пока без названия пусть будет

По комнате раздается звон будильника. Юнги слышит, но не реагирует, надеясь на то, что это не его. На носу новогодняя сессия. Конечно, как и обычно она будет проходить только уже после новогодних каникул, ежегодно пожирая всю радость и веселье бесконечными переживаниями. К ней уж точно нужно к ней готовиться, а не беззаботно проводить время в компании друзей. Юнги это знал. Вчера было день рождение Сокджина — его друга детства. Как и подобает в этом возрасте, они устроили “тусовку” из просмотра фильмов и запивания чипсов чаем. Дружно устав от такого насыщенного общения, оба плавно перетекли на свои расстеленные на полу кровати, где и провели остаток праздника, валяясь каждый в своем информационном поле.  — Юнги-я… Твой будильник… Юнги уже старшекурсник, на последнем году в университете искусств. Буквально через полгода он выпустится и его давняя и немного наивная мечта стать великим художником вот-вот исполнится. Наверно, в это же самое время, но ровно через год, он точно уже выпустится и устроится на высокооплачиваемую работу. Сможет сам покупать себе холсты, краски, иногда ходить с друзьями по кафешкам. Все это звучит как свобода. Единственные мысли, которые держат его на плаву после 4х долгих лет бессонных ночей и отсутствия свободного времени и каких-либо сил на заботу о самом себе. На самом деле он считал дни до выпуска.  Будильник на телефоне был победно разблокирован одной стороной заспанного лица. Поспать подольше в единственный выходной оказалось роскошью, недоступной на этой неделе из-за праздника. Нужно было отметить как-нибудь потом. Наверно, после выпуска было бы славно. Похрипев и повозившись на лежанке, выстланной вчера самостоятельно на полу, Юнги также осознал последствия пропущенного сна вдали от его домашнего матраса. Конечно, это уже тот жизненный этап когда удобнее спать у себя дома, в своей кроватке. Поворчать про это пока было некому и из под одеяла показались потягивающиеся руки, опять раздался то ли скрип, то ли зевок и, наконец, вылез сам Юнги. Впереди предстояло прожить опять шесть суровых трудовых будней до следующего единственного и всего лишь номинального выходного. Юнги лениво оглянулся. Сокджин сладко спал, ведь ему на работу только через три часа. В комнате был привычный бардак и за ночь ничего не изменилось. В отличие от Юнги, Сокджин выпустился с чего-то более серьезного, менее задротского и гораздо более презентабельного факультета анализа больших данных. Теперь же может позволить себе и поспать подольше, и за квартиру заплатить самостоятельно.  К сожалению, факультет на котором доучивается Юнги — один из самых жестоких. Когда все выбирали специальность, он, ничуть не унывая, решил пойти за своей мечтой. Пройдя через все пытки выпускного года, успешно подготовив портфолио и сдав вступительные экзамены для поступления, не без слез наконец был зачислен на факультет современного искусства. Теперь же, спустя 4 года он прокручивал свое решение каждое утро снова и снова, напоминая себе про все те муки, что ему пришлось пройти, оказавшись там, где он есть сейчас. Сложно было испытывать благодарность к человеку, чье замученное отражение ты видишь каждое утро в зеркале. Он сплюнул пасту в раковину и закрутил кран. Он в очередной раз напомнил себе, что нужно просто собраться и двигаться дальше. В зеркало прозвучал хриплый голос: “Это был твой выбор, за который тебе пришлось бороться.”  Просыпаться и везти тяжеленную папку с работами в метро в час-пик всегда было лишь только полбеды. Самое сложное это видеть одни и тех же лица, все еще неблизких тебе людей по десять часов каждый день. Всё, начиная с профессоров, заканчивая отношениями между однокурсниками оказалось здесь с первого дня пропитано гонкой на выживание под солнцем арт-сообщества. Кто сегодня окажется уникальнее, изобретательнее, эпатажнее. Каждый день, выходя из дома каждый из присутствующих проводил в дороге по меньшей мере 1.5 часа, а по приезде в студию начиналась борьба непосредственно с работами. В конце концов, то, как ты сражаешься с холстом за право контроля над изображаемым и называется живописью. Такая работа морально истощает, ведь всегда до последнего кажется, что ничего хорошего из этого в любом случае не выйдет. Но нужно продолжать пытаться снова и снова. Каждый день. Юнги старался не думать об этом и со временем рутина поглотила и этот неприятный аспект жизни. В конце концов, только за счет времени в дороге ему удавалось прослушивать весь необходимый материал по учебе.  Интенсивность обучения в самом деле занимала все мысли, мало кто задавался вопросом зачем так пахать. А кто и осмеливался спросить себя — почти сразу же вылетали с курса. Все, кто попал в этот университет, уже сделали свой выбор, в котором ни на секунду нельзя было сомневаться. На лишние вопросы просто не должно было оставаться времени. Так что можно сказать, что здесь учились только те, кто с самого рождения знал, что будет художником. Это же подкрепляла статистика — из 30 первогодок к последнему курсу оставалось стабильно по 5-7 человек, в прямом смысле доживших до конца. И Юнги был среди таких работяг не исключением.  Он, как бы клишированно это не звучало, рисовать начал раньше, чем себя помнит. Тот блокнотик на кольцах формата а5, с черной обложкой. Он хранит его в файлике в тумбочке у стола. Его домашний стол, и без того нагруженный, с трудом можно было бы назвать рабочим. Ни на нем, ни рядом с ним не было свободного места, над которым бы чисто теоретически могла бы производиться та самая работа. Однако похожий беспорядок преследовал его всю юность, школьные годы и, в конце концов, добрался и до студенческих деньков, иногда стихийно кочуя еще и в квартиру Сокджина. Убираться не приходилось, ведь Юнги рисовал часто, много, каждый день. С детства не прекращал ни на день. Он был достоин быть здесь. Не случайно он и сейчас находился в студии, устанавливая новый загрунтованный холст на этюдник. На первых курсах все тридцать человек толпились в этой же самой комнатушке как селедки в банке. Сейчас же, к последним годам, работы становились все масштабнее и монументальнее, а привилегии освободившегося пространства от отчислившихся так и не ощущались.  Его мысли опять вернулись к ночевке. Ничего экстраординарного они не делали, но было уютно. Тихо и весело. Мысль о том, что Сокджин еще спит, на секунду слепила глаза сном и голова Юнги коротко кивнула в неудачной попытке опять заснуть. Глубоко вдохнув, он из последних сил заставил себя открыть глаза. Конечно, тут без вариантов не позавидовать такой беспечной жизни новоиспеченного программиста. Никакие обстоятельства ведь не вынудят его сидеть в холодной и тихой утренней студии, еще нагревающейся теплом от батареи. Сокджин — чистюля, которому не придется замерзшими пальцами перебирать грязные со вчерашнего дня кисточки, натирать новые мозоли при очередной попытке открутить крышку от засохшего тюбика с маслом, подбирать с пола тряпку, которой не повезло стать скипидарной на несколько лет.  Ну зато вопрос о том, кем он станет, когда вырастет, не был таким уж нерешаемым и туманным, как для его одногодок. Некоторые достаточно смелые, после школы брали академ. Кто-то же, не справившись под гнетом родителей, все же поступал в почти случайные университеты и также внезапно отчислялись из них в последующие три месяца. Лишь немногим повезло было угадать с направлением. Сокджин поступил по наитию. Ему нравились видеоигры, он думал, что геймеры и программисты это одно и то же. Что ж, наверно Юнги повезло больше всех. Он всегда точно знал, чего он хочет и как это получить. Он знал, что будет художником с детства, загадывал это при любой возможности, будь это свечки на днерождественском торте или же одинаковое количество часов и минут на циферблате. Он все время осознанно шел к своей цели.  Однако, как и в любой истории, во всем должен быть подвох. Что касается родителей, они, конечно, были совершенно не рады выбору мальчика. Было много разговоров, на ребенка постоянно сыпались разные вопросы по типу “И чем же ты планируешь зарабатывать?”, “Это недостаточно серьезно, ты не думал стать медиком/инженером/экономистом? Ведь у тебя такой блистательный, пытливый ум”. Юнги эти вопросы были не страшны, он точно знал, что найдет на них ответ как только начнет работу. Он в глубине души верил, что на самом деле это все значения не имеет, нужно лишь только поднажать и добиться поддержки, дальше его талант обнаружат и все само собой наладится. По настоящему беспокоил его лишь вопрос, заданный его матерью, в одну из ссор выставляющую его за дверь родительского дома. Так, для устрашения ради. Как это обычно бывает понарошку. “Да кому это все нужно, твои порисульки”  И долгое время Юнги думал, что и на него знает ответ. Ему. Ему все это и нужно. Он просто должен идти дальше не смотря ни на что. И тогда точно все образумится. Если не ему, то кому еще это может быть нужно, верно? Тем не менее, очень сложно идти наперекор, когда дело, которому ты хочешь посвятить жизнь, в глазах родителей выглядит как излишество, прихоть. Это не отстаивание важной и нужной профессии, это звучит как инфантильный каприз ребенка, чьи детские мечты еще не столкнулись с реальностью. Конечно, людям, никогда не видящим необходимости в искусстве этого не понять. Даже тогда ему сказали, что он слишком много о себе возомнил, напыщенный болван, который останется без гроша в кармане. В любом случае, какие бы злобные пророчества не сыпались на его голову, он поступил так, как считал нужным.  Почему-то именно к этой неприятной мысли опять вернулось его периодически отключающееся сознание. Тогда ответ был прост и очевиден. Сейчас же, сидя здесь, та яро защищаемая позиция перестала казаться столь уж привлекательной. Что, если это правда было всего лишь необдуманное решение в купе с эгоизмом? И все же, неужели об этом он так долго мечтал? В студию зашло еще несколько одногруппников, началась возня и бестолковые, отвлекающие от дела разговоры. Включили неприятный свет. Продолговатые лампы, как и само здание, были старыми: с холодным, грязно-желтоватым отливом. Люминесцент под пыльными плафонами неприятно зажужжал. Все молчаливо перешли в режим ожидания, когда взойдет слабенькое зимнее солнце, которое сможет ненадолго избавить всех от этого угнетающего потрескивания. Разговоры притихли и началась работа.  Система обучения в художественном университете построена иначе, чем в других учебных заведениях. У Юнги уже давно не было лекций, закончившихся еще на первых курсах. В целом вся учеба делилась на три модуля — написание эссе, создание живописных работ и проработка идеи выставочного пространства. Также производилась и оценка. Звучит мало и неубедительно, но к сессии физически невозможно подготовиться, лишь немного позубрив три ночи перед сдачей. Невозможно написать метровые работы, просто прогуливая пары. Оказалось, что созидание это глубоко физический труд, требующий постоянного контроля, внимания, непрекращающейся работы. Конечно, с такой позиции эссе — самое легкое, что может быть, но и тут завал с количеством необходимой библиографии и нескончаемыми ссылками на используемые источники. Будь ты проклята, система референсинга и исправно работающие программы антиплагиата, как будто на вас остаётся время. В любом случае, к последнему курсу Юнги смог наловчиться. Выкрадывал время в электричке, читал на выходных, делал заметки и прописывал структуры, стоя в очередях в столовую. Все остальные одногруппники, доучивающиеся вместе с ним, жили примерно также.   Таким образом, времени помимо чередующихся видов учебы ни на что не остается. Сколько бы Юнги не пересказывал Сокджину, по какой причине он не сможет увидеться с ним на этот раз, тому раз от разу казалось, что друг просто отмахивается от него. Но со стороны Юнги тут всегда было одно из двух, либо он не успевает доделать работу, либо он уже успел.И в таком случае у него нет ни физических, ни моральных сил на встречу и он уже отсыпается. Конечно, вряд ли это состояние удастся понять всем советчикам, разглагольствующим о том, что молодой человек на последних курсах университета уже должен сам себя обеспечивать, иначе так и не сможет прилично вписаться в общество после выпуска. Так принято в нормальных, приличных вузах, где от тебя не ждут нескончаемого энтузиазма от получаемой профессии. Да и такая одержимость никем не поощряется, разве что успеваемость остается достаточной, чтоб не вылететь с обучения. В итоге в глазах родственников Юнги на семейных посиделках в конце концов оказывается ленивым слюнтяем со средним аттестатом, от которого ничего путного лучше не ждать в будущем. Достаточно обидно.  И все же, родители помогали ему, даже если и частично. Снимать квартиру поближе к университету у них не было ни средств, ни желания, и Юнги как и все проводил свое очередное раннее утро в двухчасовой электричке, сонно всматриваясь в окно. Зато они выдавали ежемесячную сумму на материалы, что было редкостью, ведь само по себе обучение оплачивалось отдельно. Другие, не менее амбициозные и трудоспособные одногодки, не получившие поддержки от родителей, взяли кредит и успели за 4 года сгорбатиться на подработках.  Так было с Чимином, голодавшим по несколько недель, лишь бы все оплатить. У многих, в том числе и у него, в итоге просто не оставалось сил на учебу. Работы Чимина сначала становились все меньше. Потом эссе, не сданные сначала по пять штук постепенно перерастали в кругленькое число сто. В конце концов, к сессии выставлять было почти нечего. Юнги не был близко знаком с Чимином, но видел его работы. Они ему нравились. Даже их укороченные, экономные версии, которые он продолжал создавать, покупая материалы на деньги, отложенные на еду. Тогда Юнги и усвоил, что оказывается, недостаточно просто хорошо рисовать. Недостаточно и всех сил, борьбы и желания, приложенных для поступления сюда. Для того, чтоб удержаться здесь, нужно иметь лишние средства, дабы не писать поверх старых подмалевков, которые по-хорошему было бы тоже неплохо показать к сессии.  И все же, по мнению Юнги, отсутствие бесплатных материалов извело немало талантливых людей здесь. Можешь сколько угодно разглагольствовать и придумывать гениальные идеи, а денег на метровый холст у тебя не хватит. И Чимин не испугался даже этого. В единственный выходной, который Юнги проводил за наверстыванием упущенного материала, Чимин проводил платные уроки танцев, которые были не интересны другим, таким же потерянным и страдающим студентам. Однако, несколько мамочек, по счастливой случайности наткнувшихся на объявление, записывали своих деток на индивидуальные занятия на дому. Чимину нужно было ездить в разные стороны города, лишь бы успеть ко всем чадам. Это сильно изматывало в его единственный выходной, и в конце концов усталость начинала выливаться в неудовлетворенность, а та, в свою очередь в нетерпеливость и гнев, с трудом скрываемый от детей. И все же, этого было недостаточно. Ни денег, ни времени. Чимин устал. Его забирала скорая помощь, он потерял сознание сразу от переработки, стресса, недоедания и недосыпа. Спустя какое-то время он зашел в студию за своими вещами. Иронично, что все заработанные им деньги шли на оплату обучения, на котором он физически не смог себе позволить находиться. И в итоге Чимин тоже, как и менее талантливые и трудоспособные, был отчислен к третьему году. Плачевный конец, от которого был избавлен Юнги. Ему опять повезло и он должен быть благодарен что его мольбы были услышаны. Да, родители не понимали его, но у него зато есть возможность продолжать обучение. Кто бы знал, что тут окажется так много подводных камней, а сфера современного искусства гораздо недоступнее и элитарнее, чем казалось на первый взгляд. Юнги зевнул. Радовало лишь то, что 4 года ада совсем скоро закончится и начнется та жизнь, о которой он мечтал с малых лет. Своя студия, выставки на которые приходят заинтересованные в его искусстве коллекционеры. Все рисовалось в самых лучших красках, выглядело в его воображении сном наяву. На обеденном перерыве он опять ненадолго задремал. Все же, все его переживания в данный момент сводились к сессии — предпоследнему шансу решить тему своей дипломной композиции, показать, что ты способен его выполнить.  С глотком остывшего  и уже окончательно растворившегося кофе в пластиковом стаканчике, сидя уже в студии, он пересматривал свои наброски. Его не на шутку тревожило, что он выбрал критику капиталистического строя в качестве основной своей темы, при этом используя ни больше ни меньше самый буржуазный метод изображения — фигуративную маслянную живопись. Профессора приходили в тихий ужас, в очередной раз видя сочетание медиума с темой. Ему никак не хотели одобрять эскизы, сколько бы он не бился над ними изо дня в день. Может, им просто не нравился сам Юнги? В любом случае, он не хотел отказываться ни от темы, ни от уже родного медиума масляных красок, а комбинировать их никак не удавалось. Нельзя сделать финальные работы, не добившись на них одобрения профессоров, он это знал. Но решить задачку с тем, о чем или как делать работы представлялось ему настолько же сложным, как если бы студентов на направлении высшей математики попросили решить любую задачу тысячелетия на выбор, кроме, разумеется, гипотезы Пуанкаре, она-то уже решена. Естественно, в течение недели. Что уж говорить об объективности оценивания, можно ли считать такой подход к решению проблемы правильным или нет, последнее слово всегда было и оставалась за профессорами, явно не симпатизирующим Юнги.  Он вышел из университета на опять темную улицу. Зимние дни подразумевают, что студенты просыпаются раньше рассвета и возвращаются домой в полной темноте, улавливая солнечные лучи через толстые оконные рамы студии. Юнги как и обычно пешком, переступая через снежные грязевые горы, добрался до станции. Колеса его электрички мерно стучали по рельсам в обратную сторону, за окном все было припорошено слабеньким декабрьским снежком, мимо проносились избушки частного сектора, уже топившие внутри печи. В голове лишь пронеслась мысль, что и вот для этих людей Юнги обязан делать искусство. Но они ведь возможно этого никогда не увидят его. Не поймут в достаточной мере его посыла. Не оценят смысла и возможно не увидят никакой проблемы в том, чтоб в 21 веке рисовать маслом на холсте. Они скорее всего оценят изображение по шкале красиво-некрасиво, если подумают еще, может припишут сюда дополнительные баллы за технично-нетехнично выполнена работа. В лучшем случае это займет у них 5 секунд прохода по коридору в галереии. Зачем же и для кого тогда все это. Размышления опять утянули его в рваное забытье и в пьянящем полудреме ему почти чудом удалось не пропустить свою станцию.