Грешник

Мёртвая тишина сгустившимся мраком распласталась на тяжёлых куполах монастыря, змеиными кольцами стекая по белому кирпичу. Оконные арки недобро вытаращили свои пустые, тёмные глазницы, и только в одной из них ещё теплился свет. В крохотной келье огонь свечей неимоверным старанием удерживал пламя на концах фитилей, мерцанием своим освящая икону Спасителя, с трудом удерживая тьму от полного господства. Даже неясного шёпота, едва сотрясающего воздух, хватало, чтобы пламя трепетно всколыхнулось, замерло в небытии и лишь через несколько секунд возродилось вновь, вторя теням, метавшимся по стенам, словно бесы, сливавшиеся в один общий мрак, жадно тянувшимся к хрупкой сгорбленной фигуре. Худой и бледный рясофор устремлял взор в невидимое. Его губы, пересохшие и обветренные, выдавливали слова молитвы, каждое из которых звучало не спасением, но безумием проклятого. Внезапно тени бросили резвиться и застыли, инок замер в исступлении, и по спине его пробежала дрожь. Он крепче сжал крест. Дверь скрипнула, но он не смел обернуться. За окном раздался шорох. — Изыди! — выкрикнул он, стараясь звучать твёрдо и решительно. — Брось, — раздался насмешливый голос, ниоткуда и отовсюду, — твоя дрожь — лишь свидетельство того, что тебе прекрасно известно, но что ты так боишься признать. Молитва, пост и вериги сами по себе тебе не помогут. Громкий, безумный хохот пронёсся по келье тяжёлым приговором. Этот звук, раздирающий слух, обжигал душу монаха, он зашипел от боли, продолжая стоять на коленях, и нагнулся к самому полу. — Падаешь ниц! Ничтожный монашек. Посмотри на меня. Скажи мне, что ты свят! Посмей! В ответ послышалась только возобновлённая горячая молитва. Глумливая насмешка прозвучала теперь уже у самого его уха. Она оставила на коже невыносимое жжение, от чего молитва распалась в устах рясофора, словно песок, и вместо слов он извергал крики, эхом замирающие в пустоте, пока он, раздирая кожу, старался снять неутомимый зуд огненной гиены. Но истинное отвращение охватило его, когда призрак, врезаясь с яростью в основание амигдалы, промолвил тихо и зловеще: — Тебе некуда бежать, Фёдор. Иноку казалось, что свет погаснет вот-вот, унося его в объятия тьмы, к этому зловещему бесплотному духу. Но напротив, тьма сгущалась пугающе долго, тени закручивались в причудливые узоры, окутывая дурманом начинающейся мигрени. Смола греховная, будто зыбкие пески, уносила несчастного на самое дно бескрайней бездны. А темная дымка зла, вязко склеивала уста, так что было не воззвать к Господу. И когда ему показалось, что последний глоток жизни уже ушёл, он услышал, как оконные рамы шумно треснули, как всё убранство монастыря содрогнулось, и звон заполнил стены. Его глаза вдруг закрыли ледяные руки. Пытаясь стряхнуть их, он совершил ошибку — увидел перед собой безрукое туловище, покрытое множественными струпами, глубокими, гниющими и кровоточащими, как у проклятого мученика. Не задержав взгляд на этом безобразии, он облегчённо поднял глаза — и встретился с лицом, поистине красивым, улыбающимся ему благостной улыбкой всех святых, обещающей любовь и покой. Этот ангел теперь не казался изуродованным. Напротив — даже глубокая печаль в глазах только придавала ему ауры божественной красоты. Покои погрузились во тьму, но облик демона, неестественным светом, озарял комнату ярче свеч, подобно дневному солнцу. — Отчего ты не рад мне, милый? — прошептало существо, пока его оторванные конечности снова потянулись к иноку, жалостливо хватаясь за полы его рясы, — Не бойся! У меня благая весть. Я с тобою хоть сейчас под венец! — на мгновение лицо ангела потемнело, на нём появилась тень, которая исказила его черты до уродства, подчеркивая каждую морщину и складку презрения, — Разве ты не хочешь меня? Разве ты не любишь меня? Дивись на меня, дивись на меня, дивись! — тогда руки, что раньше скреблись под ногами, резко схватили монаха и болезненно раздвинули его глазницы, не давая пошевелиться. Вихрь ужаса — тьма полоснула живот ангела, разорвав хрупким стан на части, и на лицо инока, словно чёрные струи, обрушились красные, липкие кишки. Мясо, плесень и разлагающаяся плоть, сливаясь в одну вонючую массу, наполнили пространство. Гнилые внутренности, похожие на обглоданные останки, отбрасывали тяжкие, мерзкие тени, как если бы сама смерть выползла из глубин ада, чтобы высосать жизнь. Их смрад был невыносим — он проникал в каждый угол, проникал и в его тело, разрушая изнутри. Это было не просто разложение, а сама суть нечистоты, превратившаяся в живую тварь, ползущую по стенам, сплетающуюся с туманом, из которого возникал этот адский ужас. Злой дух смеялся за его спиной, и инок знал, что так горько и надрывно смеётся сам Господь — над всем миром, который утратил свою святость. С каждым взглядом, с каждым вдохом трупной гнили, монах чувствовал, как его душа теряет покой. Это было не просто страшно — это было кощунственное мукование, начало ада, где душу поглотит не огонь, а этот отвратительный, всепоглощающий поток тьмы, который изрыгает трупные фрагменты, как невидимая рука, что вырвала всё из его сердца и выставила на всеобщее обозрение. Свод ангелов внезапно затянул протяжную песнь, восславлявшую Господа, но слова этой песни казались незнакомыми, а мелодия — нечестивой. Пересиливая подступающую к горлу тошноту, он вдруг ясно разобрал один голос, который повторял одно и то же, на языке, который был ему единственно знакомым: — Я раскрыл твой величайший секрет. Я узнал твой величайший страх! В тех садах, что ты считал Эдемом! В тех глазах, в которых ты видел себя Богом! — Чего тебе нужно? Чего ты хочешь? — Монах, придя в себя, ответил спокойно, его гордость была несломлена. — Спасти тебя! В этот момент, из клокочущей плоти, прерывая все звуки, вырвалась изящная, нежная и чистая рука, и вскоре перед ним опять возник этот ангельский лик. Легко, будто перышко, притянул к себе монаха и поцеловал его. На следующий день монастырь простился с совсем ещё юным иноком Фёдором. Он покончил с собой в своей келье. Смертельная доза яда остановила его сердце. Лишь позднее стало известно, что почивший был преступником, который украл рясу погибшего в горах монаха братии, недавно принявшего постриг. Он был похож на него внешне, что позволило переодеться в одежду мертвеца, чтобы скрыться от преследования. Преступление же, которое он совершил, было невероятно жестоким. Он убил юношу, Николая, воспитанника на попечении его семьи, сироту разорённого купеческого дома. Говорят, что причиной страшного поступка стала запретная страсть. Подвижники до сих пор слышат, как в тишине ночи кто-то стонет, шепча: «Воззвах ко Господу от тьмы адовой, и не услышал. Я не умер, и живым не остался.»