Коридоры разума

Вернулся я после стирки не суше, чем моя постиранная одежда. Ну, почти. Пока мы с Андреем стирали, а я рассказывал про то, как мы бороздим моря и океаны, вода летела во все стороны, что мы даже чуть пару раз не грохнулись из-за мокрого пола. Это так Андрей создавал атмосферу, называется. Сегодня он был удивительно веселым, несмотря на то, что произошло вчера вечером. Я думал, что, если встречу его, то повиснет неловкая тишина, но он будто вдохновился чем-то. Возможно, тем, что в итоге мы с утра все же поговорили и пришли к выводу, что будем пробовать двигаться дальше, чтобы будущее стало лучше, чем может стать, если ничего не делать с проблемами. Но создавалось ощущение, будто бы не из-за этого. Словно причина какая-то иная, пока что недоступная для моего понимая. Возможно, за ней что-то скрывалось, и пока мы не виделись, пока я валялся на полу из-за Льва, у Андрея произошло что-то еще… В любом случае мне было неловко спрашивать у него об этом. Может, расскажет сам. Одежду вешать в общей душевой я сначала не осмеливался, ведь все-таки кто знает, что там на этом змеевике висело раньше, но Андрей так просто повесил туда свое, и я решил — палиться ведь все равно нельзя. Долго придумывая, как себя уговорить, в итоге успокоил тем, что там же в любом случае висело уже чистое до меня. Так что можно было не брезговать. По пути в палату я поинтересовался у Андрея, как вообще тут обстоят дела с бритьем. Он объяснил, как мне и говорили ранее в первый день в кабинете приема, что надо попросить свою бритву на медпосту, но учитывать, что бриться придется под присмотром. И что, мол, поэтому он и не бреется вовсе. То-то он покрыт так щетиной был. Ему-то повезло — она светлая. Моя пусть и редкая, но мать заметит и ее. Черт. Пока мы шли, я снова волновался из-за людей вокруг, из-за их пустых пронизывающих взглядов. Будто все они — это Лев. Но Андрей и в этот раз старался меня отвлечь, расспрашивая о всякой фигне по типу «а что ты любишь есть», «а что ты любишь смотреть», «а что ты любишь слушать». И вроде я отвлекался, с трудом вообще вспоминая слова, но в какой-то момент осознал — сегодня после тихого часа меня ждал психолог. Он мне тоже задавал такие вопросы. И что-то как-то распереживался я еще больше в итоге. И вот, уже полчаса стоя у раковины, я все же старательно пытался отмыть грязь с подола пальто, несмотря на отвращение и на уже во всю потрескавшуюся кожу рук, особенно после стирки… В дверь постучали, и я напрягся. — Это Юрий Владимирович, захожу. — И дверь открылась, после чего внутрь палаты ворвался, словно ветер, врач. — О! — удивленно воскликнул. — Твоя кофта отлично сочетается с моими кедами, — довольно произнес. Он подошел к подоконнику и, развернувшись ко мне, уперся о него задом. Я оторвался от крана, выключив воду и все еще держа в руках пальто. — Ну что, вчера был тяжелый вечер? — Юрий Владимирович отложил планшет на подоконник. — А? Ну да, есть такое, — мои руки сжали покрепче пальто. Вчерашний вечер не было желания вспоминать, например, никогда. Только, разве что, то, что происходило до срыва Андрея. Боже… — Мне рассказали, что случилось, — врач опустил руки, сцепив их в замок. — Как ты сегодня? — спросил аккуратно, будто боясь спугнуть. — Уже нормально, — я дернул плечом. — Ты молодец, — похвалил меня, а я, прикусив губу, понял, что действовал тогда, не особо подумав и определенно неожиданно для себя самого. Впрочем, он это тоже понял: — Но чего-чего я не ожидал, что именно ты вылетишь разнимать ребят. — Да я же никого и не разни… — Прогресс на лицо! — внезапно перебил Юрий Владимирович, я аж чуть пальто не выронил, и он, схватив с подоконника планшет, начал туда что-то быстро записывать: — А где ты сейчас пропадал? Еле нашел. — Ну, мы там стирали в… — Мы? — он оторвался от планшета. Мне стало почему-то немного стыдно, будто я сделал что-то неправильное, и сейчас он это «что-то» поймет, раскусит меня. — Эм-м, с тем… — я замялся, перебирая ткань пальто пальцами. — Ну, который вчера… — А, то есть Андрей твой друг? — удивленно спросил врач. — Не совсем, — вздохнул я так устало, будто меня били-били и добили до конца. — Угу… — Юрий Владимирович как-то недоверчиво кивнул и снова уткнулся в планшет. — Так, ладно. Что с ритуалами? Побочки? — снова стал расспрашивать свои обычные вопросы. Я пытался вспомнить, а изменилось ли вообще что-либо. — Пока все так же. С прошлой встречи ничего не изменилось. Вроде. Казалось, она была так давно. Время будто растянулось. Главное, чтобы внезапно не порвалось, как тонкая резинка. — Тревога после вчерашнего как? — Я был в шоке, — нервно усмехнулся и сжал губы. Как же могло быть еще? А затем захотелось добавить: — Но… но Андрею было еще хуже. — Прекрасно, прекрасно… — слишком довольно произнес врач, словно все же раскусил меня и то самое «что-то», из-за чего к моему лицу прилило волну жара, и я опустил голову, вперившись взглядом в пальто, которое скоро, наверное, протрется в моих руках до дыр от моего же волнения. — Что ж. Может, есть еще что сказать? — он выпрямился, снова отложив планшет, и скрестил руки на груди. Я встрепенулся, немного сбросив напряжение, и, подойдя к изножью кровати, повесил пальто на дужку. — М-м-м… — зачем-то крепко за нее схватился, постучал несколько раз пальцами, а затем повернулся к врачу: — Не знаю, как сказать, — пытался подобрать слова, да и вообще, понять, стоило ли о таком говорить. Но все же сказал: — У меня было состояние, будто я не чувствовал свое тело. И все такое странное… — Это было спонтанно, или перед этим что-то случилось? — сразу же обеспокоенно спросил Юрий Владимирович, как будто уже понял, о чем я. — Случи… — хотел ответить я, но резко осекся. — Спонтанно. Да, спонтанно, — соврал в итоге и закрыл на пару секунд глаза. Именно сейчас не был готов рассказать врачу о Льве. И даже уже не из-за того, что боялся, что мне не поверят или еще что… А из-за другого страха, который двигал мною почти все время пребывания в больнице. В итоге засунул руки в карманы кофты, и мои пальцы стали аккуратно нажимать на ногти. — Это хуже… — задумчиво произнес врач. — А подробнее можешь описать? Интересно, почему хуже? Ну да ладно. — Ну, будто я потерял сигнал с телом, — я облизнул губы, — трудно им управлять. Сложно сосредоточиться… — Что ж, похоже на деперсонализацию, — вздохнул Юрий Владимирович. — Ладно, — хлопнул ладонями, когда я как раз досчитал нажатия пальцев до двадцати восьми, будто поставив на этом точку. — Кое-что добавим в схему и проследим. Попробуй пока в такие моменты ополоснуть лицо холодной водой и руки под ней подержать, — он взял планшет и медленно пошел к выходу, продолжая: — Или музыку послушай, сосредоточься на ней. В общем, — снова повернулся ко мне и ткнул в мою сторону ручкой в воздухе, — сделай что-то, что может помочь тебе заземлиться. Понял примерно? — Я кивнул. — Ну все, я побежал, — открыл дверь — И да, классная кофта! — сказал, закрывая. Фух… Я плюхнулся на кровать. — Ребята, обед! — прозвучало из коридора. Значит, с холодным душем я был прав. Но не мыться же мне постоянно в нем? А просто руки и лицо — это как мертвому припарка. Музыка… Я потянулся к тумбочке и посмотрел на заряд телефона и наушников. Наушники были живы, а вот телефон вырубился. Упав обратно на кровать, я захотел вжаться в нее и просочиться сквозь, чтобы спрятаться от всего внутри нее, да только это бы не помогло — меня бы все равно когда-нибудь нашли. Тут меня вечно все, да находят, не давая передохнуть. И никуда не спрятаться, не скрыться. По идее надо было придумать, как избегать состояния деперсонализации, ведь по правде-то оно у меня случалось не без причины, а значит, возможно, таблетки, которые собирается выписать мне Юрий Владимирович, скорее всего, не помогут. Однако… Я ему соврал, конечно же, не просто так. От избавления деперсонализации останавливала одна мысль, которая тихо-тихо нашептывала мне с самого начала, с самого первого выпада из реальности — перед деперсонализацией каждый раз ко мне приходили видения, а от них избавляться я не хотел. Перед деперсонализацией Лев угрожал мне, что почему-то и вызывало их. В этом и состоял мой страх — я боялся потерять возможность разгадать, что именно они могли мне показать, объяснить, намекнуть. Лев мне мог еще пригодиться — вот что пришло мне в голову. Боже… Совершенно безумная идея, но я и находился в безумном месте, а внутри меня — безумный мир, который потихонечку мог окончательно лишить меня рассудка, если я ни хрена не вспомню и ничего не пойму. Видения постепенно усиливаются, проявляются все чаще, а кошмары — все больше и больше терзают меня своими секретами, будто манят конфеткой ребенка, но так и не давая ее, а вместо этого сами на глазах у него съедают, бросая фантик на пол. Да, идея безумная, словно я собственными шагами двигался к эшафоту, надевал петлю виселицы и ждал, вздернут меня или пощадят. Либо да, либо нет — назад дороги не будет. Либо задуманное получится, либо ничего не выйдет. Но иначе я не знал, как еще помочь самому себе. А что еще можно ожидать от того, кто давно потерял себя где-то в прошлом, поэтому цепляется за все, что происходит в настоящем в попытке хоть как-то прийти в себя? Да, встречи с Андреем и Никитой помогали мне открывать глаза на мир вокруг. Они помогали мне найти в себе новые чувства, черты характера, которые были глубоко запрятаны в груди, но я сомневаюсь, что дело только в том, что происходило со мной мою сознательную жизнь. Что, если самое важное, возможно, страшное находилось именно в неосознанной части — забытой мной, но явно не всеми. Из помнящих точно могли быть мать и отчим, больше я не знал, кто еще. С отчимом ясно-понятно, что говорить — бесполезно. Однако вряд ли и мать возьмет и просто мне все расскажет. Столько лет молчала, будто скрывала, хотя я, конечно, и не спрашивал никогда… Завтра нужно будет попробовать узнать у нее хоть что-то, растормошить, и если она поддастся, то забить на мой ужасный план. Возможно, план со Львом кому-то показался бы ненадежным и глупым. Возможно, они были бы и правы. Но никто сейчас не находился на моем месте, кроме меня. Но как решиться сдаться ему? Как решиться самому согласиться пойти на такое, самому дать схватить себя хищнику. Я так не мог, это походило на извращенное самоубийство, хотя с другой стороны можно было назвать и симбиозом… Однако ему нужны будут мои таблетки. То есть, прощай то, чего я уже добился, что было страшно потерять. Все это могло привести меня к тому, что я снова буду психовать, к тому, что мои ритуалы никогда не прекратятся. Прощай пианино навсегда. Но тогда появится шанс, что я узнаю себя — себя прошлого, который расскажет мне, что же там произошло, и, возможно, именно это знание поможет мне справиться с моими проблемами намного быстрее и эффективнее. Просто так прошлый я не собирался со мной общаться. Мне нужно было найти его, открывая каждую дверь в коридорах своего разума, чтобы вытрясти всю информацию. Это уже стало моей навязчивой идеей. Не зря он прячется, это я осознаю, однако без него — я лишь половина. Не единое целое. На мне столько отпечатков детства, которого я не помнил. Столько дыр в душе из-за того, что все время ее игнорировали. Столько вопросов, потому что со мной не разговаривали. Столько всего, чего меня лишили… — На таблетки! Услышал я, но продолжил лежать на кровати. Скоро надо будет идти, но сил вставать не было. Будто и сейчас меня с силой придавил своей ногой Лев. Как часто он будет это делать? Что еще он будет делать? Зачем ему все это надо, и почему он в принципе такой агрессивный? Всегда есть причина поступкам, есть какой-то катализатор, запускающий определенные действия. Возможно, если эта причина мне стала бы известна, то, в случае непредвиденной ситуации, я бы хотя бы смог его как-то остановить, помешать. И нафига Льву мои таблетки нужны… Хочет найти те, от которых можно покайфовать? Своих типа недостаточно. Но тогда и комната для этого ему ни к чему, он может и у себя это делать. У предыдущих ребят — по крайней мере, у Никиты, если это был именно он — не было отдельной комнаты, и Лев все равно приставал. Хотя к Никите, кажется, просто так и не пристанешь… Он такой открытый, что вряд ли бы молчал об этой ситуации. А вдруг, Лев не имел в виду самому принимать таблетки. Вдруг, он хотел… хотел… «Экс-пе-ри-мент». Я резко сел. Никита упал тогда в припадке сразу после столовой. Лев тоже ходит туда есть. Он мог запросто подсыпать ему куда-то в еду или в чай какие-то свои препараты, которые не принял сам. И поэтому Никита… Черт. Кажется, я понял, какого плана эксперимент хотел проводить Лев. Зачем, не знал, но в чем суть — понял. Не для себя ему нужны таблетки. А для меня.

***

Весь тихий час меня мутило от нового препарата, который добавил мне Юрий Владимирович после нашего разговора. Я уже успел пожалеть о том, что в принципе рассказал ему о деперсонализации. В лекарственной предупредили меня, что, если появится сыпь, — срочно сказать им. Сыпи у меня пока никакой не было, но мой съеденный обед, заказанный в какой-то кафешке, стремился оказаться в унитазе. Возможно, дело вовсе и не в таблетках, или не только в них. Я очень волновался перед встречей с психологом. В прошлый раз приходилось заполнять огромный тест, еще и дневник этот, считай, не вел. А ведь Евгений Викторович говорил что-то про мою ответственность. И в итоге я явно не оправдаю его ожидания. Как я, круглый отличник, вообще мог такое допустить? Но… Со мной никогда за такой короткий промежуток времени столько всего не происходило. Жил будто в параллельном мире, в котором варился я, мать и наш пугающий своей тишиной дом. И только звук пианино периодически разрезал эту тишину на кусочки. Но в последнее время и оно молчало. Ради его голоса и ради самого себя нужно было лучше разобраться в своей болезни и как-то узнать больше информации о способах борьбы с ней, ведь вопрос о прошлом пока был открыт, и вспомогательные меры в любом случае были необходимы. Как я и осознал, одно общение с Андреем меня точно не вытянет. Даже более того — и ради нашего общения мне тоже нужно было бороться. Хотя бы стараться… Мысли о Льве отошли на второй план, я постоянно ворочался в кровати, не в силах даже кого-нибудь позвать. Еще и солнце светило прямо в глаза, когда я лежал на том боку, где было более-менее терпимо в плане тошноты. Закрыв глаза, я отвернулся в другую сторону и почти не дышал, чтобы меньше чувствовать что-либо шевелящееся в груди, иначе создавалось ощущение, что я качаюсь на волнах, и меня укачивает. В итоге постепенно я начал погружаться куда-то глубоко под эти волны…

*

Карточный домик казался слишком крепким для того, чтобы сдунуть — и тот упадет. А я оказался таким маленьким, что помещался в него. Вокруг меня было множество крести, пик, червей, бубнов и цифр, которые покачивались в такт звучавшей музыке: она надоедливо повторялась, раздражая мой сходивший с ума мозг. Карты стали сменять друг друга, вертясь вокруг меня, словно в вальсе. Двойка, пятерка, десятка… Все, кроме семерки. Я стал прыгать по полу из движущихся карт с одной на другую, пытаясь удержать равновесие, и искал глазами заветное число, но оно даже мельком не пролетало мимо меня. И выбраться из карточного домика не получалось — как только замечал выход, тут же подлетала очередная карта, загораживая путь. И вот вдалеке я заметил ее — семерку. Она выглядела как старая дверь с ручкой. Потертая, выцветшая, будто ей много-много лет, дверь держалась на петлях из последних сил. Я помчался к ней, чуть ли не падая из-за ускользающих из-под ног карт, но все же добрался до нее и остановился. И вдруг почувствовал страх, дикий страх того, что находилось за ней, но моя рука все равно потянулась к ручке и открыла скрипучую дверь. Все карты вмиг замерли, как и мое сердце. Из темноты на меня глядела пара сверкающих глаз, как у кошки, и кто-то рычал, тяжело дыша. Секунда — и оттуда на меня кто-то набросился — Джокер, который повалил на спину. Злобный, улыбающийся клоун, изо-рта которого текла слюна. Она стекала по моему лицу и шее, заставляя извиваться и укорачиваться, но тот держал мои руки крепко-крепко, а его безумные глаза осматривали меня, будто свое самое дорогое сокровище. Я чувствовал, как капли слюны стали просачиваться сквозь одежду. Все ниже и ниже. И мне становилось так мокро, влажно, что я, собрав все силы, дернулся к одной из рук Джокера и укусил ее так, будто у меня были острые, словно лезвие, клыки. Тот снова зарычал — от боли, но не отпускал меня, пока я не дошел зубами до его костей, разрывая плоть на куски. Теперь по мне стекала уже его кровь, и внутри меня что-то тихо ликовало. Пока его вторая рука не возвысилась надо мной и, замахнувшись, не прибила мой череп в крепкий карточный пол, заставляя потерять сознание.

*

— М-м-м… — проснулся я из-за собственного стона и резко раскрыл глаза. Передо мной в воздухе повисла чья-то полупрозрачная улыбка и постепенно растворилась. Капец. Что это было? Проморгавшись, я присел и огляделся: никого. Все на месте. Дверь закрыта. Солнце все еще светит. Я дышу. Меня тошнит. И вроде все по-прежнему, но отчего-то было противно. И улыбка еще эта… — Несмия-я-ян! — послышался голос Очкастой, который окончательно меня отрезвил. — Я тебя жду! Значит, тихий час кончился, и звали, наверняка, к психологу… Надев линзы, я вытащил из дневника портрет Андрея и переложил его в одну из книг между страницами. Затем ополоснул лицо прохладной водой, собрался с духом и вышел из палаты, оставляя в ней свой кошмар, который, как обычно, не смог вспомнить. Оказавшись в кабинете у Евгения Викторовича, я сидел совершенно один. Мне сказали, что он скоро подойдет, но время все шло, шло, а никого в кабинете так и не прибавилось. Тишина заполоняла пространство, будто укутывая со всех сторон, что аж давила на уши. Даже слышно было собственное дыхание. Я шумно налил себе воды и осушил стакан. Тошнота еще не проходила. То самое вялое растение на подоконнике не то что пришло в себя — в итоге оно еще и выпустило небольшую стрелку какого-то будущего цветка. С улицы все еще светило солнце, только уже вечерне-тусклое, и глаза невольно закрывались. Чувствовалось какое-то одиночество. Будто я часть мебели, и души моей и правда не существовало. Она испарялась вместе с моими мыслями… Вдруг дверь распахнулась, и стакан чуть не выпал у меня из рук. — Добрый день! Прошу прощения за опоздание, — Евгений Викторович спешно зашел в кабинет, весь запыхавшийся, будто бежал марафон. — Добрый… день, — выдавил я из себя и поставил стакан на место. — Ну что, Евгений, — врач будто стряхнул с халата крошки и, вытащив из шкафчика папку с документами, уселся в свое кресло. — Да расслабьтесь, что вы выпрямились, как по струнке. — И я понял, что и правда сидел весь напрягшись, и снова откинулся на кресло, засунув руки между ляжек. Пальцы немного дрожали перед предстоящим разговором. — Рассказывайте, как ваши дела? — Не знаю, — скользя взглядом по стакану, я заметил, как по его наружной стенке стекает капля воды и слегка расплывается по поверхности стола. Почему-то это немного успокаивало мои нервы. — Не знаете, или не хотите говорить? — поинтересовался Евгений Викторович, но в ответ я лишь тихо вздохнул. — Ладно, — он отложил на стол документы и перекинул ногу на ногу. — У меня вот тяжелая неделя выдалась, но были и хорошие моменты. — Вы и правда любите говорить о себе, — хмыкнул я. — Да, хотя должен больше слушать других. Но иногда что-то идет не по плану. — Это да… — я кивнул. — У вас тоже что-то шло не по плану? — Да. — Тяжело было? — Да. — Но и хорошие моменты тоже были? — Были. — Ну, вот мы и выяснили, как ваши дела, — усмехнулся врач. — Почти так же, как и у меня. — Какой хитрый маневр. — Что там с дневником? И тут мои пальцы задрожали сильнее. Я с усердием пытался не цепляться взглядом за лежащий на столе дневник, но теперь мне нужно было его все же отдать. Казалось, будто придется делиться вот прямо сейчас какими-то своими тайными чувствами. Я даже толком уже и не помнил, что именно там было написано. — Я это… почти его не вел, — на секунду сжал губы. — Только в самом начале. Дальше было сложно и не до него. — Не до него? — удивленно произнес врач. — Вы, вроде, не самый активный человек. — Но мы же выяснили, что не все идет по плану, — напомнил ему. — Это даже хорошо, — довольно сказал Евгений Викторович. — Когда все идет по плану — мозг не учится чему-то новому. Он забывает, как приспосабливаться, как выходить из неудобных ситуаций и как создавать другие варианты развития событий. — Это типа выход из зоны комфорта? — Именно. Нужно все в меру. Стабильность тоже необходима, но не всегда и не во всем, — он наклонился и, достав из папки с документами чистый листок, начал на нем что-то рисовать. — Например, нам нужно с вами стремиться к стабильно удовлетворительному состоянию. Но для этого нам нужно вытащить вас из стабильно неудовлетворительного. — Я не понимаю, как выглядит это «стабильно удовлетворительное», — признался я. — Ну… Качели всегда будут. То лучше, то хуже, — он отложил ручку и, когда поднял передо мной листок, я увидел нарисованную на нем синусоиду. У оси «икс» было подписано «норма». — Но уменьшить эту амплитуду колебаний можно, чтобы было приближенно к равновесию. — Равновесие — это в каком-то идеальном мире, — сказав скептически, я отвел глаза к окну. Стало постепенно темнеть, сумерками покрывая комнату. — Нет ничего дурного в стремлении к идеалу, — оставив рисунок передо мной на столе, Евгений Викторович поднялся и подошел лампе, стоящей сверху на шкафчике. — Но! — Включил свет: сначала ярко: — Тоже в меру, — затем убавил. — Как часто вы чувствуете эту меру? — сел обратно. Я задумался. Судя по тому, как я судорожно выполнял ритуалы и, когда было необходимо, не мог контролировать свои эмоции: то подавлял их, то наоборот — не мог сдержать, сделал вывод: — Наверное, редко. — Я так и думал. Это мы еще обсудим, а пока покажите мне дневник. — Все же настал этот момент, и я медленно пододвинул дневник к врачу. Он взял его и начал читать. От мандража меня аж слегка передернуло. Читал он, наверное, с минуту, нервируя меня. — М-да, не густо, — подытожил. — Но, главное, что вы хотя бы попробовали прислушиваться к себе и к своим чувствам. Наверняка вы просто не хотели делиться со мной чем-то самым сокровенным, поэтому не писали дальше. Я ошибаюсь? — И это тоже… — Понимаю, — он положил дневник к себе на ноги и продолжил: — Надеюсь, вам все же станет со мной комфортнее общаться, чтобы я смог помочь в ваших проблемах. Я вам не друг, но и не враг, — произнес вкрадчиво. — Я такой же врач, как и остальные. Ну, а пока будем работать с тем, что есть. Учитывая ваши особенности, несколько страниц — это уже показатель. — Про какие именно особенности вы имеете в виду? — меня немного напрягли его последние слова. — Мы с ними тоже поработаем, и вы поймете. — Я закатил глаза. Снова отложил какой-то там разговор на будущее, значит, со всем этим мне придется разбираться мучительно долго. — По крайней мере, сегодня вы точно узнаете о себе кое-что новое. Но давайте перед этим поговорим о ваших ответах в тесте, если вы готовы. То, чего я боялся, наверное, больше всего в нашем разговоре. — Не готов, — признался я и поерзал в кресле. — Но давайте, — громко вздохнул, окончательно выдавая свое волнение. Тошнота снова усилилась. — Смело. Тогда начнем, — теперь Евгений Викторович достал из документов тот самый, заполненный мною, тест. — Было любопытно, но что-то ожидаемо. — Почему? — Ну, так скажем, при общении с вами в прошлый раз у меня возникло множество предположений насчет вас, вашего поведения и характера. — Я такой очевидный? — создавалось впечатление, будто вместе с тестом он рассматривал меня под лупой. — Любопытно было именно то, что многое не совпало. Что-то отмелось после вашего теста, а что-то сразу. — Какой вы внимательный, — прошептал я сам себе, но тот услышал. — Человеку, как я, свойственно интересоваться некоторыми людьми. Как, собственно, и обычному человеку. — Всегда хотел быть обычным, — в моем голосе явно прозвучала нотка печали, и мне стало стыдно за показанную слабость. — Но у вас не получается? — Как-то не везет, — пожал плечами. — Неужели никто вас совершенно не интересует? — Сердце екнуло, и я часто задышал. Взгляд стал гулять по столу, по шкафчику, лампе… Будто если он будет направлен в сторону врача, то все — тот догадается о том, про кого именно я сейчас думал. Хоть и вряд ли он его знал. Хотя вдруг и Андрей к нему ходил. Стало еще больше не по себе. — Вот видите. Значит, получается. — Все же мое молчание меня отчасти выдало. — Просто в основном вы сами отталкиваете от себя людей, не так ли? Так не хотелось признаваться вслух. Чувствовал себя слишком уязвимым. Заполнять тест было в разы проще, чем говорить в открытую. Евгений Викторович врач. Он врач. Не друг, но и не враг. Врач… — Так и есть. — Понимаю. Вы чего-то боитесь. Не хотите рассказать, что именно? — продолжил выуживать из меня информацию, которой было сложно делиться. — Не уверен… Кхм-кхм, — я прокашлялся и сказал чуть более внятно: — Не уверен, что смогу объяснить. — Хорошо. Тогда я могу предположить, вы не против? — Зачем он спрашивал? Ведь все равно скажет. Но я кивнул, приготовившись к его выводам. — Но сначала я бы хотел узнать кое-что: как вы считаете, какими способами можно избавиться от страха? — спросил внезапно. — Успокоительное? — первое, что пришло в голову. — А без него? — усмехнулся Евгений Викторович. — Не знаю… Избегать ситуации? — второе что пришло в голову. — Иногда это срабатывает, когда ситуация непосредственно угрожает вашей жизни. Но и тут не всегда. Давайте рассмотрим ситуацию, когда жизни ничего не угрожает, но вы боитесь. Как тогда? — Без понятия, — сдался. — Один из способов — принять, что это не угрожает вашей жизни. В таком случае, чтобы побороть страх, можно встретиться с ним лицом к лицу, — он развел руками. — К чему вы ведете? — я уже ничего не понимал. — В будущем вам придется еще не раз бороться с таким страхом, — врач тихо потарабанил пальцами по дневнику. — И начинать нужно уже в ближайшем будущем. Если вы этого не начнете делать — мы с вами дальше будем пробираться сквозь дебри очень долго. — Это будет домашнее задание? — Пра-а-авильно, — протяжно сказал Евгений Викторович. — Только на него забивать нельзя, как на дневник. Меня вы не разочаруете в любом случае, но вот себя — вполне. — Пока не знаю, про что именно вы говорите. — Вот как раз теперь можем двигаться дальше. Начнем сегодня, пожалуй, с этого… — снова на секунду поднес к себе тест. — Вы написали в тесте, что у вас проблемы с распознаванием лиц, верно? — Неожиданный выбор вопроса, я про него как раз думал уточнить. — А вы не задумывались, почему? — Я гуглил, но ничего конкретного не нашел, — поделился с ним. — А гуглить и не надо, — врач отложил и дневник, и тест на стол, откинулся на спинку кресла и сцепил руки в замок. — Ответ на поверхности. — Я с опаской принялся слушать. Эта тайна самого себя слишком была волнительной, и удивительно, что именно Евгений Викторович собирался ее мне открыть. — Вы подсознательно отгораживаетесь от людей, которые не похожи на вас, которые обычные. Потому что сами считаете себя необычным. Но на самом деле в каждом есть что-то необычное. Есть, но чтобы узнать, нужно как минимум… — он сделал паузу и медленно добавил: — …приглядеться. — К чему вы ведете? — Я попрошу вас кое-что сделать. — Что же? — настороженно спросил я. — Не забывайте про лицом к лицу со страхом, — начал напоминать мне. — И помните, это не угрожает вашей жизни. — Да что, не тяните, — слишком нервно перебил я. Меня уже стало раздражать, что он все никак не мог сказать мне конкретики. — Хорошо. Посмотрите на меня, — вдруг сказал врач. — Но ведь все равно ничего не увижу. — А вы поднимите глаза. — Не понял, — я напрягся. — Вы никому не смотрите в глаза, Евгений.

***

Нависнув над унитазом в одном из туалетов извилистых коридоров, я слышал недовольное ворчание Очкастой за дверью, но меня несколько раз уже стошнило, и я боялся, что это может повториться еще раз. Тело пробило дрожью от слов психолога. Мне они казались глупыми и абсурдными, он врал мне, врал. Зачем он мне врал… Врал же? — Евгений, нам уже пора идти! Успеешь как раз на ужин! — снова прозвучал надоедливый голос Очкастой, но я хотел, чтобы она заткнулась и свалила прочь. — Да, я скоро… — просипел я и затем, продрав горло, сказал громче: — Скоро я! А сам хотел смыться в этот сраный унитаз. Вытерев рот туалетной бумагой и кинув ее в мусорку, я нажал на смыв, вышел из кабинки и врубил кран. Холодная вода ничерта не освежала. Мне было жарко, душно, хотелось снять кофту чуть ли не вместе с кожей, но я не мог, поэтому, просто расстегнувшись, продолжал ополаскивать лицо и рот ледяной водой. Даже волосы. «…вы никому не смотрите в глаза…». Я так и не сделал то, что сказал мне врач. Не стал разглядывать. Пока пребывал в шоковом состоянии, смог расслышать лишь, что тот говорил мне что-то про снятие тревожности и напряжения в такие моменты, чтобы не торопился и, если что, внепланово обращался к нему. А напоследок дал наставление, чтобы сначала я попробовал посмотреть на того, кто мне ближе всего. И можно начать с себя. Ха… Будто этого я не делал. Но, может, он сказал мне это с какой-то определенной целью? Я пригляделся. Зеркало показало меня не в лучшем свете: бледные губы, осунувшееся влажное лицо, впалые щеки, темные круги, а над ними — глаза. Глаза. Смотреть на себя в зеркале было так сложно и просто одновременно. Сложно — потому что мне моя внешность не нравилась. Она казалась мне слишком необычной, неправильной. Просто — по той же причине. Неужели я и правда почти ни на кого больше не смотрю? Не смотрю на тех, кто кажется мне обычным? — Евгений! — Иду! — крикнул я и, выключив кран, направился к выходу, заранее опустив голову. Проверять дурацкую теорию Евгения Викторовича сейчас я точно был не готов.

***

Не готов, но кто меня спрашивал! Как только мы вернулись в отделение — все, меня чуть не накрыло. Люди повыходили из своих палат в сторону столовой, Лев вышел из своей, поэтому к себе я идти морально был не готов, а в сторону Андрея — тоже. Мне срочно нужно было побыть одному, ни с кем не общаться, ни на кого не смотреть… «…вы никому не смотрите в глаза…». Я, почти не дыша, пробирался сквозь толпу людей в сторону игровой комнаты, которая наверняка сейчас пустовала. Все толкались, я врезался, кажется, даже слышал голос Никиты, но глядеть по сторонам не мог — боялся. Боялся, что психолог был прав. Прав, что дело в моих тупых страхах — в очередных тупых страхах. Оставив всех позади, я почти добрался, но мои ноги подкашивались от слабости, и казалось, что они меня не донесут. Тело горело от касаний и столкновений, а это даже и хорошо — это немного отрезвляло. Как только я завернул за угол с надеждой на то, что вот-вот грохнусь на диван, — остановился. Я был не один. Рядом с диваном в коляске сидел тот самый замерший парень. Возвращаться назад сейчас было подобно смерти, поэтому, сглотнув, я тихо подошел к коляске, обогнул ее и аккуратно сел на диван слева от парня. Покосился на него. Его привязали к спинке коляски каким-то эластичным бинтом. Тело и голова его слегка свисали вниз вместе с кудряшками, закрывая лицо. Спит? Я поднял взгляд перед собой — по телевизору шло что-то про животных, но без звука. И хорошо. Я откинулся на диван. С волос стекали тонкие струйки воды, и я убрал назад прилипшие ко лбу пряди. Если Евгений Викторович прав, то как я распознаю того, кто меня пугает? Пугает… Бред. Это все бред, полнейший бред… Ведь я вижу Льва, который вселяет в меня страх. Я не чувствую рядом с ним себя безопасно. Правда, иногда… Иногда мне кажется, что он таким притворяется. Будто на нем — маска, и бояться его не стоит. Будто только это и дает мне сил ему хоть как-то противостоять и огрызаться. Будто в нем есть слабость, которая его самого и бесит. Он прячет ее, хочет избавиться, ненавидит и притворяется, показывая только одну сторону, а вторую оставляет в тени. Я думал, что вижу его, Андрея, Никиту и этого парня справа от меня, потому что они так же больны, как и я. Но ведь и остальные тоже больны, иначе бы тут не ошивались. Но я не замечаю в них слабости. Или не хочу замечать… В Андрее, как и во Льве, тоже есть слабость. И в Никите. И… Снова покосился направо. И в этом парне. Боже… Остальных я воспринимаю как чистую опасность? Вдруг издался тихий вздох, но не мой. Парень будто попытался поднять голову, но у него это не вышло. Затем еще раз, и еще… Не спал все это время, что ли? Почему звук телевизора тогда вообще выключен? Если парень не может толком шевелиться, неужели нельзя было сделать все нормально, раз уж привезли сюда? Словно просто избавились. Пожевав губу, я поднялся и встал напротив него. Мое тело и так все горело, хуже уже не станет, подумал я, и медленно потянул руку к его лицу. Отодвинув кудряшки, увидел его моргающие глаза, опущенные в пол. А с подбородка что-то капало. Я одернул руку — это была слюна. Черт. Ну, раз уж взялся делать, то мне-то точно нужно сделать все нормально. Стиснув зубы, я ухватил парня за щеки, которые тут же обожгли ладони, и аккуратно поднял его голову. Сквозь кудри на меня грустно смотрели большие тускло-зеленые глаза, но смотрели сосредоточенно. В них я увидел свое отражение. Может, в каждом из тех, кого я видел, я видел свое отражение — то, что сидело глубоко внутри, но никак не мог разглядеть и вытащить наружу? Андрей — силу воли, пусть был и слаб. Никита — жизнерадостность, не смотря на слабость. Лев — ярость из-за слабости. А этот парень — желание. Желание выбраться из всего дерьма, что произошло с ним и заставило быть слабым. В остальных я не видел себя. Они были для меня чужими. Опасными. Будто если посмотрю… Я зажмурился. «На Зверя нельзя смотреть, иначе будет больнее…», — пронеслась фраза, которую я когда-то говорил, но где — не помнил. Проморгавшись, я вспомнил, что держу голову парня. Осторожно откинув ее назад вместе с ним же, я подложил к его шее подушку, которая, оказывается, сдвинулась по спинке вниз. Затем чуть сильнее затянул бинты и посвободнее раздвинул кудри, чтобы он мог нормально смотреть. Пульт лежал на столике, и я, врубив потише звук, снова уселся на диван. Посмотрел на парня — он косился на меня с приоткрытым ртом, будто безмолвно говоря мне «спасибо», а затем его взгляд переместился на экран телевизора, как и мой. Мы смотрели, как лев охотился на зебру, как он уже зацепил ее когтями, но та умудрилась ударить его копытом по морде и сбежать. Ее жизни угрожал лев, но даже в этой ситуации она смогла справиться.

***

Лежа в кровати, чувствуя невидимые ожоги по всему телу, я корил себя за то, что так ничего и не узнал про ОКР и про шизофрению. Ни про то, как дальше мне поступать с ритуалами, ни про схожесть диагнозов. В интернете, конечно, была информация, но слишком заумным языком. Наверняка Евгений Викторович объяснил бы понятнее. Возможно, снова начертил бы мне какой-нибудь рисунок. До какой поры я смогу скрывать свой основной диагноз перед Андреем — я пока не знал. Тук-тук-тук… Но что, если в борьбе с моими основными страхами тоже может помочь такая техника, как осознать, что мне не грозит опасность? Точнее, в большинстве случаев я это понимал, но почему-то делал. Возможно, надо постараться не делать, перетерпеть и все же добиться того, чтобы почувствовать, что ничего не изменилось? Нужно было выбрать, на чем можно было бы потренироваться. Но для начала опробовать это на глазах. Раз завтра я становился совершеннолетним, ступал на новую ступень, то нужно завтра и начать. Тук-тук-тук… Сейчас же мне необходимо было постараться выспаться. Но Чудовище за стеной снова не давало уснуть, вновь стуча по стене прямо над моей головой. Лев специально расшатывал мои нервы, напоминая о себе, чтобы не расслаблялся. Но он не знал, что я и без этого дурацкого стука постоянно находился в напряжении. Перспектива быть избитым или закормленным таблетками меня совсем не радовала. Но если не получится решить вопрос о прошлом с матерью, то придется пойти на риски. Однако… Тук-тук-тук… Если у зебры получилось спастись, даже понимая, что ей грозит опасность, понимая, что лев сильнее нее, значило, что и у хищника были слабые стороны, а у нее — сильные. Да. И у Льва есть слабость, сейчас я был в этом уверен. Стук прекратился, и я закрыл глаза.