам мог сказать то же самое, но Саша так горячился, что хотелось его поддержать. — Ебать он лох. — Он лох, да. Сам как? — Норм. И все было правда норм, пока они говорили, но едва лишь свет выключался, внутри гасло тоже. А если он не поступит? Не наберет даже на платку? А если все было зря: ублюдское отчисление, ублюдские репетиторы, ублюдский характер, который не позволял просить иной помощи — и жаждал только внимания, чтобы кто-то был постоянно рядом и отвлекал. — Мне кажется, я на тебя плохо влияю, — сказал Саша посреди катки. — У тебя же завтра литра? Ты говорил, что нужно разобрать Лермонтова. — Я вчера еще, — соврал Илья и удивился тому, как легко это получилось. — Ладно. Ты молодец, что стараешься. Double kill! — Бля, хорош! Это было не так, как с родителями, когда он врал вскользь, мимоходом об одном и другом — об институте, об отчислении. Илья выходил из этой лжи незапятнанным, потому что они заслужили: тем, что засунули в нелюбимый вуз и контролировали каждый шаг, тем, что каждая отвоеванная победа в их деспотии ощущалась триумфом. А Саша, ну, Саша. Илья хотел бы ему признаться, что ничего не смыслит в литературе, что Лидия Борисовна — жуткая строгая бабка, что он даже не верит, что куда-то поступит, и только зря тратит время. Хотелось вывалить все наружу — и чтобы через пробоину в животе прошел ветер и принес перемены. — Ты замолчал. — Да как-то... — Что? Хуево пиздец. И непонятно, что с этим делать. — Тильт. Игра закончилась, но Саша не попрощался, не предложил новую катку, а ждал. — Мы говорили с Тимуром тогда… — начал он, и Илья понял не сразу, что тогда — еще в Питере, когда родители из-за его истерики подняли на уши менеджеров и посадили всех на очко. — М. — Он сказал, что… Да бля. Короче, что мне нужно присматривать за тобой, потому что я единственный, с кем ты нормально из наших общаешься. Илья заморгал. — Он думает, что со мной нужно нянчиться? — Стоп. Задержал дыхание. — Дослушай, окей? Я хочу, чтобы ты знал, что мы общаемся не из-за этого, понял? И если кто-то скажет хуйню или что-то случится, ты всегда можешь прийти ко мне. Даже без повода. Хорошо? — Хорошо? От всего Ильи осталась только пробоина — и нисколько мяса. Дыра с душным горячим воздухом, тяжелое небо перед грозой. Цветные пятна стартового экрана расплывались тем сильнее, чем дольше он смотрел. — Все точно в порядке? Илюх? С Сашей он был каким-то другим, болезненно чувствительным и открытым — доверчивым. И если причина другая… — Какая? Какая причина? Почему ты со мной постоянно возишься, если все считают меня ребенком? — Ты не ребенок. В голосе что-то уязвленно звенело, и Илья снова подумал, что абсолютно его не знает. А сам Саша знает его или, как остальные, просто придумал тиммейта, о котором нужно заботиться и которого приходится во всем направлять? Казалось, будто Саша хочет сказать что-то важное, но не решается, потому что Илья — это Илья. — Понятно. Увидимся на буткемпе. Разговор оставил на языке привкус раздраженного разочарования и не забылся, даже когда они заехали в дом в пригороде чего-то в Сербии и заперлись вечером за традиционным кинопросмотром. — Дай руку, — сказал Саша и сам обхватил ладонь. — Тут не страшно, не ссы. Пальцы были длинные и ледяные. Илья сжал их сразу в обеих руках, чтобы вместить. Он все еще злился, но злиться рядом оказалось гораздо сложнее, чем накручивать себя по ночам. Разговор не клеился, фильм был посредственный и тревожный. Илья приложил ладони друг к другу и поднял брови. — И что, миф про большой палец — правда? — Хочешь проверить? — А ты прямо дашь? Саша ткнул в ребра. — Боишься щекотки? В темной комнате светился только айпад. Илья сполз вниз по подушке в пузырчатом предвкушении чего-то. — Хочешь проверить? Саша прищурился, как когда решал для Ильи задачи, но теперь, казалось, задачей стал сам Илья. За стенкой на кухне кто-то возился с посудой. Слышалось жужжание микроволновки и хлопанье шкафчика. В фильме девушка ругалась с парнем и вот-вот должна была умереть. — Слушай, — сказал Саша и нервным жестом поправил очки. — Я хотел обсудить это лично, не через дискорд. Он улыбнулся криво, на одну сторону. Сначала отдалился. Потом придвинулся. — Подожди, — попросил Илья и дернулся, чтобы поставить планшет на паузу, но не рассчитал угол, и лица оказались ближе, чем он ожидал. Взгляд Саши спустился вниз. В фильме кто-то в кого-то выстрелил и девушка завизжала. Нет, — подумал Илья, — только не так. Чужой выдох скользнул по нижней губе, и Саша сам свободной рукой хлопнул чехлом, отключая звук и экран, подался вперед еще. — Можно? Илья быстро кивнул и закрыл глаза. Ошалелый от того, что они с Сашей прятали, он играл паблики как угашенный, будто все по плечу, нагребал золото, помогал всем, до кого мог дотянуться, чувствовал себя переполненным чистой кипящей энергией и постоянно смеялся. Наедине Саша ловил и сгребал в объятия, не давая крутиться, дожидался, пока Илья свыкнется и размякнет, — и только потом целовал. Они планировали, что будет после буткемпа, когда они в следующий раз встретятся, размечали даты поездок: поездом из Зеленограда в Питер или сначала в Москву, а потом самолет? А потом? У Саши были ответы на все вопросы, а Илья, как всегда, не знал ничего и просто смотрел на Сашу, перехватывал слова изо рта своим ртом, готовился к временному расставанию — не готовый отпустить руку за дверью спальни. Ему казалось, что все сразу все поняли, что по ним видно. Но если бы было видно, кто-то обязательно бы пошутил, а так ребята молчали, даже когда по утрам Саша наливал кофе сначала ему и только потом шел за кружкой себе. Илья был так счастлив, словно будущее не караулило за углом с монтировкой, — потому что входил в это будущее не один. В последний вечер Саша держал особенно крепко, дыхание щекотало затылок. Балансируя на границе со сном, Илья переплел пальцы и потянулся за поцелуем. Они решили, что по ночам будут разбегаться по комнатам, чтобы не сильно палиться, но близость прощания сделала силу договоренностей незначительной. Мягкость подушки, тепло сомкнутых рук, вкус зубной пасты из общей ванной — Саша спрятал его от мира, обернул в комфорт, залил клеем растрескавшееся и затер золотой пудрой поверх. — Не знаю, как теперь буду дома один, — признался Илья. Саша хмыкнул и потерся о висок носом, коснулся края уха губами. — Всего несколько дней, а потом я тебя поймаю. — Поймай сейчас. Будоражащий страх неизвестности, непонимание граней — что в отношениях можно, а что нельзя? Илье хотелось чего-то, что их окончательно закрепит как пару, а Саша не собирался спешить. Спокойно не получалось: что-то горячее и рисковое нуждалось в выплеске, не довольствовалось объятиями и поцелуями. Илья боялся, что время и расстояние откатит все обратно до дружбы, и избалованный вниманием и заботой не был готов делиться. Дружба лишила бы привилегии тела — а без этого Саши ему было бы уже недостаточно. Он перевернулся, чтобы оказаться лицом к лицу, просунул руки под чужую футболку и потянул. Саша усмехнулся, но помогать не стал. — Ты как дорвавшийся до секса подросток. — Только без секса. — А ты прям готов? Илья прикусил язык. — Иди ко мне. Скажи, если захочешь остановиться. Саша развернул его обратно спиной к себе и прижал. Задрал футболку к груди, погладил по ребрам (ему нравилось трогать ребра). — Только говори со мной, ладно? — Ага. Илья напрягся, стараясь расслабиться. Стало застенчиво и смущенно — вдруг, ни с чего. Рука пошла вниз. — Тише, закрой глаза. Все хорошо. Вот так. Он зажмурился. Сжал угол подушки в руках и спрятал в нее лицо. Попытался представить волны — они накатывали призрачно-красные в темноте. Ощущения со всего тела стягивались в живот, формировали яркий светящийся шар. Пальцы на ногах поджались. Ноги согнулись в коленях, и теперь пальцы Саши задевали внутреннюю сторону бедер. — Хочешь снять? — спросил он и одернул край шорт. Илья мелко затряс головой. В аэропорту нельзя было держаться за руки, как в трансфере, и Илья почувствовал расставание еще до окончательного «Пока». Сидел напротив. Грелся в Сашином взгляде. Люди вокруг проходили, как тени. Вот-вот должны были объявить о посадке. Они разлетались разным маршрутом, по городам-противоположностям. Илью уже ждали в Москве родители, Сашу никто не встречал. Их разделяли пять лет, два месяца, восемнадцать дней — 598 километров по прямой и 665 на машине. Через проход Илья протянул на прощание ладонь, и Саша ее пожал своими холодными пальцами, будто они были просто коллеги. — Если вы это перед нами выебываетесь, то надо было меньше сосаться по коридорам. Егор пнул чемодан и ожидающе посмотрел на Илью. Жора ударил того по плечу и заржал. Илья почувствовал, как нагрелись щеки и уши, но Саша поднялся со своего места рывком и обнял. Похлопал по спине на прощание. Обниматься в итоге пришлось со всеми, но от остальных Илья уворачивался, как только мог, и только с Сашей голодно увеличивал площадь касания. Наверное, все по ним было видно — ну и в пизду.