Коридоры разума

Среда началась с того, что я чуть кубарем не свалился с подоконника. Беспокойный сон будто крутил-вертел мной всю ночь, но все никак не мог выкинуть меня из себя, и только под утро у него это получилось. А я все цеплялся и цеплялся за какие-то обрывки, чтобы не забыть их потом при пробуждении, но это было бесполезно: ничего не запомнил. А что, если мои кошмары связаны с моими же видениями? Вдруг они — тоже часть моего прошлого, и теперь я даже уже и не мог с точностью сказать — я их всех преследовал или они меня. Прошлое издевалось надо мной, а я все бежал и бежал за ним, бежал по следам, которые тут же исчезали, в итоге возвращая меня в то же место, откуда начинал свои поиски. Ни на шаг не продвинулся. Это неимоверно бесило. Сны будто сговорились с воспоминаниями, и они вместе придумали жестокую игру, в которой сразу же поставили условия так, что я буду в проигрышном положении. А может, это проверка? Может, им интересно, насколько мне нужно разобраться во всем и как далеко я смогу зайти? Типа насколько я достоин знать правду. Может, и не достоин… Может, вообще я сам себе все это напридумывал, или мне и правда не поставили еще один диагноз, а я в итоге «наслаждался» распадом мышления, видя и веря в то, чего на самом деле нет. Так бывает при шизофрении по крайней мере, это один из фактов, который я в итоге вычитал в интернете. Комната со своими бесполезными стенами и дверью ощущалась мыльным пузырем. Любой мог ткнуть пальцем — и заслонка лопнет, а внутри — я. С ложкой под подушкой. То же мне — воин. Мысли вихрем крутились в голове, крича о вчерашнем дне, но я просто продолжал сидеть на подоконнике и медленно дышать. Пытался ни за одну из мыслей не хвататься, хоть и понимал, что это невозможно. Новый день — новые проблемы, которые тянули за собой старые. И от них не отвязаться. Самая чаща джунглей слишком неизведанная территория, пугало абсолютно все, потому что все — новое и непонятное. Сидеть в кустах и ждать, когда все само собой наладится, — слишком наивно. Ты не один в этих джунглях, и не факт, что не станешь добычей. А как минимум одного хищника я уже знал. Приняв душ, я оделся, надел линзы и понял, что не знал, как вообще мне заваривать кофе и, главное, в чем. Ни кружки, ни кипятка, ничего не было. А кофе хотелось просто жуть как. И есть, а творожный сыр сейчас находился в холодильнике, пришлось для приличия схомячить пару печенек. План, план, план… Я стоял перед дверью, массируя виски и уговаривая себя, что нужно действовать согласно вчерашнему плану. Становиться сильнее, игнорировать Громилу, не вступая с ним ни в какой диалог. Чтобы стать сильнее, в любом случае нужно было выйти из палаты. Заодно узнать про кофе. В общем, я тихонько вышел и направился в сторону медпоста. Там снова сидела Очкастая. — О, Евгений. Как дела? — спросила меня сразу, как увидела, и продолжила что-то там записывать. — На завтрак идешь? — Я… У меня свое. Эм… А как можно заварить себе кофе? У меня нет кружки и… — А, так там же, в столовой, периодически выставляют чайник с кипятком. Не видел, что ли? Кружку попроси на раздаточной. Только смотри, много кофе не пей. Не зря его вам тут не дают. Но пока в запрещенку он не входит. — Угу… Я повернул голову в сторону столовки. Оттуда доносились бурные обсуждения чего-либо, лязг ложек по тарелкам и сладковатый запах. Все мое нутро сопротивлялось и не хотелось даже смотреть и слушать, что там происходит. — Иди-иди, — сказала медсестра, а я уже и забыл, что стоял у медпоста. — Да-да, иду, — кивнул и, глубоко вздохнув, направился в сторону столовой — вдруг там не много народу, и получится по-быстрому проскользнуть. Вдруг таблетки, которые снимают тревожность, и это помогут мне сделать. Но с каждым шагом сердце начинало биться все быстрее и быстрее. Подойдя к порогу и спрятавшись за косяком, я окинул взглядом всех людей и увидел среди них два знакомых лица. Точнее, просто два лица. Никита сидел прямо за первым столом и, уплетая за обе щеки какую-то кашу, успевал выдавать какие-то шуточки рядом сидящим, а те заливались от смеха. А вот чуть дальше, за последним столом, расположился Громила. Рядом с ним стояла уже пустая тарелка, но он ел еще и вторую порцию. Остальные, сидящие с ним за столом, просто тихо переговаривались. Мой путь должен был проходить через всю столовую, прямо между рядами столов: по левую сторону — холодильники, по правую — раздаточное окно и тележка с чайником, где, видимо, плескался кипяток. Но я спрятался еще сильнее, не решаясь двигаться дальше. Кого я обманываю? У меня ни за что не получится… Вдруг из игровой комнаты раздалась знакомая музыка, и я навострил уши. Нет, именно эту мелодию я раньше не слышал, но автора узнавал. Где-то там сейчас сидел явно Андрей и снова нажимал на клавиши одним пальцем, но получалось так красиво… — Ты заходишь или нет? — послышалось за спиной, и я обернулся. Оказалось, прислушиваясь, я шагнул в сторону звучавшей музыки, перегородив дверной проем тем самым ребятам с настолками: Ушастый в темных очках и длинноволосый Светлый. — Я случайно, эм… — шагнул вправо, они тоже. Потом влево — они за мной. — Мы так до скончания веков будем танцевать, — усмехнулся Ушастый. — Ага, а я есть как бы хочу, — недовольно произнес Светлый, а мне хотелось испариться куда-нибудь уже, потому что, во-первых, они стояли слишком близко, во-вторых, я спиной чувствовал, как в нее уставились глаза всех, кто сидел в столовой. Особенно ощущались синие, смотрящие исподлобья. Я даже слегка обернулся и удостоверился в этом. По пути мой взгляд зацепился за радостный взгляд Никиты, что слишком резонировало с моим состоянием. — Мне пора, — сказал я сам себе и улизнул мимо Светлого и Ушастого в сторону игровой комнаты. Меня всего трясло как в тот день, когда я прятался за кулисами после провала на музыкальном конкурсе. И сейчас будто я выступил на сцене, только не играя на пианино, а в роли комика, над шутками которого никто не смеялся. Но теперь меня потихоньку успокаивала мелодия, которую играл Андрей. Утешающая и умиротворяющая, она словно гладила ребенка по голове, а ребенком этим был я. Если каждый шаг к столовой заставлял мое сердце биться быстрее из-за страха перед толпой людей, то сейчас оно ускоряло частоту ударов из-за одного человека. Подойдя к комнате, я осторожно, чтобы не мешать, выглянул из-за угла: за пианино и правда сидел Андрей, а рядом с ним, слева, стоял еще один — пустующий — стул. На Андрее была синяя кофта с высоким воротником, а на голове — как обычно лохматые волосы, словно солома. Посторонние звуки исчезли, осталась только та музыка, которая витала вокруг Андрея и тихонько задевала меня: ее прикосновения меня не жалили. Наоборот было страшно спугнуть. Вдруг она стихла. — Все насмотреться не можешь? — прохрипел Андрей, не оборачиваясь, и я от неожиданности резко втянул воздух. — А я тебя ждал. — И он продолжил играть. Я выдохнул. У него и правда глаза на спине… — Не хотел тебя отвлекать, — я вышел из-за угла, посмотрел на пустой стул и, немного потоптавшись на месте и покрутив до боли прядь волос, пошел к нему. Меня же все-таки ждали. — Тебе можно, — Андрей продолжал сосредоточенно играть. — Тогда буду, — подойдя к стулу, я неуверенно сел. Между мной и Андреем было то самое расстояние минус-двадцать-сантиметров, и именно к этому расстоянию я еще не привык. И казалось, никогда не привыкну. Сладковатый аромат табака, тепло… Все напоминало о том, что было на днях. Хотел быть смелым… Ха! Добавилось ли мне смелости? Я не был уверен. Однако отодвигаться не стал. — Нравится? — задал вопрос Андрей, и повернулся ко мне. Я поднял глаза на его легкую улыбку. Он уже задавал его, в своей палате. Тогда он опять имел в виду, нравится ли мне на него смотреть. Про что именно сейчас он спросил — про себя или про мелодию, — я не решался уточнять. Боялся соврать и сказать правду почему-то тоже. Как может быть одновременно и спокойно, и страшно рядом с человеком? Это же нелогично. Но мне и мелодия нравилась, и смотреть на него хотелось-равно-нравилось, как я уже и выяснил недавно сам с собой. Значит никакого вранья, если просто отвечу: — Да. Андрей улыбнулся еще шире, до ямочек своих, и продолжил дальше играть чуть более веселую мелодию. Как бы я редко не общался с людьми, я все же понимал, что сказать человеку, что тебе нравится на него смотреть, — это довольно серьезно. Но не говорить же Андрею про то, что он первый, кого я нормально увидел. Что он первый, с кем я смог нормально говорить. Первый, кто меня рассмешил. И первый, чье «мы просто общаемся», расстроило меня. Не говорить же, что он для меня — особенный. Поэтому я понадеялся, что он все-таки спросил про мелодию. — Хочу научиться играть, — тихо вздохнув, сказал он мне, продолжая нажимать на клавиши. — Поможешь? — мельком глянул на меня. — Помочь? — удивился я. — Но как? — Не знаю, — тот слегка пожал плечами. — Ты умеешь — я хочу. Хм… Представь себя преподом, а меня — тупым учеником. — Насколько тупым? — я вздернул брови, а Андрей кивнул на свой указательный палец: — Настолько, что он играет на пианино одним пальцем. Я хмыкнул: — Ну да, такое не часто увидишь. — И, немного подумав, добавил, вспомнив, как тот похвалил меня: — Но мне нравится, как у тебя выходит. Но Андрей отреагировал немного не так, как я представлял: — М-м-м… Значит, тебе и музыка моя нравится? Ага, то есть тогда он все же имел в виду про «нравится смотреть»… Зачем ему вообще эта информация? Нравится мне смотреть или не нравится. Что это меняет для него? Просто при общении вряд ли люди о таком будут спрашивать, но и друзьям, наверное, тоже не задают этот вопрос. Издевался? Боже… Я закрыл глаза. Казалось, будто я медленно иду по тонкому льду, и он уже начинает трескаться под ногами, а до берега еще далеко. И если начну сейчас — да и вообще — врать, то он может окончательно треснуть, и я провалюсь в ледяную воду. Да потону. Можно было бы заявить, что я и говорил тогда про музыку, но это было бы ложью. Нет, не так — наполовину правдой. Сейчас даже наполовину врать было страшно. Пусть уже точно знает, что и то, и то мне нравится, и опустим этот вечно всплывающий вопрос. — И музыка тоже нравится, — ответил я, поднимая веки. Андрей перестал играть, и наступила тишина. Как я вообще тогда смог так близко и пристально взглянуть ему в глаза? Практически с вызовом. Сейчас же они скользили по клавиатуре, пытаясь сосредоточиться хоть на одной клавише, но в итоге глаза все равно повело в правую сторону. Хотели повторить вчерашнее? «Вы, как правило, долго смотрите на людей, которые вам нравятся, и почти (или совсем) не смотрите на людей, которые вам не нравятся?». Взгляд в своей манере проскользнул по длинному рукаву Андрея, добравшись до плеча, прошлись по шее, встретились с приоткрытыми губами, шрамом и серыми глазами, которые смотрели на меня так же, как и вчера — слегка сощурившись, и в них будто сверкали огоньки. Было в этом его взгляде что-то безумное, настораживающее и одновременно чертовски завораживающе. А мои глаза так же сейчас выглядели? Мы с Андреем будто играли в гляделки, но никто не хотел сдаваться. Обычно это делал я, точнее, делал я это постоянно. Однако вдруг сдался Андрей. Он будто что-то хотел сказать, но, поджав губы, отвернулся обратно к пианино. А я остался в каком-то астрале. — Ну так что? — Андрей погладил пальцами по клавишам. — Сможешь помочь? Меня снова кольнула зависть, только уже не к везучим пальцам Андрея, а к тому, что именно он гладит. Или это не зависть… — Я попробую, — сипло сказал я и прокашлялся. — Но ничего не обещаю. — Договорились. — Андрей покивал и покосился на меня: — Что мне делать? — Ты прямо сейчас учиться собрался? — я не готов был к такому совершенно, ведь никогда раньше никого не учил, а тут сразу — на. — На ЭСТ пока еще не позвали, тебя на таблетки — тоже, — рассудил Андрей. — Немного времени у нас есть. И ведь прав был, не отвертишься. — Ох… Ладно, — я вообще не понимал, с чего начать. — Что бы ты хотел сыграть? — Хм… — тот задумался. — Что-то, что нравится тебе. — Ты слишком часто говоришь «нравится», — осторожно подметил я, удивившись, что сейчас повторы слов на него никак не повлияли. Видимо, не все слова или действия воспринимались им негативно. Но проверять не хотелось. — Да, — Андрей полностью повернулся ко мне. — Но именно эта привычка мне нравится, — и подмигнул. Я не смог сдержать улыбки и отвел взгляд. И кажется, понял, что значат подмигивания. Они словно телепатически передают информацию лишь определенному человеку. Такую, которую только он мог расшифровать и никто иной. Как те самые личные слова под грифом «секретно». И я подумал, что, возможно, Андрей говорил мне таким образом, что он тоже чувствует эту связь — тонкие нити цепочек событий, связывающие нас. Но спросить о том, какие между нами сейчас взаимоотношения, я не решался. Будто если спрошу, то все испорчу. Хоть и не был уверен, что именно. — Ну, для начала, давай будешь использовать не только один палец, — сказал ему серьезно. — Два? — усмехнулся Андрей. — Все десять. — Это слишком сложно, — он помотал головой. — А тебя никто и не спрашивает, — я вздернул подбородок, чтобы выглядеть как мой преподаватель по музыке. Таким важным и властным. Правда, я таким не был. — Если хочешь научиться играть то, что мне нравится, придется следовать моим указаниям — Ух, как строго, — Андрей нахмурился. — Передумал? — Никак нет, — уверенно сказал мне, но потом спросил с надеждой: — Но можно обойтись пятью? — Ох… Ладно, давай пусть будет пять, — не вышло из меня строго преподавателя. — Разомни их немного, а я подумаю, как упростить эту мелодию… В итоге Андрей вдоволь прохрустелся пальцами и, следуя моим наставлениям, начал нажимать на нужные клавиши. Он часто лажал, и мне уже хотелось взять и показать, как надо, но я засунул свои ладони между коленками, чтобы не рыпались. Каждый раз когда Андрей не туда жал, я говорил то «правее», то «нет, левее», то «ты знаешь, где вообще право?» и так далее, а он в ответ на это только посмеивался. А мне в это время было как-то не до смеха. Иногда ему приходилось наклоняться чуть ближе ко мне, чтобы, куда надо, дотянуться. И иногда казалось, что он издевался и делал ошибки там специально, ведь нельзя было постоянно лажать именно с моей стороны. А он еще и все пытался исправиться и пытался… Андрей практически не касался меня, лишь тихонько задевал рукавом. Настолько мимолетно, что, наверное, даже и не замечал этого. Но я замечал и чувствовал всем телом, будто меня штормило. Чувствовал, как раз за разом втягивал приятный аромат, и мне хотелось, чтобы Андрей чаще допускал такие глупые ошибки. — Все, я устал, — спустя время Андрей откинулся на спинку стула, закрыв глаза. — Это ты-то устал? — хмыкнул я. — Да, ты меня замучил, — вздохнул Андрей. Кто тут еще кого мучил! — Сам захотел, — я пожал плечами. — А я и не жалею, — сказал Андрей. Затем, открыв глаза, выпрямился и глянул на меня: — Не жалею, потому что провел время с тобой. Мои ладони между коленками аж вспотели от его слов, и меня пробрала мелкая дрожь, от которой хотелось срочно избавиться, но я просто продолжал сидеть, как сидел. Хотелось вобрать как можно больше воздуха в легкие, однако получалось лишь еле-еле дышать. Все мое внимание сконцентрировалось где-то там, где было раньше сердце, а сейчас оно будто куда-то спряталось. Возможно, сейчас тот самый момент, чтобы все же уточнить насчет нас, а то я вообще уже ниче не соображал. — Я… — решился. — Я все хотел спроси… — Несмиян! — как назло крикнули мою фамилию, и я чуть со стула не грохнулся. — Таблетки! — Серый! — теперь позвали Андрея. — На ЭСТ! Сговорились, что ли? Всю мою шаткую уверенность как рукой смело. — Что ты хотел спросить? — а вот Андрей ни на сантиметр не сдвинулся. — Да нет, — я мотнул головой. — Потом как-нибудь. — Закусил на секунду губу. — Нам пора, — и поднялся со стула. Андрей — тоже, и мы, молча, медленно пошли в сторону коридора и далее вдоль него. Все на том же расстоянии друг от друга, и моя левая рука чувствовала, как ее снова периодически касался рукав Андрея. И я все думал, думал, думал… Думал, что бы ответил мне Андрей в итоге? И что бы это изменило? Наверное, неважно, кто мы друг другу. Возможно, это все дурацкие навязанные обществом ярлыки, потому что людям проще понимать, к какой системе ты относишься, чем быть в неведении и скитаться то туда, то сюда, не находя себе места. Проще ли мне станет, если я узнаю? А надо ли это Андрею… Возможно, порой проще быть в неведении. — Иногда надо меньше думать, — подал голос всевидящий Андрей. Я аж насторожился. — А то можно уйти далеко. — Далеко от чего? — спросил я. — От реальности, — Андрей остановился рядом с лекарственной. — Тебе сюда, — кивнул в сторону кабинета. — До встречи, — мягко улыбнулся. — Да, — я глянул на ямочки, потом в глаза Андрея, которые вот сейчас снова исчезнут до неопределенного момента. И смотреть страшно, и не смотреть — тоже. Но они сами меня не отпускали. — До встречи.

***

Я сидел рядом с палатой Андрея, прячась за столиком среди растений. После того, как принял таблетки, я пошел в пустующую столовую с уже закрытым раздаточным окном и взял только творожный сыр, но обратно к себе возвращаться не стал. Мою дверь уже сторожил Громила, уложившись, как и Никита вчера, на столе. Только он не Никита, и мимо него проходить я точно не собирался. Мне от одной мысли становилось плохо. Поэтому решил перекантоваться здесь. Без хлеба, но с чистой ложкой, которую я взял из банки на раздаточном окне, пришлось есть творожный сыр, потому что надо было хоть что-то есть. На столе я заметил, что некоторые листы, лежащие под чистыми, были изрисованы. Я отставил сыр в сторону, сверху положив ложку, и принялся разглядывать рисунки. На них был изображен человек, точнее, полностью закрашенный черным образ. Резкими штрихами, а вместо глаз — будто белые круглые дыры. И так на нескольких листах примерно одно и то же, только размеры его отличались: то больше, то меньше. И везде шел дождь. Где шел ливень, человек был размером со спичечный коробок. Где просто покрапывал — сантиметров пятнадцать. Жуть какая-то. Я положил их обратно. Это Андрей нарисовал? Из его соседних палат я пока никого больше и не встречал. Хотя это не мудрено, у себя тоже до поры до времени не встречал, а там такое Чудовище жило, как оказалось. Андрей явно был не в духе, когда рисовал это. Решив, что нужно этот дух ему приподнять, я придумал, что можно изобразить из своих хороших воспоминаний. Ведь тогда так и не сделал это, а лишь распсиховался. Карандаш начал выводить одну ноту за другой, просто по всему листу, и их вышло ровно четырнадцать. Затем появились клавиши, на которых оставил пометки, куда и сколько раз нажимать. Получалось коряво, но пока я рисовал — вспоминал, как мы с ним сидели за пианино. И в первый раз, и сегодня. Можно было назвать это хорошим воспоминанием? Если задуматься, именно игра Андрея заставила меня выбраться из палаты в мой первый день здесь. Уже тогда он притягивал, а сейчас так тем более. Черт… Мне начинало казаться, что Андрея становилось слишком много и мало одновременно. Много в мыслях, мало во встречах. Я чувствовал близость, которая манила меня, хотя обычно я бежал от нее как от огня. Сейчас же… Мне ее будто не хватало. Это-то и настораживало. Люди курят сигареты, потому что у них появилась зависимость. Злоупотребляют алкоголем — потому что тоже. Наркотики? Аналогично. И тут я тоже начинал ощущать, что мне нужно видеть Андрея еще чаще и дольше. И, видимо, не только из-за цели двигаться вперед, и не из-за его лица или глаз, которые, несомненно, просто хватали меня без спросу и удерживали в плену. И что особенный он — не из-за них и каких-то других фактов, где он стал «первым». Видимо, моя левая рука поставила в том дурацком тесте правильный ответ. Боже… Еще и признался, что мне нравится на него смотреть. Точку, блин, поставил, а на вид — как запятая. Нет теперь этому всему конца и края. Но а он-то куда? Зачем меня тормошил все это время? Я не особо разбирался в шутках и до сих пор не понимал, шутя Андрей говорил и спрашивал или нет, когда мы были близки. Со мной нельзя так, мне сложно. Вдруг я снова все воспринимал буквально? Он же типа все видит, неужели этого не увидел. И касания еще эти все… «Иногда надо меньше думать», — сказал Андрей, а то, мол, можно уйти далеко от реальности. Как раз это, я, наверное, постоянно и делал. Думал — и глубоко уходил в себя, а там — ничего хорошего. Там все совершенно не так, как снаружи. Собственный мир никогда прежде не ощущался мной таким чужим. Но вообще неважно, что все это время имел в виду Андрей. Что бы там ни было — проблема во мне, и он эту проблему неосознанно мне показал: да, мы не просто общались. Точнее, не так. Именно я не просто общался. И пусть он лучше этого не узнает, потому что причину я бы и сам знать не хотел. Но теперь уже поздно. Я сдался. Андрей постоянно делал это: включал мой режим «никогда и ни с кем» или «никто и никогда». Мое тело реагировало уж слишком непредсказуемо для меня, с такой реакцией слишком трудно совладать, трудно предугадать и пресекать, либо чем-то заменять. Тело говорило мне, что теперь не будет вести себя, как прежде. И хорошо, что спросить про нас не удалось. Будто и правда, неведение — это лучше, чем знать истину. Неведение — некая зона комфорта, выходить из которой мне слишком страшно. Любой его ответ меня бы ввел в ступор. Потому что я не догадывался, какой мне нужен. Словно ни к одному из них не был готов. Да так и было… Я будто пробирался на ощупь в темноте и пытался определить, куда мне двигаться и что впереди. Все тело напряжено, слух обострен — и какой бы звук не издался, я испугаюсь в любом случае. От неожиданности. А дальше либо бить, либо бежать, либо орать или падать… Черт его разберет, что делать. Почему во всем я ненормальный… Что мне сейчас делать с собой, с ним? Все это время он неосознанно учил меня чувствовать, но таких чувств я явно не ожидал. Я будто проглатывал все его слова, ловил сигналы, которые не мог никак интерпретировать и сам же себя накручивал. Донакручивался. До такой степени, что понял: дружить с ним я явно не хотел. Но и просто общаться — тоже. Все это может разрушить все мои планы. Нужно постараться как-то перешагнуть через себя, спрятать все ненужное глубоко внутри, как я и делал раньше, и не показывать виду, что что-то не так. Свет снова становился слишком ярким, хотя за окном и было пасмурно. Каждое движение карандаша по бумаге словно скребло мозг, чтобы он переставал думать, и я терпел, потому что устал купаться в мыслях. Приходилось очень медленно дышать, чтобы снова не сорваться. Но вместо срыва, вместо паники и ужаса во мне будто все стихло и боялось лишний раз пошевелиться. Еще недавно я бежал от Андрея буквально из-за предложения о дружбе, сейчас же будто стоял на месте, не решаясь сделать шаг вообще в какую-либо сторону. Я настолько становился другим? Этот чужой Женя был мне не знаком. Я будто сам не свой. И все же — какой я настоящий? Может, именно таким и должен быть… В итоге я криво изрисовал трясущейся рукой три листа и пронумеровал их, чтобы Андрею было понятнее, с чего начинать и где заканчивать. Кто бы мне еще такую подробную инструкцию к жизни сделал. Я аккуратно начал раскладывать все листы по стопкам: чистые в одну сторону, его рисунки — в другую, и, когда очередь дошла до моих, случайно смел их рукавом… И только потянулся за ними вниз, как заметил под «гнездом» еще один лист — скомканный. Аккуратно подняв остальные, я вытащил и его. Сев обратно, осторожно расправил: на нем был изображен портрет — портрет Андрея. Очень короткие светлые волосы, не тощее лицо, вкрадчивый взгляд, а под глазами отсутствовали темные круги и шрам. Андрей нарисовал себя таким, каким я его не знал. Видимо, здесь он показал, как выглядел еще до болезни. Может, это его хорошее воспоминание? Я услышал, как в мою сторону кто-то шел, и, скомкав листок обратно, положил его в большой карман. Выглянул из-за кустов: ко мне шел медбрат, держа под руку Андрея. Тот выглядел потерянным, но двигался намного увереннее после ЭСТ, чем как я видел его на той неделе. Гуглить про ЭСТ я так и не стал, чтобы лишний раз не нервничать, но почему-то остальные тогда шли нормально, а Андрей — нет. — О, привет! — поздоровался медбрат, и я слегка кивнул, глядя на Андрея. Тот, пошатнувшись, остановился, отцепил себя от медбрата и упал в «гнездо», кладя простынь на колени. — Спасибо, Сереж, все нормально, — прохрипел Андрей. Его глаза были совсем сонные. — Поболтаю немного. — Ну, давай, потом приляг иди — проверю, — пригрозил ему медбрат. — Мне уже лучше, — успокоил его Андрей. И меня заодно. — Окей, все, убегаю, — сказал Сережа, имя которого теперь запечатлелось в моем списке, развернулся и пошел по своим делам. А я немного запаниковал. Во-первых, еще не отошел от своих размышлений, во-вторых, вдруг Андрей не хотел, чтобы копались здесь в его вещах без спросу. Даже его портрет подобрал, который тот выкинул. — Ну, и как тебе мои рисунки? — спросил меня. Нарисовано, конечно, было очень красиво, но вызывало противоречивые чувства. — Жутковато, — подобрал верное слово, описывающее общее впечатление. — Значит, удалось передать то, что хотел, — ерзая, довольно сказал Андрей, усаживаясь, видимо, поудобнее. Казалось, что каждое движение давалось ему с огромным трудом, его руки немного дрожали, и даже хотелось как-то помочь, но я смог лишь спросить: — Как ты? — Хочу спать, — тихо ответил Андрей и, немного сползая, откинулся назад. — Готов тут уснуть. — По тебе видно. Вдруг он медленно оттолкнулся от кресла и наклонился в мою сторону, упершись локтями в колени: — А ты что тут делал? — хитро глянул на меня. Думал о тебе, вот что делал. Но, увильнув, сказал в итоге: — Ах, да. Я тут кое-что нарисовал, — потянулся к стопке со своими тремя изрисованными листами. — Ну, как бы я тогда так и не смог… — замялся немного. — Короче, вот. Это тебе, — пододвинул к нему. Андрей взял их и начал с интересом разглядывать, даже щуриться перестал. — Ты нарисовал это для меня? — удивленно спросил. — Ты офигенный учитель. — Снова похвалил меня, и огонек внутри вновь ненадолго загорелся — не сжег бы все там к чертям. — А как это связано с тем, что ты тогда рисовал? — Ну, ты говорил изобразить хорошие воспоминания, — я облизнул губы и продолжил: — Так что здесь пианино и музыка. Не хватало только Андрея, но пусть об этом не знает. — Соскучился? — Андрей положил листы на стол. — По кому? — испугался я. — По чему, — уточнил Андрей. — По чему? — По игре на пианино, — его тон был очень спокойным, но слова не звучали так, будто ему все равно и что спрашивал он чисто для галочки. Андрею было искренне интересно, и я уловил это, словно все глубже и глубже стал изучать предмет под названием «слышать». — Есть немного, — признался ему. — Давно не играл. Интересно, когда-нибудь вообще получится? Та самая надежда на выздоровление заставляла думать, что да. Но я всегда старался быть готовым к худшему. — Не знаю причины, но, думаю, ты еще сыграешь для меня, — мечтая произнес Андрей и снова откинулся назад. — Для тебя? — Ну да. А я тебе нарисую что-нибудь. — Мне уже и не нужно, подумал я, вспомнив про портрет Андрея в своем кармане. — Рад тебя видеть, мне даже легче стало. Но я засыпаю, — он закрыл глаза. И я рад. — Иди в палату, а то прямо тут заснешь, — предложил ему. — Наверное, я уже не дойду, — он лениво мотнул головой. — А ты вряд ли меня донесешь, — хмыкнул. — Поэтому немного тут отдохну. Я почувствовал себя бесполезным. — Тогда не буду мешать, — привстал. — Если хочешь, останься. И, присев обратно, я остался, хотя, наверное, Андрей и не успел понять, потому что уже, видимо, отключился. Может, это и к лучшему. Мне хотелось еще немного посидеть тут. И не потому, что у палаты находился Громила. Точнее, не только из-за этого. Просто ловил момент. На улице небо вновь затянулось тяжелыми темными тучами, но дождь пока что не начался. Я перевел взгляд с окна на рисунки Андрея. На них были изображены капли. И вспомнил, что тогда Андрей ушел в свою палату прямо во время внезапно начавшейся грозы, которая продлилась до самой ночи, и Андрей вечером как раз тихо истерил у себя в палате и мылся часа три в душе. А ранее он говорил, что ненавидит дождь. Если задуматься, то его всегда не видно было в такую погоду, и на пианино по дождливым утрам он не играл, а они в последнее время часто такие. Неужели ему настолько не нравился дождь? Теперь я мысленно уговаривал небо держать все в себе, хоть и понимал, что это неправильно. Ему тоже иногда нужно выплескивать свои эмоции. Но сейчас мне было плевать, что там правильно, а что нет. Андрей так спокойно спал в кресле, а по его темным кругам под глазами можно было сказать, что он в принципе редко высыпался. В чем причина такой неприязни к дождю — я не знал. Но явно причина эта — довольно серьезная для него. У всех есть страхи, и у Андрея тоже, несмотря на то, что он выглядел морально сильным для меня. Но никто не может быть до конца сильным. Наверняка у всех есть то, что не хотелось бы показывать вообще никому, не хотелось бы говорить, признаваться, иногда даже самому верить в это не хотелось. Постоянно что-то скрывать — тяжелая ноша, — я знал это по себе. И вот Андрей сейчас показал себя с этой стороны — со слабой. И стало как-то не по себе: я расстроился, узнав эту его часть, и обрадовался, что узнал ее. Последнее — эгоистично с моей стороны, но мне и правда нравилось узнавать его лучше. По сравнению с Андреем у меня было намного больше слабых сторон. Но вот и появилась, видимо, самая слабая. И слабость эта сидела сейчас передо мной. Я снял тапочки и подтянул к себе ноги, обняв их. Разглядывать Андрея, пока он спит, казалось преступлением. Но кто меня сейчас накажет? Только я сам. Но пока я ловил ускользающий момент, решил не бить себя внутренними хлыстами и не заниматься самобичеванием. Именно сейчас мне не хотелось находиться где-либо, как не здесь…