Математика

Это был первый сентябрь, когда Илья не беспокоился об учебе, но время, освободившееся от универа и школы, причиняло больше беспокойства, чем облегчения. В Москве, куда он дважды в неделю ездил на допы, не по-сентябрьски жарило. С каждым днем свет уходил все раньше, и потом вдруг Илья вернулся домой в темноте. Он снял квартиру почти сразу же после буткемпа и еще только обустраивался — так он называл голые стены и нераспечатанные коробки в прихожей. Ждал, когда наконец-то приедет Саша и поможет все разобрать, — но Саша не приезжал. Встречаться на расстоянии оказалось гораздо сложнее, чем можно было подумать, и иногда Илья сидел перед чатом с зависшими над клавиатурой руками и не знал, что написать. Внутри тревожно гудело. Страх показаться навязчивым, не беспокоивший ранее, прогрыз нору в голове и время от времени показывался на поверхность, даже когда в остальном все было хорошо. Саша отчитывал, если он пропускал еду или тренировки — репетитора по английскому пришлось поменять из-за опозданий; вздыхал, когда Илья жаловался, что не вывозит. Если бы не периодические «Я люблю тебя» и «Я по тебе скучаю», можно бы было подумать, что между ними просто такая дружба (почти семейная) — с обещаниями встретиться, но без встреч. Илья вспоминал Сербию и еще Питер, другие места, где чувствовал себя почти счастливым, порывался купить билеты на самолет и улететь к Саше. Боялся и рядом остаться на расстоянии. — Вы в облаках. Лидия Борисовна отложила на стол очки и сжала морщинистые узкие губы. Под ее глазами отчетливо выделялись два припухлых дряблых мешка. Толстая седая коса оборачивала голову как корона. Она выглядела одновременно царственно и увядше — старость была ей не к лицу. — Простите. — Нет, это в целом неплохо. Вы даже выдали несколько умных мыслей, но пока литература дается вам тяжело. Старайтесь больше писать. Лидия Борисовна посмотрела куда-то вовне, сквозь Илью и, может быть, даже сквозь время, вспоминая себя, когда еще не походила на перезимовавший в дачном погребе клубень картошки. Вернулась обратно. Смягчилась. — Вы молоды и влюблены — это то, для чего дана юность. Прямо плохого ничего не случалось, но иногда Илья думал, что им бы не стоило продолжать. Такого будущего он хочет: поезда-самолеты и вечные расставания на вокзалах? Целоваться за дверью посуточно-съемных квартир, не обниматься при всех, провожать в спину тоскливым собачьим взглядом. Ненавидеть проводы. Ненавидеть встречи. Ненавидеть неблизость — и тяжелую сосущую в животе пустоту ожидания. Он не знал, что все окажется сложным настолько, и порой даже не был уверен, что точно влюблен. Поначалу и не был — до хватки на бедрах и языка во рту, оттягивающих волосы пальцев. Носил под левой ключицей невидимую метку тревоги и прятал в воротнике — в Питере Саша оставил их много, уже настоящих, обсыпал все плечи болючими красно-фиолетовыми воспоминаниями. Илья хотел их, выпросил сам, а потом расстроенно трогал, давил, чтобы что-то чувствовать, огорчался тому, как быстро они выцветают, — и Саша смеялся, обещая вырваться и обновить, как только решит какие-то свои вопросы, но вопросы только копились, а время отказывалось обернуться вспять. Они продолжали созваниваться по ночам и иногда почти все время молчали. У Ильи ничего не происходило. У Саши — Саша ему не рассказывал. Скоро их опять должны были собрать на буткемп, и новый менеджер (Илья к нему до сих пор не привык) спрашивал, нужны ли отдельные комнаты — спасибо ему за внимание, но. — Я не справляюсь, — сказал Илья в одну из таких ночей и только потом осознал, что правда так больше не может. — М? — Подготовка к универу, а потом снова учеба, и киберспорт… Мы. — Просто не могу так много держать в голове одновременно. Слишком много ответственности. Я не справляюсь. Саша молчал, а потом выронил: — Ты, правда, очень просел в игре. Илья был благодарен за честность, но ожидая другой ответ — что-то вроде «Мы с этим справимся», — почувствовал себя обманутым и несчастным. Предупредил севшим голосом: — Я не хочу больше разговаривать. И завершил звонок. Саша был первым. Во всем. Первые (условно) долгие отношения, первый (условный) секс, первые глубокие чувства — на излете экзальтации и страданий. Он был первым — и Илья не знал, как реагировать на слова и жесты, которые тот подавал как универсальные знаки любви. Терялся, не в состоянии разобраться, что сам испытывает и что с этим делать. Что допустимо и что нельзя? Их графики сочетались плохо, и иногда Илья оказывался свободнее, навязчивее, чересчур. Пытался заигрывать и отправлял что-то откровенное, чтобы заполучить внимание. Саша был ответственнее и строже, держал свою жизнь под контролем. Если и комментировал, то потом, на поток флирта писал «занят» или ничего не писал вообще. Казалось, — Илья не помнил, как было, когда они не были вместе, — раньше у них получалось лучше. Не так по-тупому. Без «Я люблю тебя» и сопутствующего, но как-то теплее. Даже если на самом деле теплее не было. Он порывался все бросить — снова гуглил билеты в Питер — не хотел писать первым — не мог не отправить мем — широко раскачивал под собой качели, не уверенный на все сто процентов, что это точно не табурет. В ночь перед отъездом, когда Илья наконец заставил себя собрать чемодан, нашлась спизженная у Саши футболка — еще до Питера, тогда, в Сербии. Илья прижался к ней носом — до сих пор пахла Сашей. Все вдруг навалилось и заболело, размазало в тонко скулящую псину. Илья стащил с себя майку и бросил на пол, натянул Сашину. Сфотографировал, сидя у зеркала. Отправил с дебильным: «Помнишь?» Саша сразу же появился в сети. Долго ничего не писал — не то чтобы Илья прям расчитывал. И потом пролился потоком голосовых: «Скучаю по тебе просто пиздец» «А я искал ее» «Хочу тебя прям в этой футболке у себя на кровати. Блядь, ты даже представить себе не можешь» «Блядь, Илюх, ответь мне хоть что-нибудь. Все нормально?» Зачем Саша делал это? Илья нажал на звонок и спустил с бедер штаны. — Как ты хочешь меня? — спросил он, сжимая себя в кулаке. — Расскажи так, чтобы я мог представить. Пожалуйста, будь со мной хоть вот так. — Перевернул бы тебя на живот, целовал, заставил бы выпятить задницу, чтобы ты меня чувствовал. Ты этого хочешь? — Я в твоей футболке. — Да, ты в моей футболке. А я мог бы быть в это время в тебе. Илья шумно вдохнул и пережал у основания член. Закрыл глаза, вслепую ткнул кнопку динамиков. Опустился на пол спиной и небольно ударился о ковер у кровати затылком. — Говори со мной, — попросил Саша. — Ты бы мог быть во мне. Я пробовал. Целых три пальца. — Три недостаточно. — Самому себе неудобно. — Я тебе подарю. Потом. Что-то, чтобы было удобно. Расскажи мне. — Скучал по тебе. Было жарко, и потно, и стыдно. Илья погладил себя под яйцами и спустился ниже. Сжался. Расслабился. Но лезть дальше не стал, вернулся обратно. — Скучал?.. — Просто хотел, чтобы ты. Чтобы быть для тебя готовым. Чтобы быть вместе. — Илюх, — сказал вдруг Саша серьезно, и Илья вздрогнул от страха, что что-то сказал не так. Кончить хотелось невыносимо, — но больше хотелось, чтобы все не закончилось так, только не с членом в руке, не когда он растерян. Если они и расстанутся, Илья хотел сам, чтобы успеть как-то смягчить удар, подстелить соломки, не раздробить от падения кости. — Илюх, — повторил Саша серьезно. — Илюх, блядь, мы уже вместе. Не надо быть для меня готовым, мне все равно. Я вообще думал, что лучше я первый, если у тебя никогда не было. Надо было обсудить это раньше, но я не подумал… — Нет. — Что «нет»? — Я не хочу, чтобы ты был снизу. Я хочу, чтобы ты меня… Илья перевернулся, уперся в предплечье лбом. Коленям было твердо и холодно. Возбуждение спало немного, но горячо накатило опять. — Я хочу, чтобы ты меня… Всегда ли это так ощущалось? На острие, пишущем шарике ручки, крошечной точке — со всех сторон бездонная пропасть — так было всегда? Лермонтов, Пушкин, другие — они все через это прошли, или только он? — Пожалуйста, — попросил Илья, будто Саша одним своим голосом мог все прекратить. Саша тоже шумно дышал в микрофон. — Давай, как тогда, Илюш. Потерпи, пока я не скажу, что можно. От неудобной позы ныли колени. Болела рука, двигаясь под неудобным углом на весу. Это неприятное было даже приятно, на эту усталость он мог отвлекаться, чтобы не думать. Под зажмуренными веками вспыхивало. — Еще немного, — предупредил Саша сдавленно. — Не сжимай челюсти, хорошо? Расслабься. Расслабься, Илюш. Расслабься. Илья честно пытался, но уже мало что понимал. Все, что и получалось собрать в голове, было лишь об одном. Он дрожал и не мог это контролировать. Но разжать челюсти получилось: — Саш-саш-саш! — Давай, можно. Кажется, Илья и впрямь заскулил. Стрельнуло до самых ключиц, перепачкало пол, живот и футболку — футболку, которая после стирки уже больше не будет пахнуть как Саша. И даже без стирки больше не будет пахнуть как он, — а только спермой, потом и одиноким ночным сексом по телефону. Илья свернулся, опустошенный и оглушенный, обмороженный, онемевший. — Я люблю тебя, — сказал Саша, когда его дыхание выровнялось. Наверное, Илью удобно было любить иногда, в моменты вроде таких, а не каждый день, когда он не справлялся со своей жизнью, учебой и тренировками; когда Тимур ругался, что он проебывается — а Саша отмалчивался; когда на все предложения встретиться Саша говорил, что сейчас не может, потому что у него очень много дел. Когда вообще Саша выбирал между всеми делами его? — Да, я тебя тоже. Илья стянул футболку и скомкал. Стер сперму с живота. Потом, подумав, и с пола. Кинул в кучу к грязной своей. Он был липкий и мокрый. Челка мерзко приклеилась к коже. Саша дышал в телефон. — У нас все хорошо? — вдруг спросил он. — В последнее время ты какой-то другой. Если бы не это «другой», Илья бы, может, сказал. Но он не был другим. Просто устал, отчаялся и смирился. Не рассчитал силы заранее и теперь выдохся посреди марафона. — Мне тебя не хватает. Саша хмыкнул, и его голос из тревожного сделался теплым — как будто он даже не понял, что именно Илья пытается ему сообщить. — Я тебя совсем скоро поймаю. Подожди еще чуть-чуть, хорошо? — Илюх, это что за хуйня? Ты нормально играть собираешься? — Я собираюсь уйти из команды. Тимур прислонился к столу, поставил ногу на кресло Никиты, прищурился. Они были одни в игровой, остальные отправились есть. В кухне кто-то опять устроил разборку, и весь первый этаж гудел от несдерживаемых голосов. — Из-за Сани? — Учеба. — Понятно. Что ему было понятно? — Я подозревал. Еще когда ты отчислился. Не знал, что именно выберешь, но был уверен, что родители тебя допекут. — Это мое собственное решение. — Бля, Илюх, давай без вот этой хуйни. Собственное, не собственное — ты это точно решил? Куда поступаешь-то? Запекло. — Илюх, ты чего, ну? Илюх? От Тимура пахло чем-то древесно-прохладным, как средство после бритья, выкуренная до завтрака сигарета, мужские выебистые духи, купленные в дьюти фри. Он успокаивающе погладил Илью по спине, как ни разу не гладил папа. — Все, нормально, чего устроил тут. Хуево, конечно, но так бывает. Давай, жопу в руки. Этот турик хоть доиграй, пока ищем замену, а потом свободен. Как все провернуть — уже с менеджером будешь решать. Команде-то хоть скажи, чтобы не через кого-то узнали. Илья шмыгнул носом. Потер глаза. Отошел. Улыбка вышла неубедительная, но он все равно гордился, что смог. — Отметим Сашин др и тогда расскажу. — Вы только потише там отмечайте и в общих местах поприличнее, а то довыебываетесь и оба вылетите — и из команды, и из страны. Зато, наверное, хоть где-то они наконец будут вместе, — но это Илья уже говорить не стал. Он избегал Сашу ненарочно, просто всегда находился кто-то, с кем он уже обещал поиграть или посмотреть что-то вместе, — к тому же никто не отменял репетиторов и подготовку к ЕГЭ. Дошло до того, что Саша приходил к нему в комнату вечерами и лежал на постели в ожидании, когда Илья закончит с делами. Иногда засыпал. Если происходящее и обижало его, он никак этого не показывал, — и в конце концов Илья и впрямь перестал ребячиться. Замечал ли Саша их разницу в возрасте? Всегда спокойный и деловой — чувствовал ли он, что встречается с бывшим школьником? После окончания универа не было ли ему скучно слушать, как Илья снова готовится поступать и нервничает, что не пройдет? Не думал ли он, что Илья не поймет, если рассказать ему что-то личное и серьезное? Это бы объяснило, почему о тете — и других проблемах в семье Илья узнал из перешептываний Егора и Жоры, а не лично. Подслушанный мельком обрывок сплетни на кухне прояснил больше, чем Саша хоть раз попытался. Удивительно, как, несмотря ни на что, Саша все равно выезжал на соревнования и буткемпы и отказывался проводить вместе одни несчастные выходные — распределение приоритетов очевидно работало не в пользу Ильи. И Илья знал, или думал, что знает, как Саша устало посмотрит и скажет, что это работа, — как он всегда устало смотрел и говорил, если был занят, — и, возможно, предполагалось, что ничем не занят Илья. И вообще. Что угодно, только не докучай. Илья смотрел на щетину на Сашином подбородке. Саша спал. В полутьме можно было только догадываться, что кожа не гладкая, но по ночному поцелую Илья это точно помнил. Саша спал. Илья лежал рядом с ним. Страх остаться на расстоянии даже вблизи оказался не безосновательным — он именно это и чувствовал. Лежал. Рассматривал профиль — не дальше вытянутой руки. Они не расстались, но и как будто больше не были вместе. Ему так казалось. Саша перевернулся и притянул Илью к себе ближе. — Я слышу, как громко ты думаешь. Не знаю, в чем я виноват, но давай обсудим это потом. ‘блю. Каждый раз, когда Саша говорил, что любит его, все выстроенные теории рушились, как карточный домик, и в груди заливало теплом. Но кардинально ничего менялось — любви было недостаточно. Саша пошевелился. — Что-то случилось? — Что могло ночью случиться? — Ты не сказал, что тоже. И не хотел говорить. — Ничего не случилось. Саша сел на постели и включил свет. — Опять не сказал. Что не так? — Тебе не кажется, что это глупо? — Нет, не кажется. Илюш, что случилось? Камень на перепутье, развилка событий в игре, где каждая реплика приведет к своему финалу, — Илья замер, не зная, что делать и какую из правд рассказать: — Я ухожу из команды. — Просто волнуюсь перед ЕГЭ. — Мне кажется, нам надо расстаться, потому что я не вижу смысла в отношениях, которые даже не похожи на отношения, в которых у тебя на меня никогда не хватает времени и внимания и в которых я чувствую себя дискомфортно, потому что мне не нравится всегда быть на последнем месте в твоем списке дел. Бросил взгляд на висевшие на стене часы и вдруг осознал. — Уже твой день рождения. Саша посмотрел на часы и скрестил на груди руки. — Да, с днем рождения меня. Выключил свет и лег, молча повернувшись спиной. — Я люблю тебя, — тихо признался Илья и наклонился поцеловать уголок плеча, прислонился лбом. — Но? — Но иногда это совсем нелегко, и мой мозг додумывает варианты решений, которые я бы совсем не хотел принимать. Саша повернулся к нему. — У меня такое бывает. Иногда совершенно невыносимо терпеть, но я люблю тебя и не хочу это терять. — Я тебя тоже люблю. — Но я больше. — Да, ты больше, но люблю я сильне— Саша поцеловал его, и Илья почти сразу забыл о дурацкой дразнилке, дурацкой щетине, беспокойных дурацких мыслях. Одной лишь любви было недостаточно, но любви, когда Саша был рядом, — вполне. — Я ухожу из команды, — сказал он потом, когда все успокоилось и они лежали голые под одеялом, держась мизинчиками, чтобы не умножать жар. Саша повернул голову и сжал его руку. Замер в ожидании продолжения. — Я просто подумал… Может быть, иногда с играми, действительно, приходит пора расставаться. — Ты очень вырос за этот год. Саша перелег на бок и погладил Илью по щеке. В его взгляде было что-то гордое и печальное. Это Илья мог позволить себе щенячиться и скулить, а Саша всегда ощущался каким-нибудь волком: высоко держал голову, высматривал в небе луну, подтягивал всех до своего уровня — в доте, математике, возрасте. Встанут ли они когда-нибудь вровень, или это уже навсегда? — Вообще не чувствуется. Как был долбоеб, так и остался. Из универа ушел в никуда, из команды — даже не в период решафлов. Саша отрицательно промычал. — Ты перестал обвинять других, что чего-то не можешь, и начал принимать решения сам — это по-взрослому. А какие это решения — черт с ним, потом разберешься. Он же умел говорить все эти вот вещи, но тогда — почему тогда он сказал, что Илья, действительно, стал плохо играть, а не поддержал или хоть как-то не дал понять, что он рядом? Это бы ничего не решило, но все равно тогда было надо это, а вовсе не то. — А ты сам? Чувствуешь себя взрослым? — Никто не чувствует себя взрослым, Илюш, просто потом выбора не остается: ты вырастаешь и принимаешь на себя ответственность за других, заботишься о семье, понимаешь, что близкие не станут волшебным образом идеальными, потому что они тоже люди и не знают, как жить. — Я боюсь не стать твоим первым местом, когда ты сам — мое. Илья спрятал лицо и пробурчал куда-то в подушку, в плечо, желая, чтобы его услышали — и одновременно нет. Саша поцеловал в лоб. — Я бы хотел, чтобы ты научился ставить на первое место себя. Тогда давай расстанемся, — подумал Илья, — ощущая, как перехватывает в грудине, — давай закончим, и я научусь, чтобы ты меня догонял, чтобы ты понял, что именно я для тебя значу, и больше не говорил хуйню. — Ты говорил, что я потом разберусь с решениями, — так вот, это оно. Даже если это сделает меня несчастным, я буду ставить тебя на первое место. Я люблю тебя — это моя любовь. Саша хмыкнул и притянул его ближе. Шумно вдохнул воздух у шеи, щекотно выдохнул на ключицы. — Может, это мне еще предстоит у тебя многому научиться, — наконец сказал он. — Ты временами такой… Засмеялся и не продолжил. Убаюканный его теплотой, Илья и не ждал. Он был рад, что они что-то друг другу сказали, и чувствовал, как тяжелое внутри треснуло и распалось, легло под ноги, раскрошенное в мелкую пыль. Что их ждало? Расстояния, расставания, любовь и ненависть к аэропортам, долгая счастливая жизнь — долгая счастливая жизнь.