Коридоры разума

Обычно, каждый год в мой день рождения стояла пасмурная погода. Мрачная и гнетущая. Но мне она всегда нравилась. Возможно, когда я родился, она была такой же. Она словно оставила отпечаток внутри меня, на чем-то светлом и нежном. Становилось спокойнее. Наверное, потому что это помогало мне справиться. Справиться с чем-то таким же мрачным и гнетущим из внешнего мира, под стать маскируя мой внутренний. Говорят же — не пропускайте все через себя, — вот я и не пропускал, оно просто пролетало и проскальзывало мимо, потому что темнота завуалировала чувства, которые страшно было потерять, если не охранять. Сейчас же я стоял у окна и понимал, что мне перестала нравиться ветреная, промозглая, дождливая погода, оставляющая ошметки грязи на подошве. Потому что за все время непривычного общения и постепенного раскрытия самого себя, то самое «светлое и нежное» оголилось, стало уязвимым, и на смену безжизненных чувств стали появляться, видимо, давно забытые и новые, совершенно неизведанные. Больше не осталось желания пачкать внутреннего себя, но этого не избежать. Сейчас я явно тянусь к светлому и нежному — к такому же, которое долгое время прятал. Но внезапно начавшийся ливень будто говорил мне, что мои оголенные чувства еще принесут мне немало испытаний на прочность. Однако разница между прошлым мной и нынешним в том — что теперь я знаю, что готов. Готов защищаться, а не прятаться. И нужно было поскорее найти, взять за руку и повести рядом с собой прошлого меня вперед и вывести из тайн, где он затерялся. Но для начала нужно свое второе «я» отыскать. Собрав все мысли в кучу, я отошел от окна, сел на кровать и достал слегка помятый листок с записями видений. Пару последних так и не отметил. М-да, видимо, заполнять любые дневники — не мой конёк. Итак, последние события были связаны с… Вспоминая, что именно произошло и что чувствовал, я записал два последних видения: когда Лев придавил меня ногой и когда он оттолкнул меня от себя ладонью. Затем я улегся на кровать, почувствовав жуткую усталость. Казалось, просто вспомнил последние видения, а уже устал. Или мне просто нужно поесть? Заказ еще не пришел. Однако я знал — пора все перечитать, еще раз просмотреть. Вдруг все же связь с новыми видениями покажет какую-то общую картину. Возможно, теперь увижу взаимосвязь, и мне станет хоть что-нибудь понятно. Придет озарение, или что там. Но на самом деле анализировать страшно. Страшно, что я все равно ничего не пойму. Или наоборот — пойму… Но желание узнать прошлого себя с каждым днем усиливается все больше, словно в ожидании правды оно дышит мне прямо в макушку. Я поставил подушку повыше и, откинувшись на нее, уселся на кровать. Нужно сосредоточиться. Итак. Самое понятное, это запись про память — ее я явно потерял. И явно из-за событий, которые повлияли на мою жизнь, сделав меня таким, какой есть сейчас, и таким, каким я себе не нравлюсь. А то, что это хорошо, — будто бы слова прошлого меня. Очевидно, события были точно не из приятных. Он старается защитить меня от них. Когда это случилось? Ведь был же какой-то момент «до» и «после». Что происходило до? Со скольки лет у меня есть четкие воспоминания? Начальные классы я точно не помню… Ох, погнали дальше. Чувство безнадежности, когда увидел на стене тени от тюля, гуляющего на ветру. То светлые пятна, то темные… Что бы это могло значить? Просто воспоминания о какой-нибудь комнате с окном и тюлем? Вряд ли оно было бы настолько важным, чтобы внезапно всплыть, да и ощущения эти… Может, еще могут быть неочевидные значения? Хм… Тень и свет на стене… Ладно. Дальше. В столовой тогда воняло рыбой, словно протухшей. И слуховой глюк шипения кошки. Рыба и кошка, кошка и рыба… Кошки вроде любят рыбу. Она шипела на испорченную рыбу, что ли? Что за бред. Что же видение хотело мне сказать, о чем напомнить? Все равно больше никаких мыслей насчет этого пункта, считай, с прошлого раза ничего толком и не придумал. Следующее по списку — бильярдный стол. Чувствовал, словно шарами бьют не по нему, а по мне. Он устал от этого, им постоянно пользовались. Хотел, чтобы от него отстали, закрыться от всех. Боже… В каком плане постоянно пользовались? И еще насчет закрыться: в самом себе или в каком-то укромном месте? Хотелось верить в то, что у меня шрамы, потому что я был слишком активным ребенком и вечно с кем-то дрался, как говорила мать… Ох, далее. За пианино, когда все проснулись и зашумели в коридоре, мне хотелось погрузиться чуть ли не на дно бассейна, чтобы там никого не было, но меня охватил страх, что мне тогда никто не поможет. Беспомощность — словно я не умею плавать. А умею ли я плавать вообще? Я же никогда нигде из-за шрамов и не ходил плавать. А тогда умел? Может, снова неочевидные намеки, а бассейн совершенно с водой не связан. Потом у нас пункт про собак… Когда я услышал их лай, то почувствовал, будто мне угрожают, ощутил преграду. То, что мне когда-то угрожали собаки, возможно, объясняет мою к ним нелюбовь. Они куда-то не впускали? Или не выпускали… А может, кто-то натравил на меня, ведь я не разбирался особо в шрамах, от чего каждый из них мог быть. Так, что у нас дальше. Следующее видение случилось в момент того, как Никита уходил из моей темной комнаты. Из коридора горел свет, на фоне которого стоял крупный человек, типа медведя, или еще какого зверя. Наверное, он казался огромным только потому, что я в детстве точно был метр с кепкой. Во время видения я почувствовал опасность… За себя или за кого-то другого? Ведь следующий пункт… Плач ребенка. Я рисовал солнца и услышал плач. Хм… Солнце — оно яркое. Из-за него щуришься почти так же, как и от света из коридора, находясь в темной комнате. Плач, яркий свет и образ могут ли быть связаны или только кажется? Кто этот человек? А плач — может, это был вовсе и не я… Возможно, яркий свет и солнечные дни меня нервировали из-за этих событий. Вздохнув, я продолжил размышлять. Теперь о космосе. Я почувствовал жуткое одиночество, когда громила накинулся на меня впервые. Тогда я обратил внимание на его расширенные зрачки. Они напоминали черные дыры на фоне тонкой круглой полоски синих радужек, и почему-то меня будто выкинуло далеко в космос. Сомневаюсь, что я там когда-либо был, ха! Но в видении я снова видел яркое Солнце, от которого не спрятаться. Я не мог никого позвать, ведь в космосе нет звука. Он не предназначен для жизни, он — мертвый. Бесполезно кричать, говорить или даже… шептать? Эм… У меня также был глюк шепота. Тогда же, когда и про память сказал. Связано это как-то или нет? Я уже даже не удивлюсь, если да. Та-а-ак… Окей. Потом у себя в палате, пока ходил по комнате и выполнял ритуал, у меня закружилась голова, и я оперся рукой на стену. Затем снова стал расхаживать, но, чтобы не упасть, скользил по ней на всякий случай пальцами. Нужно было завершить свой ритуал. В это время чувствовал все неровности на стене, и показалось, что я уже все это делал, и это было очень важно. Затем руку зажгло, они обе будто оказались в крови, дыхание сперло, и я, задыхаясь, стал кашлять. А после — вырубился. Все время было чувство ожидания… Причем тут кровь, мне даже страшно подумать. И от чего задыхался? Возможно, эти знаки относятся к разным случаям и пересекаются с другими, как и остальные… Далее… Лев угрожал чем-то острым у моей шеи, прижав к двери душевой, и я снова погрузился в видение, точнее, больше в слуховые галлюцинации — я услышал женский крик. Почему это появилось от того, что мне подставили что-то острое? Типа угроза? Меня хотели убить, но кто тогда кричал? Мама?.. Я помотал головой. Нет, я бы узнал ее. Хотя я же никогда не слышал, чтобы она в принципе поднимала голос на кого-либо… Итак. Следующее видение пришло после того, как Лев чуть ли не вдавил мою грудную клетку в пол, из-за нехватки воздуха мое тело так ослабло, что я почти отключился. И потом увидел себя со стороны, будто какой-то огромный монстр, или тот самый огромный зверь, также вдавил мою грудь, но только коленом. Он начал насильно вливать в меня что-то черное, похожее на нефть. Что-то черное, значит… Может, не в меня, раз я смотрел со стороны. Было бы неплохо… Нужно уже заканчивать и подвести предварительный итог. В курилке Лев оттолкнул меня ладонью, щеку будто обожгло, и в голове прозвучал громкий мужской крик о том, чтобы я заткнулся — а в моем сердце поселился какой-то животный страх. И снова на фоне кричала женщина, а еще я услышал какой-то шум, опять же плач, угрозы и лай собак… Да, видения явно иногда переплетаются. И снова собаки, и снова женщина, плач и угрозы. Ей делали больно? Или все же она видела, как делают больно мне? Внезапно вспышка в голове и: «Заткнись! Заткнись! Кому говорю, заткнись!» Громкий, пронзительный крик в голове, дыхание сперло, и я резко сел, скрутился, схватился за горло и замычал от боли — казалось, будто его порезало множество ножей. Но как внезапно началось, так внезапно и отпустило. Меня всего трясло, словно зимой облили ледяной водой на улице. Жуткая одышка. Я посмотрел на руки, где лежал скомканный лист с записями. Словно на руках должны были остаться следы крови, но они, как и в прошлый раз, в видении со стеной, были чистыми. Боль во время видения пронзила настолько сильно, что захотелось плакать, но как обычно просто выступили слезы — и даже ни одна не скатилась. Когда я в последний раз плакал? Казалось, что никогда. Что бы со мной не происходило — просто не мог. Это чем-то похоже на бессонницу — хочешь спать, но не выходит. Кажется, засыпаешь на ходу, но стоит лечь — как все тебе мешает: или шум, или тишина, или мысли — неважно. И пусть мои руки не были в крови, я все же встал, подошел к раковине и стал намывать их. Ты должен отмыть, должен, обязан избавиться от нее… а иначе… В итоге я намывал их минут десять, наверное, постоянно возвращаясь к раковине. Как только закончил, помазал кремом и после, постаравшись разгладить, снова взял листок. Дописал про нехватку воздуха и боль в горле. Если такая реакция будет на каждую тень воспоминаний, то я развалюсь здесь на кусочки. Но деваться было некуда. Пусть лучше будут такие яркие проявления, чем еле уловимые. В груди — сердце словно покрылось коркой затишья перед бурей. Что же произошло тогда, или, может, я совсем сошел с ума? В голову лезут только слишком страшные варианты событий, и каждый из них кажется абсурдным. Таким, каким никогда бы не мог со мной произойти. Всю сознательную жизнь я находился в абсолютно другом мире. Сейчас мне стало ясно: меня специально отгородили от того — абсурдного — мира. Я совершенно себя не знал. Однако не только себя — но и мать с отчимом. И… отца. Возможно, он тоже был в курсе тех событий, если вообще сам не причастен к ним. Ведь за что его посадили, мне никто никогда не говорил. Да и мне это было неинтересно, но вот сейчас… И ведь ни одной его фотки. Да что уж, я и свои детские фотографии не видел толком. Только лет с… С одиннадцати-двенадцати. Видимо, это отправная точка моей жизни «после». Потеря памяти, тени на стене, вонь рыбы, шипение кошки, удары, закрыться, спрятаться, яркий свет и темный образ, мертвый космос, шепот, шершавая стена, кровь, кашель, крики, угрозы, нехватка воздуха, боль и лай собак… Загудела голова. Сложив листок, я снова запихнул его в книгу к портрету Андрея и порванным фотографиям. Так ни разу книги и не прочитал. Просто в голове столько мыслей, что загружать ее ненужной информацией — невыносимо. Затем положил подушку горизонтально и, перевернувшись на живот, покрепче ее обнял. Казалось, что сейчас мой мозг вскипит, а тело настолько устало, будто я пробежал марафон. Почему-то разгадка прошлого из меня высасывала все силы, на адекватный предварительный итог меня не хватит. Но нельзя было совсем уж расслабляться. Нужно вернуться обратно в настоящее время и помнить: скоро должен прийти заказ, нужно будет поесть, затем попробовать, в конце концов, заварить себе кофе и… И побриться. Но как? За мной же будут наблюдать. Боже… Уткнувшись в подушку, я протяжно промычал. Сегодня меня волновало практически все! То, что уже произошло, и то, что произойдет. Пианино, взгляд в глаза мужикам и Лев — как начало дня. Странное, даже слегка пугающее поведение Андрея — как середина. А впереди… встреча с матерью Андрея, а главное, со своей, и к чему она приведет — неизвестно. То важное, что сегодня случилось и случится именно в реальном мире, тоже хотелось хоть как-то разложить по полочкам. Во-первых, теперь опасно приближаться к пианино. Сейчас оно точно не станет мне другом. Если я не разгадаю причину моего счета всего подряд, мы не подружимся, возможно, никогда. Я пришел к очевидному выводу: именно цифра «7» добивает меня больше всего. Будто это какой-то номер… Но номер чего? И ведь какой симптом ОКР не взять — именно она всегда присутствует при ритуалах. Именно все, что с ней связано, я использую для успокоения. И, да, я уверен, это никак не связано с его значением типа удачи. Во-вторых, пока что смотреть людям, не входящим в мой «ТОП-4», в глаза я и правда могу только тем, у кого я знаю слабости, и, видимо, в психическом плане. Просто знание того, что мне не причинят вред, точно не работает. В этом я убедился в коридоре на каком-то парне после того, как вышел из курилки. В-третьих, моя теория насчет Льва — правдива. Какое-то время меня еще терзали сомнения насчет того, что его угрозы действуют на меня как катализатор появления видений, но сейчас я уже был в этом уверен после произошедшего в курилке. Этот план «Б» маячил где-то там на горизонте, в случае провала разговора с матерью. На самом деле, понятно, что выудить информацию из матери у меня если и получится, то просто минимальную. Но все же пусть это останется планом «А». В-четвертых, Андрей… Сегодня он был точно не в себе. И я понял одну вещь: возможно, у него с утра ничего внезапного и нервного перед таким поведением и не случилось, что могло повлиять на это. Он менялся на глазах постепенно. Я ведь замечал это практически с момента нашего общения. Потихоньку Андрей превращался в более живого, что ли. Становился общительнее. Веселее. Больше улыбался — аж до ямочек, которые поначалу я даже и не видел, он их и не показывал. Даже ходить стал легче, просто прихрамывая на одну ногу, а не волоча обе ноги за собой, словно они весили тонну. Сначала я успокаивал себя тем, что ему становилось легче. Возможно, так и было до определенного момента, но потом что-то пошло не так. Когда? Когда он внезапно приблизился ко мне со своим «сигареты успокаивают»? Когда он решил вдруг поговорить о смерти? Когда он сорвался тем вечером? А может, когда вовсю веселился во время стирки? А ведь это было после жесткого срыва как раз. Сегодня же он был нервным, дерганным, говорливым. Перебивал меня и даже раздражался. Казалось, он не мог уцепиться за конкретную мысль, а может, и чувство. А повторяющиеся движения Пухляка нажали на кнопку «пуск» в голове Андрея. И он снова сорвался. Когда же прозвучал первый звоночек? Наверное, это каким-то образом связано с его болезнью… Его доктор наверняка это заметит сегодня и поможет, если это так. Как вести сейчас себя с Андреем, даже и не знаю. Просто быть рядом и следить, разве что. Вдруг я все напридумывал… А может, спросить у его матери? Решиться задать вопрос. Ох… Нет, Любовь тогда совсем разволнуется. Незачем ее тревожить по этому поводу, и так альбом ей достанется, а внутри него уже все наверняка не так, как она бы хотела видеть. Ну, а касательно встречи со своей матерью — необходимо к ней прямо подготовиться. Больше, морально. Как и что спрашивать, я так и не придумал. Все фразы для нее словно будут сказаны не мной и слишком внезапно. Прошлая встреча прошла неважно. Точнее, ужасно. Как бы мне снова не слететь с катушек? Или ее не выбесить… Стоило вспомнить, как она влепила мне пощечину, — так я аж стиснул зубы и зажмурился. Своим ударом она будто избавилась от меня — избавилась от проблемы, словно всегда хотела это сделать, и я наконец дал ей повод. Хорошо, что она не видела того, чего я никогда бы не хотел вспоминать и признавать, но вспомнил и зачем-то признал. Когда я бежал от матери к корпусу, то нажимал на ногти после выкрикнутого в ее сторону слова: «Ненавижу». А проводил я этот ритуал из-за страха быть плохим, потому что наврал… Судорожно вздохнув, я открыл глаза. Именно сейчас я почувствовал себя брошенным. Словно я все еще тот самый мальчик — забытый всеми. Моя половинка. От переживания за него по внутренностям будто начали ползать черви. Либо опарыши, словно он уже умер, и поэтому никому стал не нужен. Просто протухшее мясо. Внезапно почувствовав эту противную вонь, меня вдруг затошнило, да так, что пришлось срочно бежать в туалет, чтобы проблеваться. По сути, было-то нечем, но когда я ввалился туда и из-за головокружения тяжелым мешком грохнулся на колени, то из меня выплеснулся поток… Поток опарышей. Они проскальзывали по пищеводу, захватывая желудочный сок, и язык покрыла горечь вместе со склизкими брюхами личинок… В момент — все опять прекратилось и исчезло. Я даже мельком глянул в пустой унитаз. Но пищевод горел, словно об него резко провели зажигающейся по пути спичкой. Полностью сев на пол, я откинулся спиной на стену и попытался отдышаться. Мысли снова связались в какой-то узел правды, который нужно было развязать, однако в голове сейчас был полный ноль. Опять видение. И снова яркое. Только из-за чего именно? Причем тут мать и эти противные уродливые… Лучше не думать сейчас, иначе снова вырвет. А мне нельзя, я уже слышал тихий звонок из коридора и собственную фамилию — пришел заказ. Одышка почти прекратилась, я поднялся и, еле сдерживая порывы пойти мыться, сходил за пакетом с едой. Розовая медсестра, когда передавала пакет, сообщила, что сегодня Юрия Владимировича не будет — какие-то у него там проблемы. Я не шибко расстроился — как-то не до этого сейчас. Вернувшись обратно в палату, я захотел сбросить с себя штаны, которые валялись со мной в туалете, и принять душ, а также почистить зубы, чтобы отмыть фантомные следы гадких мерзких… Агрр-р-р! Нет, не думать, не думать, не думать… Однако вспомнил, что вся моя чистая одежда все еще висела в общем душе. Черт! В одних трусах я точно не побегу, но носить на себе грязные штаны, еще и испачканные чем-либо с пола в туалете, долго я просто не мог. Идти туда и обратно не выдержу, бежать и привлекать внимание — тоже. Но дойти чисто дотуда… Боже. Ужас! Я сегодня точно свихнусь. Вывалив все продукты прямо на кровать, я засунул в пакет, что успел из необходимого для мытья, и, глубоко вздохнув, пошел быстро, но как всегда не очень, до общей душевой, искренне надеясь, что сейчас она свободна. Пакет шуршал, сердце билось в мелких конвульсиях, и тело хотело брать с него пример, но я старался унять дрожь. Людей почти не замечал, только прикованные взгляды, но я тупо проскальзывая мимо, словно коньковым ходом, и вот она — общая душевая, вода не шумит, дверь не заперта, открыл, залетел и… Встретился со Львом, который стоял внутри в одних штанах. Верх был голым. Какого хера! Ну почему именно он тут? У него что, душа своего нет? И что — я оглянулся, а там просто замочная скважина — тут тоже двери не запираются? Во время стирки даже не заметил. Я хотел вылететь обратно, однако взгляд приковался ко Льву, непослушные ноги гвоздями вбились в пол, тело встало столбом, а ослабевшие руки расслабились, роняя пакет — казалось, вместе с моим истеричным сердцем, — раскидывая все по полу. Легкие забыли, как дышать. Тишина. Лев удивленно посмотрел на меня и, вскинув бровь и смерив взглядом, улыбнулся: — Ой, — сказал, — кажется, я забыл закрыть дверь, — снова практически промурлыкал. Ключ у него, что ли? Хотя, блин! С чего бы тут вообще ключ был, мы в психушке же. — Память совсем ни к черту. Мой душ сломался, — пожал он плечом. — Ты тоже мыться? — наклонил голову на бок. У меня от его вопроса поджилки затряслись. Я даже на грязь на штанах и на привкус горечи во рту забил, настолько оцепенел, да не только тело, но и, казалось, мозги вместе с ним. Мыться с кем-то вообще не входило в мои планы, а мыться со Львом — тем более! — Уже нет, — прошептал я. Единственное, что смог из себя выдавить, а в голове уже картины того, как он кидает меня в одну из душевых, включает ледяную воду или кипяток, а если попытаюсь выбраться, кулаком зарядит мне прямо в живот или лицо… План «Б» явно выглядел ужасным. Почему-то именно сейчас я почувствовал это так остро. — Поня-я-ятно, — протянул Лев, ненадолго повернулся к ванне — мой взгляд отлепился от его, и я увидел у него в руках баночку то ли шампуня, то ли геля для душа, неважно — и он стал подходить ко мне, словно крадущийся кот. Мои глаза все еще смотрели на эту несчастную баночку, затем на приближающееся подкаченное тело, а оно… А оно тоже было все покрыто шрамами. Только крупными, огромными рубцами. Мои глаза округлились и резко поднялись вверх — состыковались с его. — Такие же хочешь? — спросил у меня. Улыбка пропала. — Нет, — снова повторил шепотом я, когда он уже приблизился ко мне на расстоянии меньше полуметра. И только тогда я заметил, что у него были влажные волосы, а капли воды потихоньку стекали по шее и на грудь. А от уже чистого Чудовища не воняло… — Руку, — произнес он приказным тоном, а я не понял, что ему надо. — Руку дай, — кивнул на левую. И она, предательница, поддалась и поднялась. Лев усмехнулся почему-то: — Тц, какая нежная ладонь, — покачал головой и смачно выдавил мне на ту самую нежную ладонь огромное количество зеленого — я глянул — шампуня «2 в 1». Он стал сочиться между пальцев прямо на пол. Лев мельком посмотрел туда: — М-да, кому-то придется вылизывать, — сказал, а потом чуть приблизился и почти в ухо тихо произнес: — Но не мне. Наверное, у меня было такое белое лицо, что побелка показалась бы загорелой кожей. Внезапно дверь в душевую открылась, и я, вздрогнув, обернулся. К нам заглянул какой-то высокий парень. — Ой, занято? — спросил. Тем самым — топором рубящим — голосом. — Я займу кабинку одну? — Конечно, — хмыкнул Лев и, снова посмотрев мне в глаза, сказал: — Ты забыл шампунь, — на миг опустил взгляд на мои разбросанные по полу вещи. — Это мой подарок, — выделил последнее слово. — С легким паром, — подмигнул, затем глянул на вошедшего парня и, сделав безразличное лицо, прошел мимо меня к выходу, стаскивая со змеевика свои полотенце с футболкой. Так полуголым и вышел. — Какой добрый чел, — пройдя внутрь, удивился тот высокий парень, намекая на мою все еще приподнятую руку, в которой уже почти не осталось шампуня. Я сжал в склизкий кулак и опустил его. — О, ты ж тот чувак, в которого я случайно врезался, — он остановился посреди комнаты, повернувшись ко мне, а я в это время уже разглядывал зеленую лужицу на полу. — Эй, ты чего? Все нормально? Нихрена не нормально. Но я снова ему ничего не ответил. Опомнившись, быстро собрал в пакет вещи с пола, стянул чистой рукой свои серые спортивные штаны и вылетел из душевой. Притормозил за дверью и, поискав взглядом впереди Льва и не обнаружив его, двинулся в сторону своей палаты. Обнимая все свое добро, я шел медленно в надежде, что вот сейчас, вот прям через пару секунд за поворотом не окажется Чудовища — полуголого и в шрамах. На всех остальных мне было плевать, мысли только об этом — как-то он слишком противно на меня смотрел, будто мазанул взглядом по коже тем самым склизким шампунем. Словно изучал вблизи перед тем, чтобы заставить делать то, от чего меня сейчас снова могло бы стошнить. «Кому-то придется вылизывать». Боже, фу! Я завернул за угол — никого — и рванул, пока никто не видел, в палату. Скинул все туда же, где лежали мои продукты — на кровать, — схватился за волосы, пачкая их тем самым противным и зеленым шампунем, несколько секунд потоптался туда-сюда, остановился, медленно подышал, нифига не успокоился и тупо, раздеваясь по пути, залез в душ, врубая воду похолоднее. В общем, промылся я там миллион лет. Шампунь этот будто не вымывался, мои мысли — тоже. Что сейчас только что происходило? Лев будто преследует меня. Это он такой сюрприз мне на день рождения решил устроить? Казалось бы, в душе не угрожал, но то, как он себя вел… «Это мой подарок», — сказал. Спасибо, не надо! Меня чуть прям там не вырвало от противного липкого ощущения нереальности происходящего. Уж лучше бы он мне открыто угрожал, замахиваясь кулаком. И откуда у него такие шрамы, будто по нему резали тупым ножом? Даже если получится от матери добиться информации, от Льва будет сложно избавиться. Он не собирается от меня отставать, а как мне узнать о его слабостях, я еще не знал. Пока что я его совершенно не понимал, и говорит он какими-то загадками, вечно что-то не договаривает, только угрожает и просится в мою комнату. Он и так, как недавно, собирается себя вести?.. Выйдя из душа, я натянул на себя одежду и сел на кровать, где лежали кучкой вещи. Уткнулся взглядом в пол. Снова вспомнил про лужицу на том полу в общей душевой и, оторвав взгляд и поднявшись, подошел к окну, чтобы немного освежиться прохладным воздухом с улицы. Надо успокоиться. Вдох… Выдох… Вдох… Выдох… Тучи темнели с каждой секундой, словно покрывая темнотой и мои мысли с оголенными чувствами. Вдох… Выдох… Вдох… Выдох… На улице стал покрапывать дождь. Вдох… Выдох… Вдох… Выд… Дождь усилился, тем не менее я практически успокоился. Нужно решать проблемы по мере поступления, решил я и, закрыв глаза, облокотился на подоконник, после вновь посмотрев на небо. Из-за сильного стука капель по стеклу пронеслась мысль об Андрее и напомнила о грустном. Как сейчас он там? Наверное, ему стало еще хуже, а тучи намекали на то, что прекращаться в ближайшее время дождь не собирался. Выпрямившись, я развернулся и глянул на кровать с кучей вещей. Нужно было перекусить, чтобы хоть немного добавить себе сил. Убрав все продукты, я расположил их в шкафу, но… кусок в горло не лез. Еле заставил себя съесть булочку. За кофе тоже решил не идти, ну его нафиг. Запил соком. Бриться точно не буду, иначе я умру в скором времени от растраченных нервов. Когда меня позвали на таблетки, я шел за ними, оглядываясь, будто из любого куста огромных растений на меня могло выпрыгнуть Чудовище. Но в итоге вернулся в палату невредимым. Как только начался тихий час, я пробрался под одеяло на кровать и укутался посильнее. Меня трясло от этого дня. Ну почему каждая моя пятница здесь проходила слишком нервно, будоражила, пугала больше всех остальных дней? Еще и снова стало мутить от таблеток, и я посильнее укутался в одеяло, пытаясь заснуть под стук дождя по окну.

*

На стене красовался круг, две точки и грустная улыбка, которые призраками будут преследовать нас, где бы мы ни были. Но часть нас навсегда останется здесь. Потому что я — та самая часть — тоже призрак. Призрак прошлого, который решил жить среди руин. Нельзя навсегда покидать это место. Здесь мои разбитые, как стакан, надежды. Их больше не собрать, не склеить. Здесь мои друзья, которых я сам превратил в призраков из-за того, что я — предатель. От горящих свечей по пустой комнате танцуют тени, напоминая, что скоро снова придется бежать. Бежать, чтобы вернуться. Зверь ищет меня, всегда будет искать, но нельзя отдать ему на растерзание свою вторую часть, ей тут не место. Она — живая, и должна оставаться такой. Ради нас двоих. Мне нужно защитить ее, спасти столько раз, сколько получится, чтобы она не превратилась в пепел и не стала такой же, как я. Такой же мерзкой, недостойной, лживой. В коридоре снова слышны шаги — где-то далеко, но из-за эха кажется, что близко. Погладив вечно спящих друзей, я поднялся и, потушив свечи, вышел из комнаты, следуя по пятам света в коридоре.

*

Когда я проснулся, дождь все еще шел, но лишь моросил. Я почувствовал внутреннюю пустоту, словно вот-вот что-то ускользнуло и спряталось так глубоко, что не добраться до него. Сердце саднило, но нужно было взять себя в руки и встать. Я снова надел линзы, которые снял перед сном, и понадеялся, что мать не забыла про очки. Уже не мог постоянно ходить в линзах, уставали глаза. Хотя с тем, как часто я стал встречаться со Львом, мне нужно было затариваться грузовиком очков. И только после того, как я поднялся, меня пробрала дрожь от осознания, что вот прям сейчас меня ожидает на встрече с матерью что-то такое, к чему я все же был не готов. В голове — штиль. В сердце — все еще затишье. Собираясь, я ощутил, как мои движения были скованы — словно я постепенно костенел. Глянув в телефон, понял, что так и не зарядил его, и осталось мало процентов… Мать должна прийти через полчаса, но я на всякий случай отправил ей сообщение с вопросом о точном времени. Замотав фотоальбом в пакет от продуктов, я двинулся на выход, погрузившись в отсутствие мыслей. Но как только меня встретили капли дождя, освежающий ветерок и знакомое коричневое пальто в старой беседке у нашего корпуса, мысли расшевелились и вновь начали свое движение. Я же тронулся в сторону матери Андрея. — О, Женечка, я рада тебя видеть! — воскликнула Любовь, как только я нырнул в беседку. Так меня еще не называли. — Здравствуйте, — присел на скамейку напротив нее. У нее в руках опять был ее черный кожаный рюкзак, и я вздрогнул, вспомнив о предстоящей встрече с матерью. — К тебе тоже приехали, или просто пройтись? — поинтересовалась она. Я посмотрел в телефон — ответного сообщения от матери еще не было, она даже мое до сих пор не прочитала. Казалось, что недавний случай с воспоминанием о конкурсе гнался за мной, гнался и вот догнал. Во мне поселилось беспокойство: она же придет? если нет, успеет предупредить? Если позвоню — телефон точно сразу сядет. С трудом вспомнив вопрос Любови, я ответил: — Скоро должны приехать. Надеюсь, — и положил телефон в карман пальто. Любовь вздохнула: — Эх, ну, значит, сегодня чай не попьем, — грустно сказала, а после с усмешкой добавила: — Ой, прости, это хорошо, конечно, что к тебе кто-то придет, — и махнула рукой. — Как скажу чушь. — С довольствием бы попил, — покивал я. — Но в любую минуту могут позвать, — еще раз глянул в телефон. Не прочитано. — Вижу тебя второй раз, — снова подала голос Любовь, — а ты снова потерянный. Случилось что-то? Мне стало неловко, когда почувствовал ее переживание за меня. Моя мать никогда о таком не спрашивала. — Эм… — Конечно же, мне нужно было как-то увильнуть от ее вопроса. — Любовь… — Да? Время тянуть я не хотел, иначе ничего не успею. — У меня для вас кое-что есть, — сказал я и, поднявшись, сделал шаг ей на встречу, после неподалеку от нее положив на скамейку пакет с фотоальбомом. — Это… — Я постоял, постоял и сел обратно. — Это от Андрея. — Ох… Что же там? — спросила она, не притрагиваясь к пакету, будто боялась увидеть содержимое. Мне не хотелось говорить громко, и я пересел на перпендикулярную нам скамейку — немного поближе к Любови. — Фотоальбом, — тихо ответил я, будто это какой-то секрет, и никто не должен его знать. Затем покосился на второй этаж — на курилку. Наверняка Андрей сейчас сидел там, и вот он точно не должен знать, что я уже в курсе. А я будто слышал его дыхание отсюда. Любовь, отложив рюкзак в сторону, медленно потянулась к пакету, аккуратно его взяла и начала раскрывать трясущимися руками. Когда достала альбом, нежно, почти невесомо, погладила его. — С ним все в порядке? — ее голос звучал обеспокоенно, и я замялся. Сейчас сразу понял, что она об Андрее, а не об альбоме. Но что ей отвечать? Я не могу отвечать честно. Придется снова обходными путями. — А. Он… Андрей попросил меня передать вам. И извиниться, — тихо добавил я. Именно сейчас я был почему-то уверен, что он просил прощения у обоих. Она сразу поникла, а меня кольнуло где-то в области сердца. — А за что? — обращаясь ко мне, положила альбом на колени. Я замялся: — Если честно, он не сказал. — Ясно… — лишь произнесла она и молча стала разматывать веревочку вокруг фотоальбома. С каждым витком будто немного сжималось сердце, но страшно было шелохнуться и что-то спугнуть. Что-то, за что внутренне держалась мать Андрея, ведь по ее напряжению казалось, что она сейчас опять заплачет. Так и произошло. Любовь начала шмыгать носом, когда открыла альбом. Кажется, сквозь шум дождя было слышно, как капли слез ударялись о страницы. Она стала быстро разглядывать помятые листы и фотографии. Я почувствовал себя лишним. Хотелось оставить ее одну, но одновременно бросать в таком состоянии не решался. — Может, вы все же попьете горячий чай? — просипел в итоге, вспомнив прошлую встречу. — Хах, потому что успокаивает? Сейчас точно бесполезно, к сожалению, — она подняла голову и стала махать ладошкой себе на лицо. — Знаешь, здесь не хватает некоторых фотографий, где они вместе. Точнее, они всегда фотографировались только вместе, — шмыгнула носом. — Даже не некоторых, а почти всех. Их было, наверное, штук десять, а сейчас… а сейчас… а сейчас лишь одна и несколько неполных обрывков, — и, всхлипнув, закрыла ладонью лицо. Ее плечи стали подергиваться, а я стал не на шутку переживать. Видимо, и правда избавился от тех, где был брат, но одну просто не успел, потому что помешал я, приведя его в чувства. — Может, — надо было ее как-то успокоить, — он оставил их у себя? — аккуратно спросил. — Не знаю, — она убрала руку от лица и, вытерев его тыльной стороной ладони, обняла уже альбом. — Как бы он их не выбросил. А он может. Он пусть и кажется на вид таким легким, но на деле с ним бывает очень тяжело. Если он что-то вобьет себе в голову, то его очень сложно потом переубедить. И дело даже не в… — сделала ненадолго паузу. — Не только в том, что с ним. Он сам по себе такой. Спросить, что же с ним такое, язык не поворачивался. Если что, сама бы сказала, но она себя осекла. Однако очень уж хотелось что-нибудь еще о нем узнать. — А… — я поерзал на лавочке, и она пошатнулась и скрипнула. Пальцы стали сами себя заламывать от волнения, и я вперился в них взглядом. — А почему вы считаете, что он мог их выбросить? — Возможно, потому что он боится. — Чего? Она замолчала, и я подумал, что, наверное, зря задал тот вопрос. Мой взгляд уже стал метаться по пространству, но в итоге она тихо сказала: — Наверное, еще больше сойти с ума. — А потом усмехнулась: — Иногда он так говорит, что-нибудь про «сойти с ума». Знаешь, как бы иронично, — снова шмыгнула носом. — Ну, вот сейчас, думаю, он специально втихаря забрал этот альбом. Просто скопом все забрал за раз, — пожала плечами и вновь погладила альбом. — Хорошо, у меня на телефоне остались еще. Хоть до него не добрался, — вздохнула. — По идее, это неправильно… — тихо сказал я. — Ох… Он сам себя вечно и считал неправильным, — ответила Любовь, а потом снова усмехнулась: — Ой, прости. Я опять тебя гружу, — и поникла. — Нет, ничего, — я встрепенулся, а потом глянул в телефон. Пока можно было еще посидеть. Но сообщение не прочитано до сих пор. — У меня еще есть время, могу немного погрузиться, — стал крутить телефон в руках. — Ой, Женечка, — снова назвала так ласково, будто погладила по голове, но мне было это приятно, — иногда ты бываешь очень забавным. Да уж. — Что-то такое мне уже говорили… — хмыкнул я, вспоминая Андрея с Никитой и их слова обо мне. — Как бы тебе сказать… — в итоге Любовь все же решила раскрыться. Точнее, раскрыть и себя, и Андрея. Словно оголяя передо мной чувства обоих, и мне казалось, что я этого не достоин. — Он очень придирчив к себе. Особенно после… после смерти Алеши. Брата его, моего сына. — Я вспомнил надпись позади фотоальбома: «Л.А.А». Имена троих…. — Даже не придирчивым, а… Ну, в общем, теперь я поняла. Думаю, он не хочет не то чтобы видеться со мной, — сделала паузу. — Судя по обрывкам, он не хочет, чтобы видела его я, — и снова стала вытирать лицо. И тут, кажется, до меня стало кое-что доходить, но все равно спросил: — То есть, в альбоме фотографии без него? — Да, кроме целой, — она протянула мне то самое фото, а я аж будто перестал дышать и еще раз покосился на курилку. Казалось, что Андрей наблюдает, хоть у окна и не стоял. Но он же спец в этом, наверняка видит сквозь стену и читает мои мысли… Однако отказываться от такого шанса узнать его еще лучше я не мог, потому что меня все время грызла куча вопросов насчет него. Я аккуратно забрал фотографию, перевернул, и в груди что-то перевернулось тоже. На ней были изображены два белокурых близнеца. Они были настолько похожи, что сначала я даже и не мог разобрать, где Андрей. Братья сидели на какой-то крыше, и оба повернулись назад на того, кто фотографировал. На лицах улыбки, и только у одного были знакомые ямочки. По ним и узнал. А ведь и правда, на тех обрывках их не было… Видимо, оставил для матери только брата, а эту фотографию, наверное, не заметил среди вырванных и скомканных листов… Теперь стало понятно, насколько сильно он одинок. Андрей и правда потерял половину себя, и мне от осознания этого стало больно. Больно, горько и… страшно. Страшно за его чувства и за то, как они его терзают, ведь я знал, что быть лишь частью одного целого — словно жить с дырой в душе. — Они близнецы… — прошептал я сам себе. — А я не говорила тогда? — удивилась Любовь. Я покачал головой: — Только то, что брат был старше, — я не мог насмотреться на фотографию. Она будто сближала меня с Андреем тем, что мы оба были одиноки относительно других по-своему. — Как можешь понять, ненамного. — Я вернул обратно ей фотографию. — Но всегда казалось, что старшим был именно Андрей, — она положила ее в альбом и закрыла его. — Он очень внимательный и заботливый. А сейчас… Мне так их обоих не хватает, — снова стала махать на лицо рукой, но после моих слов перестала. — Он до сих пор такой, — пробормотал я. — Что? — переспросила. — Эм… — я встрепенулся. — Ну… — Ох, раз начал, то нужно закончить: — Он все еще очень внимательный. Всегда мне помогает и… И заботится. Но это почему-то произнести не смог. — Спасибо, — вдруг поблагодарила она меня. — Ты меня немного успокоил. Знаешь, с тобой очень комфортно разговаривать. — Меня это так смутило, что аж щеки загорелись, и я опустил голову. — Только почему-то мне кажется, ты в этом сам не уверен, — сказала с подозрением в голосе. Раскусила. — Ой, извини, если задела, — быстро проговорила. Я мотнул головой: — Нет, — выпрямился. — Вы правы, есть такое. — А потом подумал, подумал и сказал: — Но… с вами мне тоже комфортно. — И зачем-то решил добавить: — И с Андреем. Телефон завибрировал, я быстро достал его, но вместо сообщения увидел темный экран… Черт, сел! — Ты уже все? — спросила меня Любовь, когда я резко встал. — Да, — согласно кивнул в ответ и немного замялся. Мысли закрутились, завихрились, мешая спокойно подумать. — Хорошо тебе провести вре… — Скажите, сколько времени? — спросил немного резче, чем хотелось. — Та-а-ак… — она сдвинула рукав пальто и посмотрела на наручные часы. — Полпятого. Мать уже должна была прийти Не зная, что сказать на прощание, я произнес как можно мягче: — Не засиживайтесь долго. — Посижу пока, полистаю альбом… — снова прижала его к себе. — Надеюсь, до встречи, Женечка. Казалось, что сейчас мое произнесенное имя добавляло мне только беспокойство в сердце. Ведь вот-вот я пойду к той, кто ни разу меня так не назовет. Только Евгением. — До свидания, — попрощался я. — И спасибо, — добавил, только она, наверное, не поймет, за что. Развернувшись, я вышел из беседки и направился по тропинке в сторону широкой дороги. А с каждым шагом то самое «светлое и нежное» внутри меня хотело покрыться копотью, чтобы я снова ничего через себя не пропускал и не чувствовал. Но было уже поздно, ведь я решил защищать его сам.