Коридоры разума

Тихий стук по окну разбудил меня, и я открыл глаза. Черт, тоже уснул. Но Андрея передо мной в кресле уже не было. Я оглянулся. Его дверь была закрыта, а за окном тихо крапал дождь. Только хотел сесть, как с меня чуть не сползла на пол кофта — кофта Андрея, — но я успел ее перехватить. От кофты пахло ее хозяином, и, казалось, тепло Андрея до сих пор не покидало ее. Еще недавно она лишь слегка касалась меня, а теперь я держал ее крепко в руках. Нужно было бы вернуть ее Андрею, но стучаться в его палату я не решался, а оставлять здесь — не давала совесть. Поэтому, поднявшись, я решил забрать ее с собой. Пока не получится вернуть, конечно же. Я сложил ее, взял недоеденный творожный сыр с ложкой и подошел к двери Андрея: внутри — тишина. Может, там продолжил спать. Пусть лучше спит, чем впадает в истерику, как тогда. Пора было уходить отсюда, нужно переварить все, что я все же осознал. Обдумать, принять, понять, что делать. Я глянул в конец другого крыла — Громила уже не охранял мою палату, поэтому можно было потихоньку выдвигаться. Как только подошел к перекрестку, меня тут же перехватил Юрий Владимирович, отвел на тот самый диван и начал как обычно расспрашивать о моем самочувствии. Конечно же, я нифига не подготовился, и пришлось снова выдавливать из себя какие-то общие фразы, по типу, чуть больше, чуть меньше, чуть сильнее, либо вообще ничего не изменилось. В итоге мы выяснили, что моя тревожность все еще продолжала снижаться, чему врач был несказанно рад. И вроде бы я тоже, но сейчас казалось, будто это — затишье перед бурей. Страшно спугнуть то, чего так сильно хотел. Оно только-только зарождалось, ощущалось таким тонким и беззащитным, сидело не глубоко внутри, а будто почти снаружи, и любой не попутный ветер мог снести его, словно ураган. Вокруг столько всего происходило, непредсказуемо влияя на меня, на мой внутренний мир, изменяя отношение к внешнему. Не за что было ухватиться. Я не был как Андрей — не был несгибаемой веткой в ураган. Хотя, нет, и его ломало тоже… Возможно, иногда нормально себя чувствовать таким — таким слабым. Но мне хотелось большего. Поэтому страшно потерять то, что вот-вот появилось. И теперь надежда казалась слишком близкой и далекой одновременно. Будто нельзя было, просто нельзя было радоваться прогрессу, потому что в любой миг все могло исчезнуть. Юрию Владимировичу о своих страхах я, конечно, не рассказывал. Ни к чему это. От меня и так слишком много откровений за последнее время, мне нужна была передышка. И, слава богам, врач меня быстро отпустил, убегая к следующему пациенту, а я поплелся к себе в палату. Хоть проспал и недолго, но в голове варилась каша просто из всего подряд, что теперь даже не хотелось разбираться в мыслях, которые утомили меня уже своим непрекращающимся роем. Хотелось их замедлить, утихомирить, но они все равно меня не слушались. На этот раз коробка пазлов была закрыта крышкой, на которой я увидел надпись «1000». Неудобное число, даже не стоило того, чтобы все их пересчитывать. Этот стол — будто проклятый. Наверное, никто и никогда до конца не соберет тут этот чертов пазл, он выбрал не то место для своего предназначения. Когда подошел к своей двери, я начал пытаться открыть ее, но мои руки были заняты кофтой, сыром и ложкой. И только я решил положить часть вещей в большой карман, как услышал слева скрип чужой двери… Оттуда вальяжно вышел Громила со своей кривой улыбкой и взглядом исподлобья, а я чуть не выронил все, что держал в руках. Чудовище будто сидело в засаде, выжидая меня, и вот добыча сама пришла чуть ли не прямо в его когтистые лапы. Все бросить и сбежать, все равно бы не успел. Запереться в палате — тоже. Оставалось только говорить, но в горле в один миг так пересохло, что аж язык к нёбу прилип. — Кто тут у нас? — Громила начал подходить ко мне, и я почувствовал, будто ко мне подползала змея: лишнее движение — и резкий укус. Она точно была ядовитая. — О, это мне? — он указал на мой сыр в руке, когда подошел уже совсем близко. Я бы попятился, но тело снова просто застыло перед ним. — Не тебе, — сухо ответил я. — А жаль, я голодный, — тот скорчил расстроенную гримасу. — Ничем не могу тебе помочь, — тихо произнес я, а у самого внутри все кричало. — Еще как можешь, — Громила подмигнул мне, и я понял, что, да, подмигивание — это и правда то, что передает шифр лишь определенному человеку, который может его разгадать. Никто другой сейчас бы не понял, на что Громила намекал. Я покосился на медпост вдалеке. — Даже не думай, — угрожающе сказал мне, и я вернулся обратно. Тот, как оказалось, сделал еще один шаг в мою сторону и уже стоял на том самом расстоянии пианино-минус-двадцать-сантиметров, но эта близость заставила подкоситься мои ноги, и я с трудом устоял. Вонь Громилы заполонила все вокруг, обняла меня, но так, словно сжала в тисках, и я начал задыхаться. — Ищи кого-то другого, — прошептал я, стараясь не смотреть ему в глаза, а голос дрогнул, бессовестно выдавая мой страх. — М-м-м… Нет, — он пожал одним плечом, а я почувствовал себя в ловушке. Вдруг он грубо схватил меня за подбородок и поднял мою голову, заставляя взглянуть на него. — Но пока ты не согласишься сам, у нас ниче не получится. Его рука обжигала меня, будто он ставил клеймо, и я зашипел от боли. Дышать было трудно, шевелиться — тоже. Его пустые глаза заставляли и меня чувствовать пустоту в себе, от которой мне так хотелось избавиться, от которой я решил бежать, чтобы ее не было хотя бы в будущем, но сейчас передо мной была огромная преграда, через которую не перепрыгнуть. — Значит, — я с трудом сглотнул, — я не соглашусь. А тот лишь еще сильнее улыбнулся. — Это мы еще проверим, — дернул бровями, схватил меня за ворот и, открыв дверь в мою палату, вновь потянул в нее за собой. Все, что я держал, вывалилось из рук на порог, вместе с остатками моей храбрости, и Громила прижал меня к двери душевой, как только захлопнул входную. — Ты, блять, слишком упертый, я посмотрю, — его тон сменился, стал резким, чуть ли не рычал. — И не таких, как ты, слабаков, ломал. — Отвали, — прошипел я. Это единственное, что я, наверное, мог сделать сейчас. Все остальное будто отключилось, была лишь боль, вонь, руки громилы и его лицо: так близко, что казалось, сейчас я мог потерять сознание. — Я уже говорил тебе следить за языком, — он схватил меня за горло и чуть приподнял, а мне окончательно дыхание сперло. Дышать вообще стало нечем, горло горело и сдавливало, а мои глаза начали закатываться, но затем тот ослабил хватку и снова чуть сжал, будто собирался так меня мучить раз за разом. Я закашлял, но тот все еще не отпускал мою шею. — Веди себя хорошо, и ниче тебе не будет. — Не дождешься, — прохрипел я, перестав кашлять. Уже говорил это — Андрею. Ситуация другая, но и тут я не хотел сдаваться. Хоть мне и верилось уже с трудом. — Ну-ну… я же говорил, что мы подружимся. — Меня аж передернуло. — Дружба — это доверие, — сказал он медленно. — Ты сам впустишь меня в свою палату… — Доверие нужно заслужить, — встрял я. Уж кому, как не мне, это знать. — А в палату ты и так влетаешь, — что было очевидно. — Да, — Громила пожал плечом, будто это само собой разумеющееся. — Но мне надо добровольно. Но, видимо, будет добровольно-принуди… — Женя! — я вздрогнул, Громила покосился на дверь. Из коридора послышался голос Никиты. — Женя, давай выйдем погулять. Со мной никто не хочет больше. Ну дава-а-ай, — стал упрашивать, а я в первые захотел сам с ним встретиться — хоть где, хоть куда, лишь бы не оставаться здесь. — Андрей снова дрыхнет. Я же ему так и не называл своего имени, откуда он, блин, его только узнал? Но от упоминания имени Андрея во мне будто проснулась какая-то сила — маленькая, желающая дотянуться до такого же уровня, как и у него. Но это будет лишь ее тенью. — Ответь ему, что ты не можешь, — вкрадчиво произнес Громила. — Скоро подойду! — крикнул ему назло, а у самого кулаки сжались до боли. — Ах ты! — зашипел он, приблизившись почти вплотную, и я зажмурился. — Супер! — радостный голос Никиты звучал будто из параллельной вселенной. — А когда? — Через пару минут, — ответил ему уже тише, все еще не открывая глаза. — Ладно, — сказал Никита, — пока пойду оденусь, — и я услышал, как тот побежал, и моя недавняя смелость снова испарилась. Я начал отсчитывать в голове секунды. Громила чуть отпрянул от меня, и я все же поднял веки, но пытался зацепиться взглядом за его губы, нос, уши — хоть за что-то, только не смотреть прямо на него. — Женя, значит? — ухмыльнулся тот. — Хорошее имя. А я — Лев. Нет… Нет. Нет! Только не эти слова. Он будто прокрался на чужую территорию, на ту, где ему не место, и начал топтать там цветы. — Тоже хорошее, — я собрался, но что-то во мне все же рассыпалось на множество кусочков. — Но тебе совершенно не подходит. Секунды в голове размазывались во времени. — Почему это? — тот нахмурился. Прибить меня не сможет, просто так отпустить — не отпустит. Если совру, начну паниковать еще сильнее, и он увидит, наверное, самую важную мою слабую сторону в данной ситуации, ведь зная о ней, ему легко будет мною манипулировать. Что делать? Делать как всегда — говорить правду. — Ты не лев, — решился я, думая, насколько он гадкий. — Ты трусливая гиена. — Ах ты, сука! — Лев замахнулся кулаком, и я сжался в бесформенный комок страха, сбившись со счета. — Хах, ну и кто тут еще трусливый? — Не я пристаю к слабым, — прошептал я, уже задыхаясь. — Значит, ты сам считаешь себя слабаком? — он поднес кулак к моей шее, и из него выдвинулось то самое «что-то металлическое». — Я… я… — мой дар речи потерялся, а глаза расширились от ужаса, и все же увидели гнев в чужих напротив. — Я, я, я… — передразнил Лев. — Заикаться начал? — и поднес кулак еще ближе, а у меня не осталось сил отодвинуться хотя бы на миллиметр — почувствовал, как в шею упиралось острие… Вдруг передо мной все померкло, и меня, словно мертвого дельфина на берег, выбросило куда-то в другой мир — мир, в котором не должно было быть мне места, но я там почему-то был. Меня окружал только страх — какой-то животный страх. Кто-то кричал. Кричал так громко, что, казалось, сейчас лопнут барабанные перепонки. Но они не лопнули, лопнул тот мир, возвращая меня в наш, и я, все еще в шоковом состоянии, снова увидел перед собой глаза Льва, его руку и вспомнил, что мою шею могут сейчас проткнуть. Еле сообразив, я, почти не шевеля губами, произнес: — Ну ты же все равно здесь этого не сделаешь. Тот резко втянул воздух, пряча обратно в кулак «что-то металлическое». Безумный взгляд напротив заметался в разные стороны. Кажется, было слышно, как в голове Льва заработали шестеренки. В итоге он с досады зарычал как огромная опасная кошка и, схватив меня за волосы, припечатал головой о дверь душевой. Из меня вырвался стон, мои волосы выпустили из цепких лап, и я сполз вниз. — Хочешь или нет, но ты впустишь меня, — тот чуть ли не выплевал в мою сторону слова и вышел из палаты. А я так и сидел на полу. Мне снова стало все равно на грязь, касания, головокружение и боль. Страх улетучился, тело — не мое, теперь я точно сам не свой. Чужой.

***

Мы шли под зонтиком Никиты. Конечно же, под черным. Я часто наступал на лужи, не особо соображая, как вообще получалось двигаться. Приходилось будто мысленно кричать каждой ноге делать шаг. Если обычно я шел на автомате, или ноги сами вели меня куда-то без спросу, то сейчас словно мы с ними вообще потеряли какой-либо сигнал. Сосредоточиться не получалось. Казалось, это и вовсе не мои ноги. Как достучаться до чужих? Никак. Но я старался изо всех сил, шатаясь во все стороны. Никита все что-то говорил и говорил как всегда, а меня это даже, блин, не бесило. И то, что мы шли рядом, — тоже. Левая нога подкосилась, и я почти упал на Никиту, но в итоге он меня удержал. И это тоже меня не волновало. Все еще никакой боли, жгучего чувства и страха касания. — Ты чего? — донеслось со стороны. Мне даже вслушиваться надо было, чтобы понять, что говорит Никита. — С тобой все нормально? Я отлип от него, снова пытаясь пойти ровно. — Да, — наврал я, но на это вранье никакой реакции. — Нет, — передумал. — Не знаю, — сдался, потому что понял, что все — дальше сам не пройду и двух шагов. И остановился. — Что случилось? Ты сам не свой. Да. Я словно чужой в этом теле. — Не могу сосредоточиться, — признался, потому что не знал, что делать дальше. Пойти — не мог, сесть — разве что только на мокрый асфальт. Я немного огляделся — все было как будто не настоящее. Где мы вообще находились? Голова немного кружилась, или мир кружился вокруг меня… — Так, пойдем обратно, — сказал Никита. — Нет, — я покосился на него, — я не дойду. Слишком далеко. Никита с подозрением посмотрел прямо в мои глаза, будто задумавшись, и затем, глянув куда-то вперед, то ли предложил, то ли поставил перед фактом: — Значит, сюда, — кивнул, мол, пойдем за мной. Я посмотрел, куда он показал: в конце широкой дороги находился огромный гараж, напоминающий амбар, который с одной стороны примыкал к забору уже из какого-то профнастила, с другой — к последнему корпусу. Внушительного размера двери были открыты. — Что это? — спросил у Никиты. — Не знаю, но он сквозной, — он махнул рукой, — через него можно пройти на другую сторону территории больницы. — Где выход? — Ага, — Никита подставил мне локоть, — держись. В любой другой ситуации я бы ни за что этого не сделал. Но сейчас выбора не оставалось: ноги еле удерживали меня, и мысленно кричать на них уже не хватало внутреннего голоса. Я с трудом направил свою левую руку к руке Никиты, схватился за нее и постарался посильнее сжать. Мы пошли вперед. Сколько времени ушло на то, чтобы добраться под крышу гаража, я не знал, но на обратный путь до корпуса ушло бы еще больше. — Я сюда, — сказал я, отцепившись от Никиты, подошел к кирпичной стене и сполз по ней, садясь на корточки. Внутри было темно и тихо, только наши шаги и было слышно. — Так что произошло? — Никита закрыл зонтик и встряхнул им. — Не могу сказать. Наши голоса эхом отзывались от стен. Или это происходило только в моей голове. — Да брось, — он подошел и тоже сел на корточки рядом со мной, — я выслушаю. — Да нет, — вздохнул я, — описать не получается. — Хм… — Никита крутил зонтик в руках. — Как-то один знакомый, мы с ним лежали в прошлый раз, тоже в какой-то момент остановился, а после еле дошел до лавочки и сидел отрешенный потом. Говорил, что не чувствует свое тело. — И повернулся ко мне: — Что-то такое, может быть? — Что? Да, что-то в этом есть, — я закрыл лицо руками, пытаясь вырваться сознанием наружу и поймать момент, в котором сейчас находился. — Этому есть название? — спросил. — Ну, он говорил, что иногда у него случается такое, а название какое-то мудреное. Дер… депер… — старательно начал подбирать буквы Никита. — Не, не вспомню. Оно длинное. — Тогда я это сейчас точно не выговорю, — хмыкнул я, убрав руки от лица. Глянул вниз — края пальто испачкались в грязи. Лужи ручейками утекали внутрь гаража, откуда веяло прохладой и затхлым запахом. Я покосился и вгляделся в темную пустоту. Она смотрела на меня, и казалось, что оттуда сейчас кто-то выйдет. — А я сначала подумал, что ты решил меня игнорить, — усмехнулся Никита, будто откуда-то издалека, но он все еще находился рядом. — Да нет, я не могу, — устало ответил ему, не поворачиваясь. — Почему это? — Ты ведь не врывался в мою палату, — напомнил я об уговоре, а сам вспомнил про Льва… — Какой же ты правильный, — цокнул Никита. Наверняка глаза закатил, но я все еще смотрел в притягивающую темноту. — Не во всем… — вздохнул я и наконец отлепил от нее взгляд, и покосился на Никиту. Мои чувства по отношению к Андрею — вот что точно неправильно. — Ну это же хорошо. Лучше, чем крайности, — как-то грустно произнес Никита, аж непривычно было слышать. Он пытался застегнуть зонтик на кнопку. — Я вот почти весь неправильный. И это, блин, бесит, — в итоге с силой застегнул. — И в чем же ты неправильный? Кроме ОКР, — спросил его. — Тебе и правда интересно? — он вдруг оживился. — Если честно, нет, — признался ему. Мой язык заплетался. — Ну, я так и подумал. Ты даже в таком состоянии себе не изменяешь, — он покачал головой, и, казалось, вокруг меня весь мир качнулся тоже. — Сейчас мне просто все равно практически на все, — я потер переносицу, закрыв глаза. Хотелось уснуть и проснуться. Но все будто застряло посередине — во сне. — Да я понимаю. — Никита заерзал, задевая меня курткой. — Знаешь, у меня что-то похожее бывает иногда. — Да? — Угу. Ну, не совсем так, наверное, но тоже состояние такое себе. Так что я тебя понимаю, — он согласно покивал. — У меня только второй раз… И я надеялся, что последний. Нет, когда ты в таком состоянии где-то на кровати, то оно даже и ничего. Не нужно куда-то идти, с кем-то разговаривать. — Ничего, привыкнешь. — Успокоил, — теперь я с трудом, но закатил глаза, а после уперся затылком о кирпичную стену. Наверное, затылок будет болеть после удара о дверь, сейчас он был бесчувственным, как, видимо, и тот, кто его таким сделал. — Да шучу, шучу я, — Никита пихнул меня локтем в бок, и я чуть не упал, но тот меня же и удержал, потянув обратно. — На самом деле я до сих пор не привык. Каждый раз надеюсь, что это последний. — И почему? — Что? — переспросил Никита. — Причина? — вздохнул я. — Да тебе и это, наверняка, не интересно, — он махнул рукой и отвернулся к улице, где все еще шел дождь, увеличивая лужи на асфальте. Но эта причина вдруг стала интересна. Возможно, он знал, как поскорее от этого состояния избавиться, или еще что нужное. — Может, такая же, как и у меня, — предположил я. — Вряд ли… — сказал Никита. А затем, поковырявшись в зонтике, серьезно добавил: — Самое неправильное во мне, это даже не ОКР. Я немного насторожился. Сейчас даже сквозь марево я замечал в Никите то, чего раньше не видел. — Что-то серьезное? — аккуратно спросил. Казалось, он хотел рассказать о чем-то важном, но не решался. Неужели человеком, которому он собирался в этом довериться, должен стать я? Никита глянул на меня, задумался и, пожевав изнутри щеку, выдал: — Знаешь, — поджал губы, снова дербаня зонтик, — у меня особо никогда не было друзей, — усмехнулся, но явно не от радости. — Как только люди сталкивались с моими проблемами, воспринимали их как свои. И отдалялись, — дернул плечом. — Ты начал уж слишком издалека, — моя голова не могла сейчас обработать столько информации. — Прости, просто не знаю, говорить или нет, а если да, то как. Я вспомнил про Любовь. — Один человек мне сказал, что иногда тяжело говорить. Но очень хочется. — Я с трудом поймал постоянно дергающийся зонтик в руках Никиты, чтобы он перестал уже им мельтешить. — Если тебе хочется, то говори. Через зонт мне передавалась чужая дрожь. — Я… Ну, в общем у меня такое состояние бывает после… После приступов. — Каких приступов? — не понял я. — Эпилепсии. И тут я будто вынырнул наружу. — Ты эпилептик?! — спросил его, наверное, слишком громко, и голос звонким эхом улетел в ту самую пустоту гаража. Зонтик выпал из наших рук. — Господи, не пугай так, — Никита аж подпрыгнул. — Прости, — мне стало неловко. — Просто не ожидал. — Меня бы не шибко волновало, что у него эпилепсия, если бы не одно «но». — Я вижу, очнулся, походу, — улыбнулся мне, будто ни в чем таком до этого не признался. — Ну, будет снова такое состояние, обращайся. У меня много недостатков, помогут тебе прийти в себя. И улыбка медленно исчезла, а Никита, увильнув от моего взгляда, поднял с мокрого асфальта зонт и вновь отвернулся к улице. — А это… — я резко поднялся, поняв, что сейчас уже близко так сидеть не мог. В глазах ненадолго потемнело, и я пошатнулся. — Это ты тогда упал? — спросил, надеясь получить отрицательный ответ. — Да… — Никита тоже поднялся, и я сделал пару шагов назад. — Эм… — он облизнул губы. — И ты теперь будешь меня избегать? — Что? — не понял я. — Нет, с чего бы? — Ну, ты сразу отпрыгнул и отошел так резко от меня. И смотришь, будто восьмое чудо света увидел, — хмыкнул он. А я и не сообразил, что тот мог сейчас не так понять. — Нет, просто… Просто. — Блин, другого выхода я не мог найти, как не признаться. И, казалось, не только потому, что врать не хотелось. Я вздохнул: — В общем, у меня боязнь прикосновений, — и сердце заходило ходуном. Снова признался ему в очередной слабости. И ясно понял, как было тяжело признаваться мне и Никите. По крайней мере сейчас. — Так вот ты чего вечно шарахаешься от меня? — он вздернул брови. — Не только от тебя. Но… да, — я покивал. — Постой… Ты ж меня вот за руку держал, — сказал с подозрением. — Я был не в себе, — напомнил ему. — А, точно, — и он вдруг снова улыбнулся. — Послушай… А ты не помнишь, из-за чего вдруг тогда, ну… — все же попытался выяснить у него. Вдруг скажет про Льва, хоть шанс был и не велик. — Да нет, просто после столовки вышел — и грохнулся, — он снова стал ковырялся в несчастном зонтике. — Уж не знаю, сколько людей это видело… Вообще странно, обычно я или предчувствую, или повод есть. — Повод… Казалось, что Никита не врал. Будто он действительно не в курсе, что в его припадке был виноват Лев. Может, тут еще один эпилептик был? Или Никита просто не хотел признаваться, как и я, в том, что во всем виноват один-единственный человек. — Спасибо, — почесав голову, вдруг поблагодарил меня Никита. — За что? — опять не уловил я. — Не знаю, — он пожал плечами, — мне легче стало. — Эм… — Может, еще раз попробовать узнать? — Ну если хочется что-то еще рассказать, то я не против выслушать. — Это точно ты? — Никита сощурился. — Ты вроде уже отдуплился, — помахал передо мной рукой, и я отшатнулся. — Ой, прости. — Ну, не хочешь, как хочешь. — Не-не-не. Тогда, если что, расскажу. Но и ты тоже не молчи, если что. Ну, если вдруг… Короче, по рукам? — и протянул мне свою руку в перчатках, а я вновь дернулся назад. — Ой, опять забыл, — и убрал руку обратно. — А вот тебе, я смотрю, все интересно, — фыркнул я. — Ну-у-у… Бывает, — он зажал зонтик между ног, чтобы не мешал опять менять перчатки. — Но не со всеми так. — А со мной да? — С тобой прикольно, — улыбаясь, он снял одну перчатку и положил в задний карман. — Даже не хочу знать, что прикольного, — вздохнул я, наблюдая за тем, как он снимает вторую и тоже прячет. — Блин, ты очень самокритичен, — надел новые. — Как и ты, — кивнул на него. — Наверное, — он схватил зонт и глянул на выход. — О! Дождь почти кончился. — Повернулся ко мне: — Ты как, идти уже можешь? В гараж дул приятный прохладный ветер, и хотелось немного освежиться. — Да. Но под зонтиком точно не пойду, — мотнул головой. Теперь идти так рядом будет некомфортно. — Мне и так нормально. Никита расстроенно произнес: — Ну вот… — А потом задумался и предложил: — Может, вернем то состояние ненадолго? — Да иди ты! — захотелось его толкнуть в грудь. — Вот и пойду, — Никита демонстративно раскрыл зонтик. — Завидуй. Я лишь снова закатил глаза, и мы поперлись обратно в корпус. Никита опять что-то говорил по пути, но в какой-то момент я перестал слышать, о чем. На меня нахлынуло то, что прервалось отчуждением от всего. Оно будто заглушало звуки извне, ведь то был крик. И я вспомнил — это был женский крик.

***

На тихом часе я снова оттирал все поверхности в своей палате, будто стараясь смыть свои мысли. Они прилипли ко мне, словно намазались маслом. Пришло осознание, что я могу не справиться со всем, что внезапно на меня накатило. Что вообще, блин, происходит? Что происходит, что происходит, что происходит… Я шептал себе под нос, как будто кто-то вдруг мне ответит, но слышно было только мой шепот. Андрей, Никита, Лев… Андрей, Никита, Лев… Всего три человека, а вся троица уже заняла огромное место в моей жизни. Первый — посеял во мне сомнения насчет моей же адекватности. Второй — единственный человек, которому я настолько откровенно открылся. Третий — с силой затягивал в свою безумную голову. И ведь некуда деваться. Они все неслись на меня с огромной скоростью, будто хотели суициднуться, а я — стена. Мои кирпичи не такие крепкие, как они рассчитывали, их план не сработает, вместо них разобьюсь я. Другой я из прошлого, до больницы, не давал мне все это принять. Он боролся со мной, или за меня? Словно оберегал то, к чему мы с ним привыкли. А я стоял на развилке: одна вела обратно в пустоту, другая — в неизвестность, такую манящую и пугающую одновременно. Прошлый я не отпускал меня, хотел удержать, будто знал больше меня. Для него пустота роднее и спокойнее. Никаких неожиданностей, нет неприятных сюрпризов. Казалось, что далекое забытое прошлое он сам же и спрятал глубоко-глубоко, чтобы всего вот этого не было. А я теперь расшатывал то, чего он добивался годами. Рядом с Андреем он особенно остро чувствовал, что все летит в тартарары. Рядом с Никитой — сопротивлялся, не веря, что кто-то еще может принять меня таким, какой я есть. Кто-кто эгоистичен, так это прошлый я. А пожирающая чужая пустота Льва-Громилы-Чудовища была в разы сильнее той, что тот я пытался удержать. Черная дыра, которая всасывает в себя все, что видит, особенно, если смотреть прямо в ее глаза. Прошлый я боялся окончательно исчезнуть. Испугался, как только попал в больницу и увидел кабинет «404», и с каждым днем он и правда исчезал и исчезал, и постепенно появлялся настоящий я. Тот, кто теперь вообще не понимал, что происходит и что делать кроме того, как просто двигаться вперед и бороться с самим собой. Но как? Я не мог договориться со своей второй половиной, ведь мы в принципе не разговаривали. У меня не было такой сверхспособности. Я умел только слышать, только принимать сигналы и расшифровывать. Как самому достучаться? Под конец тихого часа, лежа на кровати, я достал и распрямил рисунок с портретом Андрея. Интересно, каким был прошлый Андрей? В руках я держал доказательство того, что совершенно другим, более счастливым. Это его приятное воспоминание, которое он приобрел до больницы, а не после, как я. Будто мы поменялись местами. Мои приятные воспоминания появились именно здесь, раньше их не было, ведь даже игра на пианино омрачалась неудачами, которые перечеркивали все хорошее. Но теперь мне и не нужно было играть. Мне хватало того, что играл Андрей, а я сидел рядом и слушал. И видел. И чувствовал… Боже… Как мне себя вести, чтобы не спалиться? Люди вообще понимают, когда кому-то нравятся? Я совершенно в этом не разбирался, а тем более в таких случаях, как у меня. Это слишком далекое, страшное и странное. И ладно для меня — для всех! Однако было сложно сопротивляться, потому что казалось, что все — пути назад нет и не будет. Я попался еще при знакомстве с Андреем, поэтому тогда была такая паника. Боязнь близости, но той, которой в итоге захотел, и желание это почему-то появилось еще тогда, но активно отвергалось. Узнав Андрея чуть лучше, теперь я еще и осознал все это. Может ли кто-то и правда понравиться с первого взгляда вообще? И точно ли это оно и есть? Хотя для меня взгляд — это, конечно, немного иное, в отличие от остальных… Тем более первый. Удивительно, что сейчас я не валялся на полу от какой-нибудь там панической атаки или перегруза — просто лежал на кровати и умудрялся думать. Только кто я такой, чтобы в принципе задумываться о таких вещах, как влечение к кому-либо? Такие отношения для меня — это как если бы в моих руках вылупился птенец: он прекрасен, беззащитен, но как заботиться о нем, я не знал, и он бы в итоге просто-напросто сдох. Андрей слишком далеко, даже если вот тут, рядом. И слишком близко, даже если где-то там далеко. Все это только мои проблемы, мне и так достаточно того, что нормальности во мне с гулькин нос, так тут еще и вот это вот все. Ему так тем более все это не нужно. И правильно. И хорошо. Но почему же тогда так плохо? Я сложил рисунок и поместил между страницами дневника, чтобы немного разгладился. На эти мысли я только и делал, что вздыхал, пытаясь переключиться на что-то другое. Например, на Никиту. Ну а он — тот, кто сильнее всех меня раздражал — вдруг стал самым комфортным в плане общения. Перед ним я практически не надевал маску, как и он передо мной. Даже признался в эпилепсии, хотя для него это очевидно было сложно и страшно. Да, мы вечно припирались, но сегодня… Сегодня произошло что-то необычное, что-то непривычное, то, что вызывало у меня чувство какой-то связи. Совершенно не той, что с Андреем, но тоже близкой. Если бы у меня был брат, то в идеальном мире, наверное, примерно такие отношения между нами и были бы…. Может, именно это и ближе всего к понятию «дружба»? Прошлый я будто хотел защитить нас от опасности, которая может последовать как минимум из-за общения с этой троицей. Он бы наверняка придумал, как это сделать. Он бы не ждал, когда нас — кирпичную стену — разобьют на множество кусков. Он бы просто даже не начинал возводиться и давать им шанс. И кто же из нас — меня и прошлого меня — в прямом смысле чужой в этом теле?