Коридоры разума

Смешанные чувства сопровождали меня весь путь от Любови до широкой дороги, и далее — пока я шел по ней вдоль больницы. Где-то вдалеке виднелась оранжевая куртка, еще кто-то… Некоторые гуляющие шли под зонтиками, кто-то без. Я вглядывался в рощу. Ни в одной из беседок мать не видел и даже в той, в которой мы сидели с ней в прошлый раз. В остальных было немного людей, все они громко разговаривали, смеялись, а мне что-то совершенно было не до смеха. Матери нигде не было, она опаздывала и так и не ответила. Обычно она приходила вовремя, либо даже раньше. А до меня сейчас даже не дозвониться. Встав посреди широкой дороги, я оглянулся по сторонам. Волосы намокли из-за моросящего дождя и мешались своими паклями, я зачесал их пальцами назад и натянул капюшон. Где она еще могла быть? Почему-то меня охватила тихая паника, в сердце было неспокойно. Я топтался на месте по мокрому асфальту, о который разбивались капли дождя. Стоял и смотрел то в сторону КПП, то в сторону того огромного сквозного гаража — но и тот, и тот путь был пустой, словно и не было других людей, потому что нужен был только один. Я немного посидел в беседке, где мы в прошлый раз с матерью поругались. Правая нога постоянно дергалась, стуча пяткой ботинка по асфальту. Из-за этого на нижней части штанов впитались брызги из лужи. Настучал сто пять раз и встал. Может, она вообще не придет? Или мать выйдет с другой стороны больницы? Но тогда надо будет проходить сквозь гараж, а там темно. Фонарем с телефона не посвятить сейчас. А вдруг она там растеряется. Мне неизвестно, как там глубоко внутри, где повороты и сколько надо идти сквозь него. Пока думал, ноги уже сами вели меня туда. Зайдя под крышу огромного гаража, где мы сидели тогда с Никитой, посмотрел в темноту. От нее веяло какой-то затхлой прохладой, и я затянул капюшон посильнее. Дыхание замедлилось, словно боялось, что меня услышат там, в глубине. Казалось, если туда кто-то зайдет, то пропадет навсегда. Но боялся я не за себя. В итоге походил из стороны в сторону, считая шаги, и на каждом седьмом оглядывался назад, но никого там не видел. Остановился на тридцать пятом. Видимо, придется проходить сквозь гараж. Судорожно вздохнув, я собрался и только сделал шаг, как услышал позади: — Евгений, ну и куда ты? Я обернулся. Нашлась. — Здравствуй, мама, — кажется, только сейчас задышал. — У тебя телефон выключен, — строго, но спокойно, сказала мать. Она стояла в черном плаще, под черным зонтом, держа в другой руке черную сумочку. Словно на похороны пришла. — Мне до тебя как дозваниваться? Ладно, пойдём, — кивнула в сторону той самой беседки. Когда подошли, мать закрыла зонт, встряхнула им, и после мы сели под крышу на одной лавочке, но я отодвинулся от матери подальше и снял капюшон. — Застряла в пробке. Авария какая-то, — она положила мокрый зонтик между нами. — Купят права, потом из-за них нервы мотать, — и повернулась в мою сторону. — Господи, ты почему не бритый? — Не смог, — я повел плечом. У нее как обычно зоркий глаз на мои недостатки. — В каком плане не смог? — Там… Там следят, как мы бреемся, — нехотя ответил ей. — Ох, ты опять, — она покачала головой. — Ну не ради меня, так хоть в честь дня рождения бы побрился. Ходишь, как лохматый зверь. — От последнего слова в ушах ненадолго зашумело, и я не сразу разобрал, что она потом сказала. — Волосы мокрые все, не бритый, опять штаны спортивные, еще и грязные, да и кофту поприличнее надо было надеть, — кивнула на меня. — Что это за кофта вообще? — Мне её одолжили, — признался я. Видимо, она ожидала, что я надену ту похоронную — под стать ее сегодняшнему образу. — Мои сушатся. — Ты все ещё меняешь их как перчатки? Тут вообще не лечат, что ли? Ну что за место, — недовольно отчеканила мать. — Что же происходит в обычных психиатрических больницах… — Мне уже лучше. — Да? В чем? — она нервно потарабанила пальцами по сумочке, но говорила все равно сдержанно. — В прошлый раз мне показалось, что только хуже стало. — Для кого как, — усмехнулся я. Мать промолчала. Видимо, удивилась. Чему именно, точно не знал. Может быть, что я в принципе ответил не так, как она ожидала. А может, потому что усмехнулся при ней. Ну, или и тому, и другому. — Ладно, — сухо сказала она, вытаскивая из сумки футляр для очков. — Держи, — положила рядом с зонтиком на скамейку — ближе ко мне. — Будь аккуратнее в следующий раз. И как ты только умудрился разбить их. — Я не хотел. — Тц, не хотел. — Затем сделала паузу. — А за слова свои прошлые ты извиниться не хотел? — недовольно спросила. А меня это так разозлило, аж жаром тело обдало. Обычно я бы в таком случае промолчал, но сейчас просто не смог: — А ты за пощёчину извиниться не хотела? — тихо возмутился, уже заламывая пальцы то ли от волнения, то ли из-за чувства зарождающегося гнева. Между нами повисла тишина, и слышно было только, как шумит дождь, а по крыше беседки звонко разбиваются его капли. Я наклонился и уперся локтями в колени, сцепив напряженные пальцы в замок. Если перед темнотой в гараже дыхание почти замерло, то перед темнотой, исходящей от матери, оно только лишь усиливалось, не давая сбросить напряжение. И тут сквозь шум помех в лице дождя я расслышал тихое: — Прости. — Что? — не веря своим ушам, я непроизвольно расслабил нахмуренные брови и пальцы. Кисти рук просто свисли с колен. — Повторять не буду, — коротко ответила мать, что показало — ей это далось нелегко. Как и мне: — Ты тоже прости. Я не стал напоминать ей, что стало причиной моего высказывания про то, что я ее ненавижу. Про ее отношение ко мне. Почему-то мне показалось, что сейчас не время. Будто это разрушит то тонкое, что только-только протянулось между нами и которое скоро все равно и так порвется. Хотелось еще немного насладиться моментом, которого, возможно, больше никогда не повторится. Но сейчас я понимал, как только этот момент ускользнет, та самая причина накроет меня усиленной волной раздражения и обиды, которые просто не дадут мне говорить дальше спокойно. Потому что слишком большой контраст между тем, что я чувствовал при ее «прости» и тем, что она сожалеет, что я именно ее сын. Слишком долго я старался избегать разговоры с самим собой на эту тему. Видимо, нужно было заранее обдумать хотя бы это перед встречей. Но было слишком больно. Все, нужно было рвать уже это тонкую нить. Ведь нельзя сближаться с ней, нельзя, нельзя, это ни к чему хорошему не приведет, у меня снова случится срыв, потому что она опять сделает это — покажет себя с нормальной — адекватной — стороны, а потом оттолкнет. — Ну и, — как ни в чем не бывало, первой решила разорвать связь именно мать, что меня не удивило, — в чем прогресс? — Эм… — я задумался, про что ей вообще можно рассказать. — Снизилась тревожность, — ответил стандартную фразу, которую чаще всего слышит от меня Юрий Владимирович. — Не густо, — она достала телефон из кармана. — Ты тут сколько, полгода лежать собрался? — задала вопрос, кому-то что-то строча, и давай опять начинать капать мне на мозги: — Совсем запустишь учёбу. Скатишься. Потом никуда… — Мам. Хватит, — устало вздохнул я, закрыв ненадолго глаза. — Что хватит? — мать оторвалась от телефона, явно обратив все внимание на меня. — Отчитывать меня, — открыв глаза, я выпрямился. Хотел показать себя спокойным, но раздраженный голос выдавал меня. — Не забывай, я уже не ребёнок, — напомнил ей о том, что мне уже восемнадцать. — Пф, не ребенок. Ты слишком глуп, чтобы осознавать всю серьезность того, что… — А тебе какая разница? — все же не выдержал я. Весь разговор шел насмарку. Сдерживать себя оказалось так сложно, будто из-за того, что я никогда так не делал и прятал все чувства под замком, теперь они прорывались сквозь щели в двери, намереваясь окончательно ее расколоть. — Не поняла… И до меня наконец дошло, почему на этой встрече я уже не мог вести себя так, как прежде. Все мои видения, воспоминания терзали все это время разум и душу. И только рядом с матерью мои эмоции стали показывать, что я не выдерживаю. На самом деле не выдерживаю. Слишком тяжело разбираться с этим в одиночку. Слишком страшно узнать правду, и это явно нужно только мне одному. Больше никому. Потому что матери даже не нужен был просто я. — Какая разница? — повторил я уже более твердо. — Ты ведь сожалеешь, что я именно твой сын. А что со мной не так? — повернулся к ней, сосредоточившись на кулоне в виде солнца, и меня совсем понесло: — Я не удобен? Я тебе противен? Я недостоин? — Постой. Ты в прошлый раз… — Да, я все услышал. — Но я не это… — Дай мне, пожалуйста, сказать, пока у меня хватает решительности. Хоть раз. Хотя бы в честь дня рождения, сделай мне единственный в жизни подарок, — выпалил я, чуть ли не задыхаясь, но стараясь не повышать голос. — Я знаю, что я не идеальный, — с трудом оторвал взгляд от кулона и перевел его куда-то вперед — в никуда. В голове мелькали образы всех своих дурацких особенностей. — Хотя для тебя всегда старался таким быть, — сказал уже тише. — Старался не перечить, делать то, что хочешь ты. Хорошо учиться, помалкивать, быть чистым, аккуратным, пунктуальным и ещё много каким, но ты всегда остаёшься недовольна. И знаешь, меня волнует один вопрос: почему? — Что почему? — Я слышал, как она сглотнула, словно у нее пересохло во рту. — Почему я такой? Ты должна знать. — Такой, это какой? — она будто не догадывалась, о чем я говорю, но я знал, что это все неправда. Она постоянно мне лгала в то время, когда мне приходилось говорить только правду. — Такой, такой… — мне стало конкретно не хватать воздуха, и я понял, что мои зубы стучат друг о друга. Помотав головой, продолжил: — Такой странный. Нелюдимый. Сумасшедший. Ты должна знать. Я думал сначала, что попал сюда из-за себя, — затем повернулся к ней, пытаясь посмотреть в глаза, но не смог поднять взгляд выше губ, накрашенных красной помадой. — Но понял, что попал из-за тебя. — Что? — она крепко сжала в руках сумочку. — Почему ты тогда не пришла? — не дал ей даже слова лишнего вставить, потому что уже был на грани — еще немного, и точно будет очередной срыв. Сегодняшнее воспоминание о конкурсе больно ударило под дых. — Когда не пришла? — испуганно спросила мать. — Из-за того, что ты тогда не пришла, я и оказался здесь. — Ты помнишь?.. — Помню? — Она издевалась? — Это произошло месяца полтора назад, как я могу забыть то, что стало твоей же последней каплей? Именно после конкурса и очередных попыток разобраться с моими особенностями, я и попал в эту больницу. — А, так ты про конкурс… — Постой, — не понял я. — А ты про что? — Она молчала. — Мама, ты что-то от меня скрываешь, я знаю, — наконец я дал матери понять о том, что в курсе про ее тайны. — Да как ты можешь так говорить со мной? — она резко встала и схватила зонтик. — Вижу теперь, что твоя тревожность снизилась, совсем границ не соблюдаешь, — она стояла и наверняка смотрела на меня в недоумении. — Не смей так разговаривать с матерью. Ты намекаешь, что я тебе вру? — Знаешь, — нервно усмехнулся я, — мне жаль, что мой ритуал, не дающий спокойно врать, достался именно мне. Был бы он у тебя, я бы не только слышал, что ты врёшь, но и видел. После этих слов она постояла молча секунд десять, затем раскрыла зонт и пошла в сторону КПП, где снова лаяли собаки. До конца провожать взглядом я ее не стал. Откинувшись назад, уперся лопатками в беседку и судорожно выдохнул. Вдох… Выдох… Вдох… Выдох… Нужно успокоиться, нужно успокоиться… Вдох… Выдох… Вдох… Выдох… Я покосился на футляр, взял его и раскрыл. Там лежали не мои старые очки, а новые. Под ними маленькая квадратная открытка, на которой был изображен веселый смайлик. Я перевернул ее и увидел надпись маминым строгим почерком: «С днем рождения».

***

Я шел в холодной тьме, практически не видя путь. Толком и не знал, зачем. Двигался навстречу сквозняку, который летел откуда-то там, из другого конца огромного гаража. Из меня выплеснулась часть эмоций, которые я долго сдерживал, но именно мать удостоилась впитать их. Конечно, от такой дозы она ушла. Просто ушла от проблем, не желая открыться мне. Это в ее духе, но я знал ведь, что она ничего толком не расскажет. Но все же кое в чем проболталась: когда-то она тоже, пообещав, не пришла. Сегодня я вел себя совершенно несдержанно, мне это несвойственно. Но, наверное, это был своеобразный срыв, только другого уровня. Смесь разочарования, гнева и обиды. Без страха. Возможно, потому что я почувствовал именно страх матери, который она всегда прятала, как и я свои чувства, где-то под сердцем. Но вопрос: чего именно она боится? Возможно, из нее можно вытянуть еще информацию, только надо подумать, как ее растормошить. Она уже поняла, что теперь я от нее не отстану, и отвечать что-то, да придется. Может быть, до плана «Б» все-таки дело не дойдет… Наверное, я давно бы добрался до второго выхода гаража, но мои ноги шагали так тяжело, словно я — тот самый Андрей, который еще не начал меняться. Меня обнимали тени, будто они — тени того прошлого, про которое мать не хочет рассказывать. Может быть, поэтому я сейчас и был здесь — чтобы хоть немного приблизиться к этим теням и узнать их. Но, конечно, это просто не реально. Реальность — вообще теперь для меня понятие относительное. Можно ли считать реальностью жизнь, в которой я живу, если части меня нет со мной рядом? А видения и сны, которые говорят о прошлом? Ведь оно — тоже должно быть реальным. Оно есть, но его у меня будто бы и нет. Моя память просто избавилась от лишнего, но она не знала, что это именно то, чего мне не хватает сейчас больше всего. Даже если оно причинит мне боль. Но это моя боль. Внезапно неподалеку я увидел свет. Сначала подумал, что это, наконец, выход, но для него он был слишком необычным. Словно на меня медленно надвигалась машина с одной фарой. Свет становился все ярче и ярче, все больше и больше, а я остановился, не смея больше двигаться. Свет в темноте — это опасность. Что-то вечно подсказывало мне об этом. Приближаться нельзя, но сдвинуться я не мог, оцепенев от внезапно нахлынувшего страха. И вот свет меня уже ослепляет, но вдруг я слышу: — Ты чего тут забыл? — голос Никиты. Очнувшись, я выдохнул. — Тот же вопрос. Снова ты меня пугаешь, — недовольно сказал ему, прикрывая ладонью глаза от его фонаря на телефоне. — Да я еще больше тебя испугался! — Никита протяжно выдохнул. — Капец ты, у меня чуть сердце изо рта не выпрыгнуло, — он на эмоциях жестикулировал, и по стенам гаража танцевали образы, блики. — Отведи от меня фонарь, я уже ослеп, — проворчал я. — Ой, прости, — Никита опустил телефон вниз так, чтобы фонарь освещал пол и чуть-чуть нас тоже. — Так чего ты тут забыл-то? — подошел ко мне ближе. — Куда идешь? Что ему ответить, я не знал. Как объяснить человеку то, что сам не понимаешь? — Не знаю, — я убрал от лица руку и сразу же обеими зарылся в карманы пальто. Жуть как замерзли. В одном из них попался футляр — он показался мне теплым. — Нужно было прогуляться. — О, — Никита попытался щелкнуть пальцами, но из-за резиновых перчаток вышло не очень. — Пойдем, я тебе кое-что как раз покажу! — махнул к себе. — Что? — Увидишь! — воскликнул он, и его голос эхом разлетелся по пространству. А после Никита развернулся и двинулся куда-то вперед, откуда появился. Вздохнув, я пошел за ним, но чувство страха, которое почти уже рассеялось, все еще до конца не покидало, и снова усилилось, когда мы завернули за какой-то угол, и там уже был виден другой выход. Никита снова оказался напротив меня, а впереди него — дневной свет с улицы, и мое сердце заходило ходуном, опасаясь увидеть тот самый образ. Но голос Никиты, который все болтал о том, что он сделал какое-то там открытие века, не давал мне окончательно сойти с ума. «Сойти с ума», — рассказала Любовь про то, что Андрей этого боялся. И я его прекрасно понимал. Все же мы не такие разные, как я думал ранее. Мы оба лишились своей части, и нас это грызло изнутри. — … ну так вот. Иду я там, иду, гуляю, — Никита до сих пор тараторил, когда мы уже подошли к самому выходу и встали под краем крыши. Дождь все еще моросил, и я вновь натянул капюшон. — И знаешь, что вижу? — повернулся ко мне. — Покосившийся забор, прикинь. — Там — это где? — я потерял нить разговора. Точнее, монолога. — Совсем меня не слушаешь, — он разочарованно покачал головой, а я повел одним плечом и уставился на темное небо. — Что-то случилось? — услышал вдруг. Да, что-то случилось. И уже давно. Но в ответ я просто кивнул. — Ага… Ну, рассказывать все равно не будешь, зато я могу тебя немного растормошить. — Никита вышел под моросящий дождь и кивнул, мол, пойдем за мной. И мы двинулись в путь. От этого выхода гаража направо шла такая же широкая дорога, как и у нас там, параллельно, только в сторону второго КПП. В конце здания находился главный вход, где записываются на приемы, и откуда меня повели в отделение. Но мы пошли не туда. Чуть левее, за деревьями и забором из профнастила, находилась та самая заброшенная многоуровневая парковка, которая виднелась из окна напротив палаты Андрея. Особенно с моего обычного места на обычном кресле. — И далеко нам идти? — спросил я, периодически уворачиваясь от веток. Мы пробирались сквозь небольшую рощу вдоль забора, чтобы найти, где он, блин, покосился. Но если честно, мне сейчас вообще неважно было, куда и с кем идти. Хотя нет. То, что попался именно Никита, почему-то даже немного, но сбросило напряжение. Да и его болтовня отвлекала. — Да нет, сейчас, еще немного. Вон, — показал рукой куда-то вперед и ускорился. Когда мы оказались у пункта назначения, передо мной открылась печальная картина. Нижняя часть забора была словно кем-то старательно раскурочена, и он сильно покосился, так и приглашая покинуть проклятую землю. А недостроенная парковка возвышалась практически над нами: ее этажи вились вокруг себя, и в итоге здание походило на скелет длинного спящего дракона, свернувшегося кольцами. — И ты туда выбирался? — я посмотрел на то, что находилось за забором, но ничего интересного, кроме деревьев и кустов, не заметил. — Ага, — довольно сказал Никита. — Но зачем? — не понял я. — А сейчас покажу, — и он тут же резво перелез через теперь уже невысокую часть забора, находящийся под углом. — Тебе руку подать? — ехидно спросил меня по ту сторону, на что я только нахмурился. — Ха-ха, шучу, держи, — он протянул мне резиновые перчатки. — Эм… — я подставил руку под них, и Никита разжал пальцы. — Спасибо, — все же поблагодарил я Никиту. На самом деле, далось мне это не так сложно, как я думал, будет, но то, что он появился так вовремя; то, что он не стал ничего расспрашивать; то, что он пытается меня отвлечь и у него это неплохо получается; и конечно, то, что дал мне перчатки — все вот это будто слегка подтолкнуло меня, и слово «спасибо» просто вылетело изо рта. Никита выглядывал по ту сторону забора с довольной миной: — Пользуйся на здоровье, — подмигнул. — Все, давай быстрее, а то скоро уже прогулка кончится. Вздохнув, я надел перчатки и стал аккуратно перелезать через забор. Никите-то удобно, он в короткой куртке, а у меня — дурацкое пальто. Но в итоге сделал это довольно ловко и очутился там, где уже валялись какие-то бутылки, пакеты, фантики и прочий мусор. Сразу видно, что территорию больницы все же убирали, в отличие от этого забытого богом места. С обратной стороны забора красовались разноцветные граффити. — Куда теперь? — я посмотрел по сторонам. — Вон к тем коробкам, — Никита кивнул вперед и стал пробираться сквозь деревья и небольшие, цепляющиеся за его куртку, кусты. Я просто молча последовал за ним, и чем ближе мы подходили к каким-то коробкам, которые прикрывал раскрытый зонтик, тем медленнее мои ноги двигались: оттуда на нас глядело три пары глаз. — Это… — начал я. — Это щенки. И остановился. — Да, — а Никита подошел к ним ближе, те выбежали, тявкая и поскуливая, мотая туда-сюда маленькими хвостиками, будто они вертолетики и сейчас взлетят. — Хорошо, что кто-то их тут подкармливает. Вон, миски стоят, а мелкие не тощие и вполне здоровыми выглядят А мне вот что-то стало немного нехорошо. Нет, не потому что я заболел, и не потому, что не любил собак. В груди от вида этих трех лохматых щенков почему-то защемило. Мне захотелось погладить их, и одновременно я боялся это сделать. Никита чухал щенков по головам, а те прыгали вокруг него, резвились, иногда упирались лапами в штаны, слегка пачкая их, но тот щенят не отталкивал, а продолжал с ними играть. — А… А тебе ничего, что они тебя пачкают? — мне стало любопытно. Лично у меня всегда была какая-то шкала терпимости грязи. Например, если я сяду на мытый пол, то даже не задумаюсь стирать штаны. Если просто на пол, то задумаюсь, но вряд ли буду, типа еще допустимо. Но если пол натоптанный, пыльный или такой, как, например, в туалете, то это — катастрофа. Ну и если я валяюсь на любом полу, касаясь его еще и кофтой, то тоже. И так во многом, не только касательно одежды. — Не, — Никита мотнул головой. Из-за дождя рыжие волосы становились чуть ли не медными. Только сейчас понял, чей зонт там стоял. — Мне главное — чтобы на руки ничего не попадало. Или не казалось, что попадает… Вот как раз пора, — он выпрямился и стал менять перчатки. — А то потом весь буду отмываться… — пробурчал себе под нос. Я посмотрел на свои. Менять их не хотелось, а странное желание погладить щенков никуда не улетучилось. До скрипа сжав кулаки, я стал потихоньку подходить к Никите и к этой троице. Пока тот возился с перчатками, маленькие псы уже перекинули все внимание на меня. Они сначала подходили аккуратно, принюхиваясь, а потом посеменили ко мне и окружили с трех сторон, поскуливая. В груди образовалась тяжесть, которая так давила вниз, что в итоге я все же наклонился и потянул к одному из щенков свою руку. Она почему-то тряслась. Стоило мне коснуться его лохматой головы, как тут же подлетели еще двое. Они чуть ли не дрались за то, чтобы именно им досталась моя ласка. Но в какой-то момент я почувствовал опасность, быстро одернул руку и резко выпрямился. Голова закружилась, меня слегка повело, и я оперся спиной о ближайшее дерево, стараясь держаться на ногах — Женя? Ты чего? — удивленно спросил Никита, подходя ко мне. — У тебя еще и что, собакофобия? — усмехнулся. — Не знаю, — отрешенно ответил я. — Давай уже пойдем. Мне что-то нехорошо, — признался. — Опять то состояние? — Никита поймал мой блуждающий взгляд своим. — Нет, просто пойдем уже, — я отлип от дерева. И мы пошли обратно, оставляя три шерстяных комка, которые снова спрятались от тихого дождя в коробках. А вот чувство опасности прятаться от меня никуда не собиралось. Ведь оно исходило не от щенков — а от меня самого. Словно просачивалось сквозь кожу и могло им навредить.

***

Когда мы выходили из гаража на нашу сторону больницы, уже начало смеркаться и включили фонари, а я вдруг вспомнил, что так и не спросил у Никиты насчет своего имени. — Слушай, — начал я, снимая перчатки и пряча их в карман, когда мы уже ступили на широкую дорогу, — хотел спросить, эм… — Валяй! — воскликнул Никита. По пути он пинал камушек. — А откуда ты вообще мое имя узнал? Я же тебе его не говорил. Казалось бы, что тут такого, но мне хотелось узнать, кто сдал меня. Да, для многих это — фигня. Но не для меня. — Господи, ну и вопросы у тебя, — усмехнулся Никита и с силой пнул камушек. Тот улетел далеко и стукнулся прямо о мусорный бак у одной из беседок. — Да мне тогда пухлый сказал, когда ты чуть в одеяле не окочурился. Сначала меня напрягло, откуда Пухляк вообще в курсе, как меня зовут. Но потом вспомнил, что мы с ним вдвоем поступали и при нем называли мое имя. — Да не случилось бы со мной ничего, — я закатил глаза, — это просто одеяло. — Никогда не угадаешь, от чего именно помрешь в итоге, — сказал Никита и добавил: — Знаешь, иногда и ложка может стать оружием. Сначала я подумал, что об упоминании ложки у меня настолько сложилась логическая цепочка в голове, что аж услышал в ней голос Льва, ведь до сих пор это «оружие» лежало у меня под подушкой. Но потом я прислушался — голос был настоящим — реальным. — Стой, — тихо сказал я и сам остановился. Никита — тоже. — Что такое? — Ты слышишь? — вслушался. Никита замер, потом медленно повертел головой в разные стороны и согласно кивнул. Голос доносился откуда-то из рощи, и, казалось, что звучал не только голос Льва. — Где-то там, — он всмотрелся туда, и я тоже. Затем мы глянули друг на друга и, не сказав ни слова, медленно двинулись навстречу голосам. Подошвами вминались пропитанные дождем ветки, от листьев раздавался шум капель, которые бились о них, стекая на наши головы. Еле слышимые слова становились все четче и громче, но все равно их смысл было не разобрать. Впереди виднелась трансформаторная будка на плешивом асфальтированном участке, а рядом с ней… — Либо ты мне расскажешь, либо я сделаю так, что не рассказать ты не сможешь, — среди какофонии природы до меня донеслись угрозы Льва. Он прижал Пухляка к будке, давя предплечьем в шею. Пухляк что-то вечно повторял, повторял и повторял. Мне вспомнилось, как он повторял слова в столовке и постоянно качался. — Ты точно должен быть в курсе, — Лев чуть повысил голос. — Хочу уйти, хочу уйти, хочу уйти… — еле-еле расслышал я кряхтение Пухляка. Вдруг под ногой треснула ветка, и мы с Никитой резво спрятались за широкими стволами деревьев. Я за одним, он правее — за другим. Лев замолк, а у меня в горле пересохло. Я покосился на Никиту: он выглядел злым и тяжело дышал, разминая кулаки. О нет. Через секунд пять снова, но уже тише, Лев начал гнать на Пухляка, а я выглянул из-за дерева. Никита — так же. — Да вы наверняка оба пазлы собирали, — Лев убрал свое предплечье от шеи Пухляка, но после схватил за грудки и притянул к себе. — Че, не говорили ни о чем, что ли? Пазлы… Он обо мне? — Хочу уйти! — прокашлявшись, крикнул Пухляк. — Да бля, как ты заебал уже орать, — Лев встряхнул Пухляка так, что тот ударился затылком об стену, — аутист хренов. «Аутист?» — пронеслось у меня в голове прежде, чем боковым зрением я почувствовал шевеление справа и повернулся. Никита по виду собирался рвануть на помощь, но я знал — нельзя. Никите туда никак нельзя. У него мог случиться припадок, так что геройство его будет бесполезным. Как только он сделал шаг, я схватил его за ворот куртки, потянул к себе, и мы оба оказались за моим деревом, к которому я теперь прижимался спиной, а Никита стоял передо мной. — Какого… — начал он, а я шикнул, подставив палец к губам. — Хочу уйти! Хочу уйти! — доносилось позади. Я все еще держал Никиту за ворот куртки. Он стоял так близко, но отпускать его я не решался, вдруг сразу сбежит. — У тебя может случиться приступ, — шепотом напомнил ему. — Ты сдурел? — Не случится, — он вырвался из моей хватки, — я пойду, — и дернулся опять было к ним, но… — Не пойдешь, — я взял его за плечи и, развернувшись, поменялся с ним местами, припечатав его спину к дереву. Руки зажгло, но мне сейчас было плевать. — Надо придумать… придумать… — стал рыскать по земле взглядом, стараясь сообразить, что делать. Зажмурился. До меня дошло: Льву нельзя видеть, что я общаюсь с Никитой. Чтобы манипулировать, он ранее говорил, что может пострадать кто-то другой. На что я ответил, что мне плевать. «Посмотрим», — произнес он тогда. — Некогда думать! — громко прошептал Никита. — Нам тут что, просто стоять и смотреть? Я открыл глаза и зацепился взглядом за лежащий рядом довольно крупный камень. — Нам — нет. Тебе — да, — отпустил Никиту, схватил этот камень и, выйдя из-за дерева, кинул со всей силой во Льва. Как ни странно, но камень угодил прямо тому в макушку, и он, замычав, отпустил Пухляка, хватаясь за голову. Пухляк побежал от него в рощу недалеко от нас, я посмотрел на Никиту — а он уже тоже выглядывал из-за дерева и улыбался. Идиот! Ничего смешного! Пока Лев приходил в себя, я стал подгонять Никиту обратно в сторону широкой дороги, но в какой-то момент оглянулся — и встретил довольный взгляд, две черные дыры того, кто все же успел заметить, что мне уже не плевать.

***

По пути в отделение мы с Никитой не проронили ни слова. О чем там размышлял Никита — я не знал, да и это не особо интересовало. В моих мыслях все еще всплывало лицо Льва, говорящее: «Ну, вот ты и попался». А ведь и правда попался, и теперь план «А» невольно поменялся с планом «Б» местами. Казалось бы, я же уже решил, если что, тогда следовать ему. Но, во-первых, из матери еще можно вытащить информацию, и к плану «Б» приступать я пока не собирался. Во-вторых, сегодня днем план «Б» показал, что… Что у Льва могут быть и другие замашки, ближе знакомиться с которыми мне бы не хотелось. Но теперь, кажется, придется, и не отвертишься. Как только мы с Никитой переступили порог отделения и дошли до перекрестка, тот резко остановился, повернулся ко мне и спросил: — Ты как? На что я промолчал и просто пожал плечами. Он, почесав влажную голову, вдруг произнес: — Спасибо. Что ответить на это, я не знал, но за что он меня поблагодарил — понял. Чтобы не говорить лишнего, я вспомнил, что можно использовать в данном случае. И, надеясь, что поступаю правильно, подмигнул ему. Тот разулыбался, будто его внезапно угостили шоколадкой, затем сказал, что весь продрог, надо переодеться и принять таблетки. Мы попрощались, и он пошел в сторону своей палаты, наверняка, как и я, все еще погруженный в свои мысли насчет произошедшего. Я принял таблетки, уверяя медбрата Сережу, что поел с матерью в беседке, и вернулся к перекрестку, нажимая на ногти в карманах до числа двадцать один. Стоя здесь, я стал думать, куда мне деваться. Лев вот-вот вернется, идти к себе в палату я был еще не готов. Знал, что сегодня произойдет «это» — то самое, что можно будет в итоге назвать симбиозом, но меня стало сильно потряхивать от мыслей, что оно настанет так скоро. Готовиться морально к такому оказалось слишком сложно. Снова идти в крыло Андрея? Мне уже неудобно, я там будто прописался… — Жень! — Я дернулся и повернулся туда. А вот и он. Андрей, опираясь плечом на стену, стоял рядом со своей палатой и, обнимая сам себя, улыбался. А я чувствовал, что мне сейчас была просто необходима эта улыбка. Будто только она могла успокоить меня и убаюкать мои кричащие натянутые за сегодняшний день до предела нервы. Но улыбка была какая-то вымученная, и мне не сразу пришло в голову, почему. Андрей подозвал меня, кивнув в сторону стола с креслами, и я без промедления двинулся к нему. — Ну, наконец-то, — сказал он, слегка покачав головой, когда я подошел. — Присядь, — указал на кресло, а сам молниеносно скрылся у себя в палате. Не понял… Не понял, но сел, стягивая с плеч влажное пальто и слегка расстегивая кофту. За окном уже было совсем темно, но дождь все еще тихо постукивал по стеклу. Вот почему он так неестественно улыбался… Зачем он вообще тут стоял? Обычно он прятался в дождливую погоду у себя, максимум, в курилке обитал, когда его мать приходила. Но размышления на тему Андрея сам же Андрей и прервал, когда вышел в коридор, держа за спиной руки. — Это тебе, — он быстро выставил передо мной на стол какую-то коробочку, повязанную бантиком, затем упал в «гнездо» и, все еще так же улыбаясь, произнес: — С днем рождения. В груди екнуло, и по телу растеклось тепло. Подарок от Андрея я не ожидал, наверное, еще больше, чем подарок от матери. Неважно, что там было, сам факт. Этот факт будто шептал мне… Шептал о близости, которой у меня еще не было никогда, и я невольно, но принял это за один из намеков, которые я пытался, но боялся разглядеть. Боже… — Спасибо… — я стал покручивать прядь волос, посильнее натягивая. — Но… — отпустил прядь. — Но как ты узнал? — посмотрел на Андрея, а он отмахнулся и прохрипел: — Да от мужиков в курилке услышал, пока там на полу сидел… — после этих слов он с опаской покосился на окно и быстро отвернулся в сторону своей палаты. Что они там обсуждали, меня сейчас не волновало так, как сам Андрей. С ним до сих пор было что-то не так, но будто лишь это «что-то» сейчас давало ему сил хоть немного противостоять своему страху. Его губы были снова искусаны в кровь, как и в первые дни нашего знакомства. Вдруг Андрей неожиданно встрепенулся и глянул на меня с хитрецой: — Без меня, значит, куришь? — Я… — хотел ответить ему на это какую-нибудь ерунду, но вдруг услышал позади себя, как кто-то что-то громко напевал, мыча себе под нос. И я даже узнал, кто это, но все равно слегка глянул через плечо в сторону перекрестка: Лев, снимая на ходу куртку и перекидывая ее через плечо, медленно шел к себе в палату. А напевал он «Happy birthday to you». — Жень? — я вернулся обратно. — Ах, да. — Попытался вспомнить вопрос. — Что ты спросил? — Неважно, открывай, — Андрей указал на подарок. Вздохнув, я взял коробочку и аккуратно осмотрел ее с разных сторон. — А что там? — спросил. Вдруг сейчас сломаю, пока кручу-верчу. — То, что ты любишь, — хмыкнул Андрей. — Я? — Ты, ты, давай уже развязывай, — стал поторапливать меня, нахмурив брови. Мне даже стало страшно. Я глянул на него с подозрением, после принялся развязывать бантик. Но в итоге сделал еще хуже, и он вообще завязался в какой-то тугой узел. — Кажется, что-то пошло не так, — сдавшись, нервно усмехнулся я, оставив свои попытки. Цокнув, Андрей покачал головой. — Давай помогу, — сказал, и я поставил коробочку обратно. Андрей взял ее, и только сейчас я заметил, что у него тряслись руки. Да и в принципе он дрожал и наверняка не из-за того, что ему холодно. Андрей че-то там поковырялся, поковырялся, поддел узелок и развязал этот несчастный бант. — Вот. Теперь открывай, — снова поставил на стол и пододвинул коробочку ко мне. Я медленно поднял крышечку и увидел там что-то, похожее на пирожное. — Я это люблю? — не понимая, глянул на Андрея. — Да, — довольно ответил тот, заламывая пальцы и кусая губы. Наверное, сидеть тут со мной, когда по окнам скатывались капли дождя, ему было крайне сложно, отчего я почувствовал, будто заставил своим рождением делать это. — Протеиновое с бананом. — Откуда ты узнал? — я офигел. — Не переживай, это мне никто не рассказывал, кроме тебя, — успокоил меня Андрей, видимо, снова просканировав мои мозги. — Когда? — Когда мы шли после стирки, и я закидывал тебя вопросами. Страшно было подумать, что я там ему еще понаотвечал. Но то, что он запомнил, было чертовски приятно и… немного страшно. Будто это еще один намек. — У тебя прекрасная память, — улыбнулся я. — Да, кстати, и фотографическая тоже, — Андрей засуетился, полез в задний карман штанов и что-то оттуда достал. — И это тоже тебе, — положил на стол оригами журавлика. — А причем тут… — я взял его. Он был маленький, не очень аккуратно, но, видимо, старательно сделанный, отчего мне стало еще теплее и одновременно неудобнее за то, что доставил Андрею столько хлопот. Он решил потратить свое время, казалось бы, на такую мелочь. Но для меня она мелочью не была. Будет ли кто-то так стараться, несмотря на паршивое состояние, делать трясущимися руками оригами просто так? Ох… Возможно, я все это просто додумываю. — Там твой портрет, — мягко сказал Андрей, а после добавил: — Тот я тебе не отдам, а этот журавль сделан из нового. — Ох… Прям по памяти? — удивился я. — Да. Ведь все у нас в голове, — он снова постучал пальцем себе по виску. Мысль о том, что он сидел и рисовал меня по памяти заставила меня вздрогнуть. Все это время, пока он вычерчивал линии, Андрей думал обо мне, и сейчас где-то, где солнечное сплетение, загорелся огонек. Намек? Мне стало жарко. — Так нечестно, — я поставил журавлика рядом с первым подарком и расстегнул кофту до конца. — Я не могу взять и раскрыть его, чтобы посмотреть. Это убьет его. — Хм… То-о-очно, — показательно задумался Андрей, а после произнес: — Тогда посмотри на портрет только тогда, когда тебе станет совсем одиноко. — Хорошо, — согласно кивнул я. Андрей не догадывался, что, когда его нет рядом, я и так был совсем одиноким, оставаясь наедине с собой, лишенный своей второй половинки. Я будто чувствовал в Андрее то, что могло не до конца, но заполнить пустоту. Может ли быть такое, что и он это чувствовал по отношению ко мне? Но ведь Андрей не знал этой моей особенности, не мог чувствовать то же самое, ведь думал, что я, как и все, — единое целое по сравнению с ним — с тем, кто потерял своего брата близнеца, и теперь был словно отдельной частью их собственного целого. Но, несмотря на одиночество, разрушать его подарок я не хотел. Пусть то, что он спрятал в нем, пока что останется там — в укромном месте. Возможно, Андрей этого и хотел. Ведь иначе он бы просто подарил мне портрет без всяких оригами, либо оригами — без портрета. — И это еще не все, — Андрей снова полез уже в другой задний карман. — Последний подарок, и я тебя отпущу, обещаю. Как будто я этого хотел. Вообще готов был тут всю ночь просидеть, но, скорее всего, Андрей сам уже мечтал уйти к себе в палату, но я его удерживал собой здесь. — Ты меня смущаешь, — я зачесал мешающиеся влажные волосы за уши. — Знаю, но придется еще чуть-чуть потерпеть. — Андрей достал наконец что-то из кармана и, держа это в зажатой руке, обратился с просьбой: — Только можно тебя кое о чем попросить? — Попроси, — я пожал плечами. Он внимательно глядел на меня, глядел, а потом, ненадолго поджав губы, сказал: — Вытяни руку. — Что? — опешил я, но тот смотрел на меня выжидающе. — Ладно… Моя смелая левая рука сама по себе поднялась и сделала то, что просил Андрей. А он, в свою очередь, поднес — я пригляделся — резиночку для волос? Да, это она. Тонкая, зеленая, как и его кофта на мне. Расстояние между его руками, которые пальцами растянули резиночку, и вытянутой моей медленно сократилось до нуля, а потом… Я резко вдохнул, когда Андрей медленно надел ее на мое запястье, иногда из-за дрожи слегка касаясь кожи, которая вмиг покрылась мурашками. А когда он убирал свои руки обратно, то будто специально — почти невесомо — погладил меня большим пальцем, отчего мое дыхание вообще сбилось, а в ушах был слышен пульс. Это уже даже на намек не было похоже, а на явный знак. — А это наденешь, когда захочется, — тихо сказал Андрей. Поднеся к себе левую руку, я стал разглядывать третий подарок, все еще не отойдя от шока из-за его действий. — Вот так просто? — просипел я, а после прокашлялся: — То есть, это такое условие? — Да, — Андрей слегка кивнул и, сощурившись, продолжил: — Желание — очень важная часть жизни, не упускай возможности воспользоваться им. — И мы оба замолчали. Смотрели друг на друга в тишине, и я слышал не только свое дыхание, но и его. Он имел в виду какое-то определенное желание? Мы просидели так, наверное, секунд пятнадцать, но все же Андрей поставил на этом моменте точку: — Я пойду. Еще раз с днем рождения, Жень. Он ушел к себе, а мое желание убрать волосы в хвост именно сейчас и именно при нем осталось. Чтобы что? Чтобы тоже намекнуть.

***

Отбой начался час назад, а Лев до сих пор не приходил. Он не приходил, а я не спал, понимая, что этого не избежать. Скоро Лев точно даст о себе знать. Он просто выжидал момент, когда дежурный медбрат задремлет на диване в коридоре, и тогда можно выдвигаться. Тук-тук-тук… Ох… Вот и оно. Я лежал в темноте на кровати, а мое сердце стучало в унисон. Тук-тук-тук… Стук постепенно перемещался по стене от меня в сторону коридора, и я сел, собираясь с духом. Тук-тук-тук… Я услышал скрип чужой двери, и, вздохнув, поднялся. Тук-тук-тук… Затем тихий стук снаружи моей палаты, двигающийся к ее входу — я тоже двинулся к нему. Тук-тук-тук Стук в мою дверь, как только я оказался около нее. Тук. Через пару секунд — как будто через вечность — послышался вкрадчивый голос, почти шепот, но я его отчетливо слышал, потому что он предназначался только лишь мне. — Знаешь, — начал Лев, — в моей жизни есть лишь два человека, которые постоянно на меня влияют. Один из них как-то сказал: хочешь добиться чего-то от того, кто нужен, — сначала войди к нему в доверие. — Лев усмехнулся: — Как ты понял, с этим у меня проблемы. Так вот, — продолжил он более низким голосом: — Второй же ничего на этот счет никогда не говорил. Он показывал действиями. А это — намного доходчивее. — Пауза. — И вот я стою у тебя на пороге, а ты… А я уже медленно открывал ему дверь.