Коридоры разума

Среда началась с того, что я четко запомнил сон — и пожалел об этом. Лучше бы все продолжалось, как и раньше — только лишь эхо сновидений, никаких подробностей, никаких картинок в голове после пробуждения. Мне снилось, что я находился в полнейшей темноте, и она была мне до боли знакома. Я был внутри себя, где-то глубоко, куда никому больше не пробраться. Я кричал, но никто не слышал, я бежал, но ни на что не натыкался. Я дышал, но воздуха не хватало. Вокруг меня все дрожало — сам воздух и пол, которого видно не было, но он ощущался под босыми ногами. Мое тело не прикрывала одежда, и оно в принципе мне не принадлежало. Оно — как будто кукольное, без половых признаков, ненастоящие короткие волосы, на пальцах отсутствовали ногти. И когда я дотронулся до лица, понял — глазницы были пусты. Поэтому смотреть мне просто нечем. Я просунул пальцы внутрь головы, не зная, что там меня ждет, и дотронулся до чего-то острого. Оно охраняло важное, но мне неизвестное. И я начал сквозь боль, не обращая внимания на сочившуюся из раскромсанных пальцев жидкость — видимо, кровь, — пробираться внутрь головы, пытаясь достать то, что скрывалось. Шипы ломались, боль усиливалась, но я не останавливался. И когда соскреб оболочку, нащупал гладкие и скользкие… глаза. Вытянув их из головы к глазницам, развернул вперед зрачками — и увидел. А что увидел, рассмотреть не успел. Потому что проснулся, резко подняв веки, а вокруг меня уже была наша с Андреем палата. Как же, оказывается, хорошо, когда совершенно не запоминаешь сны. И пусть в этом сне была кромешная темнота, но даже сейчас я чувствовал себя куклой, которая не видит нечто важное, хотя и смотрит. Голова лежала на груди Андрея, который размеренно дышал. Я чуть приподнялся и посмотрел на него. Светлые ресницы подрагивали, а волосы так отросли, что своими кончиками задевали их. Губы слегка потрескались, напоминая о поцелуях этой ночью. А шрам под глазом теперь вызывал глубокую скорбь. Он — словно капелька скатившейся слезы у грустного клоуна. Клоун должен вызывать улыбку у зрителей, но никто за этим гримом не видит его суть. Только я теперь ее вижу. Солнце, которое лежит рядом со мной, скрывает в себе нечто ужасное, что застряло в его памяти. Но солнце все равно продолжало греть. Одеяло укрывало Андрея до груди, на которой я только что лежал, но теперь я знал, что кроется под толстой тканью — сегодня я касался практически всего, что раньше было недоступно. Выучил каждую часть тела, словно оно — мое. Сейчас, при свете дня, смог еще и разглядеть редкие маленькие родинки, несуществующие в темноте. Они хаотично раскиданы по бледной коже, и хотелось взять ручку, чтобы соединить их, проявляя невидимый рисунок. Положив голову обратно, я прикрыл глаза, вспоминая, как этой ночью мы с Андреем изучали друг друга, целуясь, обнимаясь и касаясь всего, что каждый из нас хотел и позволял. Возможно, я позволил больше, чем нужно было, но тогда казалось, что так надо, что я могу, что я хочу, а значит — жалеть не о чем. По крайней мере, пока. На улице уже светло настолько, насколько разрешала хмурая осень. Сумеречная палата усыпляла, но мне нельзя снова засыпать. Скоро идти на ЭСТ, нужно настроиться, морально подготовиться. Возможно, этот момент, в котором я замер, последний из самых спокойных. Впереди меня ждет прошлое, тянущее свои когтистые руки. Оно готово растерзать меня, а я самоотверженно иду к нему навстречу. Вздохнув, я присел и потер ладонями лицо. Нужно сходить в душ, пусть ночью я там уже был. Еще нужно как-то переправить Андрея на свою кровать. Будет странно, если кто-то зайдет — а он у меня лежит. А лежать он будет точно дольше обычного, ведь таблетки выпил намного позже, чем надо. Но так не хотелось будить… Нацепив очки, я глянул на время и понял, что нужно сделать это поскорее, так как уже скоро подъем. Андрей сейчас будет в коматозном состоянии, когда проснется, и сон вряд ли его быстро отпустит. Я почесал ему грудь, но он не среагировал. Потом почесал щетинистую щеку Андрея, и его голова едва заметно дернулась. А когда я почесал уже за ухом, он, щурясь, стал открывать глаза и с трудом сфокусировал зрение на мне. Я еще немного почесал, и он слегка улыбнулся. — Доброго утра, — прохрипел так, будто по голосу проехались наждачкой. — Доброго, — я в ответ тоже улыбнулся и убрал руку. Только сейчас почувствовал себя неловко. Хорошо, что после ночного душа я на себя напялил помимо штанов еще и футболку, в отличие от Андрея, который спал только в спортивках. Вроде как, нечего стесняться, ведь он выучил меня чуть ли не вдоль и поперек, как и я его. Но почему-то на рассвете все ощущается иначе, ведь то было все на ощупь, а теперь… Теперь все наши действия казались бы еще интимнее, а это еще один порог, через который я не переступал. И вспоминая все, что происходило, казалось, что сейчас я сидел перед Андреем голым. Поэтому машинально отвернулся от него, будто спрятавшись от еще одного чувства уязвимости. Но Андрей коснулся моей руки и слегка провел по ней ногтями, словно успокаивая меня и давая понять, чтобы я не переживал. — Все хорошо? — спросил он, и я вновь к нему повернулся. — Да. Просто непривычно. — Понимаю, — он потянул меня к себе, и я снова прилег рядом. — Мне тоже непривычно, — признался мне, а потом немного напрягся: — Ты не жалеешь? — Нет. Нет, не жалею, — сразу же заверил я. — Я… Просто у меня никогда ни с кем такого… — Вздохнул: — Не было. — А у меня впервые, чтобы так… — Андрей сделал небольшую паузу. — Так близко. — Затем добавил: — Не физически. — Что ты имеешь в виду? Он немного заерзал, затем протянул руку к моим волосам и стал перебирать пальцами пряди: — Что ты стал мне очень дорог за все время, — сказал медленно, немного сонно. — Будто я тебя когда-то потерял, а теперь нашел. — Его слова и приятные ощущения от перебирания волос вызвали мурашки, я аж вздрогнул. А Андрей продолжил: — Ты мне нравишься, но такое «нравишься» у меня еще ни с кем никогда не было. — В груди растеклось тепло, обволакивая сердце. — Сложно объяснить… — Я понял, — прошептал я. Пусть он узнает чуть больше и о моих чувствах, о которых мне так сложно говорить вслух, хоть еще немного ему открыться. — У меня так же, — дал ему понять, на что он медленно потерся лбом о мой висок, и я улыбнулся. Не было желания прекращать вот так валяться, однако не время расслабляться. — Мне нельзя засыпать, скоро на ЭСТ. — Точно, ЭСТ, — обеспокоенно сказал Андрей. — Как ты? — Держусь, — я повел плечом. — А потом — не знаю. Не уверен… — пробормотал. — Но ничего. — Что бы там ни было, знай, я рядом, — напомнил Андрей. — Знаю, — я снова улыбнулся и, сев, посмотрел на него: — И сейчас ты очень рядом, тебе надо на свою кровать, — кивнул туда. — Да… — он с трудом оторвался от подушки. — Сейчас попробую перебраться. Мы стали подниматься, но твердо на ноги встал только я. Андрей же, пошатнувшись, практически упал на кровать, успев перед этим рывком раскрыть свое одеяло, после чего укутался в него, становясь похожим на кокон будущей бабочки, и отвернулся от окна. Я обошел свою кровать и присел на край его кровати. Не хотелось отходить от Андрея далеко. Вообще уходить не хотелось, что уж. Он практически сразу отключился, словно, перебрасывая себя на свое место, потерял все силы на бодрость. Я не выдержал и аккуратно потрогал его волосы, слегка убрав их со лба. Есть в этом банальном действии что-то сокровенное, близкое, теплое. Но меня мучило сомнение, что в ближайшее время меня хватит даже на это. Причина — новая порция прошлого. Мысли о том, что буду чувствовать после, карябали душу изнутри, и я боялся, что станет с ней и как я буду на это реагировать. И как буду реагировать на то и на тех, кто находится рядом. А также как они сами будут реагировать на мою же реакцию. Тихо вздохнув, я пошел принимать душ. Было бы прекрасно, если бы вода смывала не только любую грязь, но и навязчивые мысли. Если и промывать мозги, то ею. Однако я стоял и просто грелся. Стоит мне отойти от Андрея, как я начинал замерзать. Но впереди меня ждал еще больший холод — грейся не грейся, все бесполезно. Выйдя из душа, я заправил кровать, нормально подсушил волосы, почистил зубы, прибрался везде и, когда накинул кофту, услышал, как всех звали на ЭСТ. Захватив с собой простынь, выдвинулся в путь, перед этим еще раз взглянув на спящего Андрея. У медпоста уже стояло несколько человек, среди которых был и Илья, что определенно сбросило часть напряжения, которое сразу же появилось после того, как я закрыл за собой дверь берлоги. — Привее-ет! — поздоровался Илья, когда я подошел к нему. — Как ты? Готов к пыткам? Боже… Шутит, значит, волнуется, точно. Забыл уже. — Если честно, не особо, — тихо ответил, прячась за ним от остальных. И так нервно, еще их внимание в нашу сторону от голосистого Ильи теперь ощущалось кожей. — А ты? — Я никогда не готов, — вздохнул Илья, а потом такой: — Ка-ак ты вечно первым идешь? Поражаюсь каждый раз, — посмотрел на меня с удивлением. — Сидеть и ждать — еще мучительнее, — пояснил я. — Типа перед смертью не надышишься? — усмехнулся он. — Ох… Типа того. — Все собрались? — Сережа оглядел нашу толпу и ринулся к тоннелю-переходу: — Пойдем за мной! И мы выдвинулись, как стадо баранов на скотобойню. Все о чем-то переговаривались, Илья решил в этом от них не отставать. — Крутой у тебя друг, кстати, — довольно произнес он, мечтательно глядя по сторонам, будто мы по картинной галерее гуляем, но тут на стенах ничего не висело. — С ним очень легко, раньше вообще его будто не замечал, — продолжал говорить про Никиту, как обычно размахивая простыней, — хотя он такой рыжий, что трудно не заметить, ха-ха. — Он любит появляться в самый неожиданный момент, — предупредил его я. — Может, у него есть мантия-невидимка? — задумчиво не то сказал, не то спросил. — Если бы они существовали, он бы точно воспользовался, — покивал я. — Кстати, мы с ним номерами телефонов обменялись. Может, и ты мне свой дашь? — Илья повернулся ко мне, а я аж споткнулся об свою же ногу от вопроса. — Зачем? — Ну, общаться, — он пожал плечами. Мы вышли из отделения в большой тоннель-переход. — Общаться? — Ну, да. — Не говорить же ему, что я не сказать, что общительный. — Но если не хочешь… — Да нет, можно. Наверное… — ответил я. Возможно, понадобится. Я переживаю за Руслана, он друг Руслана — логично обменяться, да. — Но у меня с собой сейчас нет. — Назови, а я те свой скину, — он достал телефон. — Хорошо… Короче, я назвал свой номер, он долго его вводил, потому что его пальцы не сразу попадали, куда надо. — Готово, — радостно сказал он и убрал телефон обратно в карман. — Мы с ним полночи переписывались, с ним весело, — продолжил болтать про Никиту. Может, Никита теперь его будет доставать и потратит свою излишнюю энергию, что ее уже на меня и не хватит. Мне выгодно их общение. Пожевав губу, я произнес: — Просто вы оба позитивные. А Илья пожевал изнутри щеку и давай дальше рассказывать: — Ну, мы и про болезни болтали. Правда, больше несерьезно, мемы друг другу кидали. Надо и тебе накидать. Боже упаси. — Я их не всегда понимаю, — вздохнул я, и мы завернули за угол. — Хм… Если юмор локальный, то точно поймешь, — Илья покивал будто сам себе. — Вот, допустим, про болячки наши с Никитой — про ОКР и… — немного задумался и договорил: — И шизу. Мы так угорали, что я чуть всю палату не разбудил, — потом слегка ко мне наклонился и прошептал: — Если скажешь, что у тебя, скину подходящее, у меня всяких куча в галерее. — Затем выпрямился и добавил: — Но если не хочешь, не говори, я понимаю. Говорить, естественно, не хотелось, но с другой стороны — одно из того, что он назвал, у меня явно есть, а что именно — он все равно не узнает. Ну, если ему не разболтает Никита теперь. А мемы — это тоже социальный механизм, который будет полезен для понимания людей. — Можешь те же самые кидать, — тихо сказал ему. — Понял, тогда за себя не отвечаю — забросаю, мало не покажется, — усмехнулся, а мне аж страшно стало. — Руслан вот не признается и на все мои мемы присылает «палец вверх». Даже и не знаю, это хорошо или плохо. От имени «Руслан» я аж встрепенулся. Шутки шутками, но тут уже не шутки. Мы завернули за очередной угол. — Нормально поговорили вчера? — так, типа между делом спросил Илью. — Да, я его пригласил на свой концерт, — он прям засиял. — Только пока не знаю, когда будет. Хочешь, тоже приходи! — глянул на меня. На нас обернулось несколько человек. — Эм… — я опустил голову и пробормотал. — Подумаю. Вообще, на концерты музыкальных групп я ни разу не ходил. Наверное, это здорово. Возможно, когда-нибудь и правда получится посетить. Тем более, некоторых русскоязычных исполнителей я слушаю. — Можешь не один, — Илья снова ненадолго ко мне наклонился, и я понял, на что он намекает. — О, еще я, скорее всего, к нему в палату перееду. — Переедешь? — я притормозил на очередной развилке. — Да, напросился, — он тоже остановился. — И он согласился? — удивился я. — Ну, не сразу, — Илья пожал плечами, и мы двинулись дальше, за угол. — А потом Руслан мне сказал: «Давай в пятницу». — А почему не сегодня или завтра? — задал я вопрос, хотя уже понимал, почему. — Не знаю. Да неважно, главное, что теперь вместе будем. Мне аж поплохело от его надежды, которая может в один миг разбиться. Когда мы все подошли к кабинету и как всегда расселись по местам в ожидании, я не чувствовал страха перед ЭСТ. Мои мысли были заняты тем, что сообщил Илья. Ни Руслан, ни Лев бы ни за что не согласились жить еще с кем-то. Максимум — со мной, потому что я и так многое знал про них, но даже я еще та заноза для обоих. Однако точно не согласились бы на Илью. В итоге остается один вывод — до пятницы он собирался совершить то, что задумал. А значит, либо сегодня, либо завтра. — Заходим, кто первый! Я машинально поднялся, открыл дверь кабинета, но притормозил и повернулся к Илье: — Илья, — обратился к нему. — Да? Мне нужно было что-то сказать, как-то минимально обезопасить Руслана. — Присмотри за Русланом, будь с ним рядом, — сказал прямо. — Конечно, мы же вместе будем… — Нет, до твоего переезда, — добавил я. — Мы ждем! — крикнули мне, я аж зажмурился. Нужно будет придумать, что потом сказать Илье, а что не сказать, потому что в его глазах сейчас застыл вопрос, и мне точно нужно будет как-то объяснить свои слова. Замешкавшись, я все же зашел в кабинет, закрывая за собой дверь. А там — все как всегда: положить очки, расстелить простынь, лечь, ждать — и засыпать…

*

— Эй, как ты? — прошептал голос. Открыв глаза, я снова увидел свою старую комнату на чердаке и прошлого меня. — Нормально, — стал подниматься, опираясь на стену, и почувствовал под подушечками пальцев грустный смайлик, — а ты? — Прошлый я пожал плечами. — Тебе здесь, наверное, очень одиноко? — Я привык, — он сел на кровать, грустно разглядывая меня, и мне стало понятно, что он-то врать еще как умеет. — Да и время здесь течет иначе, так что терпимо. Сверху доносился громкий шум. — Снова дождь… — посмотрев на окно, я встал посреди комнаты. — Да, с прошлой нашей встречи не затихает, только усиливается, — сообщила моя половинка, и меня это напрягло. — И часто он так льет? — я подошел к кровати и тоже сел на нее. — Нет, — прошлый я помотал головой. — Так сильно никогда. — Думаешь, это как-то связано со мной? — Возможно, — произнес он тихо, после чего, будто не решаясь что-то сказать, пожевал губу и все же задал мне вопрос: — Помнишь, я как-то говорил, что он смывает грязь? — Да. Прошлый я вздохнул и, спрыгнув с кровати, встал напротив меня. — Может, просто ты стал ее тоже чувствовать. Эти слова словно размазались по телу грязными пятнами, а у того, кто сейчас стоял передо мной, их еще больше. Пока больше. — Тогда он будет еще сильнее в следующий раз? — догадался я. Прошлый я опустил взгляд и кивнул. А потом снова посмотрел на меня: — Но следующий раз будет последним. — Осознавая это, я понял, что сейчас узнаю что-то намного тяжелее, чем узнал до этого момента. — Ты готов? Сколько бы ни готовился, всегда оказывалось, что нет, и очередная неизвестность пугала все больше. — Давай начнем, — так и не ответил на его вопрос. — Не будем тянуть. Далее мы все делали молча. Я встал с кровати и сел на пол, а прошлый я взял свечи и сел напротив. — Кстати, спасибо, что навестил их… — улыбнулся он, и я кивнул, понимая, о ком он. Но затем его улыбка пропала, он задумался, после чего пристально посмотрел мне в глаза: — Еще хотел кое-что сказать. Помни, близость бывает разная. — Что ты имеешь в виду? — не понял я. — Просто не забывай, — сказал он, а затем снова печально улыбнулся: — Закрывай глаза. — Ужасно не хотелось закрывать. Но как сказал Илья — перед смертью не надышишься, и я все же сделал, что сказала моя вторая половинка, которая сразу дала знать: — Я начинаю считать. Раз… Два… Три… Четыре… Пять… Шесть… Семь…

Время пошло назад.

Следующего вечера я боялся больше всего. Зачеркивая очередную неделю, больше всего хотел, чтобы мать уже забрала меня отсюда. Я поверил отцу, что он мог навредить и ей тоже — глубоко, где-то там, в грудной клетке периодически скреблись кошки. Точнее, только кот — тот, что погиб от его рук. Карасик. Но казалось, будто его кровь именно на моих руках. С самого утра меня потрясывало. Все выпадало из рук, из-за чего отец постоянно ругался и бил меня полюбившимся ему ремнем. Один раз кинул в меня стаканом — я увернулся, и тот разбился о стену. Диван вчера я оттер при всех и от пятен, и от самого себя как мог. В итоге к вечеру вся квартира блестела, даже успел выхлопать ковер из их комнаты. И потом я услышал, как подъехали машины, и глянул в окно — дорогих авто стало еще больше. Стали заходить гости, а я, прошмыгнув мимо них на улицу, пошел прогуляться по окрестностям. Сидя у пруда и кормя комаров, я слушал лягушек и мечтал, чтобы мне уже исполнилось хотя бы столько лет, во сколько меня могли бы оставлять дома у матери в одного, без нянек и без путешествия в Ад, когда она сваливала с отчимом куда-либо. Хотел, чтобы приказ отца забыть все, что здесь происходит, исполнился. Я ненавидел его всей своей гадкой душой. Каждый раз, когда он набрасывался на меня, кричал или угрожал — во мне закипала кровь, руки желали раскромсать его на мелкие кусочки, которые потом не соединить — просто сжечь, и чтобы даже пепла не осталось. Я имел право представлять это, я уже — убийца. Из-за меня погибли единственные друзья, которые были здесь. Неужели отец мог быть еще более жестоким, подумал я. Мне не давали покоя те красные пятна на диване. Возможно, отец меня просто запугивал, не зная, чем теперь на этот раз. Ведь кроме матери — больше некем и нечем. Подумав об этом, я покусал губу, покусал, и ноги сами подняли меня и повели в сторону дома. В комнате с круглым столом и на кухне горел яркий свет. Снова пробило дрожью, когда стал подходить к калитке — оттуда я увидел в окне комнаты с круглым столом чей-то темный образ. Непослушное тело и затаившийся разум медленно подводили именно к этому окну, будто знали, что именно там меня ждало то, о чем предупреждал отец. Окно находилось выше моего роста. Я подставил старую бочку, которая валялась неподалеку, наступил на нее обеими ногами, встал на носочки, чтобы хоть как-то разглядеть… И замер в оцепенении. Тот самый мужик, который ударил меня в прошлый раз, стоял боком со спущенными штанами, а его руки вцепились в голову какой-то девушки, стоящей перед ним на коленях, и жестко насаживали ее рот на его член. Голова мужика была вскинута к потолку, и он так глубоко дышал, что казалось, я слышал его дыхание даже сквозь музыку, но мое — замерло. Голова девушки двигалась так быстро, что моя немного закружилась. Или не от этого. Неожиданно мужик отбросил девушку на диван, вздернул ее юбку, быстро примостился сзади и вошел в нее с силой, что та аж закричала. Он громко пригрозил ей заткнуться — и она замолчала, лишь рыдая, в то время как мужик не останавливался, лишь увеличивая темп. Казалось, будто я находился в кошмарном сне, который я тоже не хотел бы вспоминать никогда в жизни. Когда мужик отпрянул от девушки и кончил ей на спину, сразу же поднялся, натянул брюки и, выйдя из комнаты — видимо, на кухню к остальным, — оставил ревущую девушку одну. Я заметил красные пятна… — Ну как? — услышал я голос отца справа от себя и грохнулся от неожиданности с бочки спиной на землю. Он стоял на лестнице у входа и курил. — Понравилось? Иногда у нас и такие ставки бывают. — Затем он начал спускаться и подходить ко мне, а я отползать, проскальзывая по влажной траве локтями и ногами. — Вчера ты отлично помог своим примером усмирить одну девку, эта оказалась куда податливее. — Он подошел совсем близко и сел на корточки. — Знаешь, кто она? Жена одного из проигравших. А я ведь могу тоже проиграть, и твою мать найдут в самый неожиданный момент, — и он, снова поднявшись, бросил в меня недогоревший окурок, но я даже не двинулся. — Та еще шлюха, — сказал он глухо. — Так что помалкивай, — процедил сквозь зубы и, развернувшись, направился обратно в дом. Судорожно выдохнув, я наконец полностью распластался на земле. Мои руки и ноги не слушались меня, и я будто смотрел на себя со стороны. Смотрел, как мой взгляд устремился в темное небо, и я знал, что из-за яркого света от окна не было видно звезд — только холодный мертвый космос. Но настал тот день, когда я увидел смерть живого человека. И этот день окончательно разбил мою жизнь на «до» и «после». Недели две все происходило как раньше. Девушки больше не приходили, отец с мужиками все еще играли, он продолжал надо мной периодически издеваться, а я ходил по комнате, проскальзывая пальцами по стене, чувствуя под ними шершавые следы отсчета времени. Однажды стояла такая прекрасная солнечная погода, что я решил обязательно сходить на пруд. Но с утра не пошел, потому что мог подольше поваляться в кровати, ведь отец свалил на какую-то там свою очередную работу. Под одеялом стало жарко, и я распахнулся. Легкий ветерок гонял по воздуху тюль, отбрасывая его тень на стену. Иногда она падала на выковырянный мною грустный смайлик на обоях. Будто это я, который оказывался то на темной стороне, то на светлой, но всегда оставался таким же, как и здесь. Смайлик всегда будет на этой стене в этом проклятом доме без надежды на спасение, как и я на то, что смогу когда-нибудь выкинуть из головы все ужасные события. Пропылесосив все комнаты, я вытер везде пыль, помыл посуду и протер окна. Сегодня снова встреча всех этих монстров. И я — один из них, скрывающий ужасную правду. Как раз дело близилось к вечеру, и я отправился немного поплавать. Повезло, что вокруг практически никогда не было людей, а у поросшего пруда — тем более. Мне не хотелось показывать свои ссадины и шрамы. Уже давно и у матери дома старался этого не делать, на пляжи тоже не ходил и стал носить только штаны и футболки с длинными рукавами. Возвращаясь домой, я, как обычно в дни таких встреч, незаметно проскользнул по коридору мимо их комнаты — и наверх. Хорошо, что получилось выспаться, подумал я, потому что этой ночью мне точно было не уснуть, ведь музыка играла в тот день так громко, что я бы даже под транквилизаторами не уснул. Сидя в позе лотоса на полу, я маленьким кухонным ножиком зачеркивал на обоях еще одну прошедшею неделю. Погладил ложбинки пальцами. Мне стало тогда интересно, что, если бы мать все же приехала сегодня без предупреждения, прямо вот сейчас, вместе с отчимом, и увидела, что тут происходит? Что бы случилось? Однако время уже близилось к десяти вечера, и я просто тихо вздохнул. Внезапно отключили свет, музыка стихла. Послышались какие-то разговоры, чуть ли не ругань. Я достал из комода две свечки, поджег спичками и поставил на пол и на этот комод. И внезапно, сквозь ругань, услышал истошные женские крики. Быстро схватив нож, я подбежал к двери и прислушался. — Заткнись! Заткнись! — кричал мой отец. — Кому говорю, заткнись! — и послышался удар, похожий на пощечину, и вопль девушки. У меня затряслись поджилки, я сполз по стенке, поджимая к себе ноги и утыкаясь в коленки лбом. Мне хотелось реветь, но ведь мальчики не плачут, верно? — Давай я разберусь, — подал недовольный голос все тот же мужик — чертов Зверь с красными безумными глазами. Я понял, что все они были монстрами, но, возможно, отец не самый опасный из них. — Все равно моя добыча, а вы пока на кухню свалите. Послышался топот, какие-то разговоры ни о чем, даже сраный смех. — Не надо, пожалуйста, — заскулила девушка, и я вместе с ней. Затем он явно начал ее бить. Бьет, бьет, бьет! И я чувствовал каждый удар, будто били именно меня. Хотелось спасти несчастную девушку и вместе закрыться от всех в укромном тихом месте. Но я продолжал трястись от страха в своей никчемной комнате. И тут снова крики, грохот, что-то упало, затем ее сдавленное: «Помогите!». Я закрыл уши руками, впуская в них тишину и сходя с ума от страха. Однако спустя несколько секунд я понял, что снаружи тоже стало тихо. Приоткрыв уши, я услышал чье-то кряхтение. Ее душат! Не знаю, что со мной произошло, но я быстро вскочил, вылетел из комнаты — и вниз. Подбежал в освещаемую свечами комнату со столом и увидел, как тот Зверь, сидя сверху на девушке, которая лежала на полу и уже почти что не брыкалась, крепко держал ее шею, с силой сдавливая ее. Мои глаза расширились от осознания того, что видят. — Отпусти ее! — крикнул я, замечая, как ее руки расслабились и безвольно упали на пол. — Женя, какого хера ты тут делаешь? — услышал из кухни голос отца и, сорвавшись с места, снова побежал к себе, оставляя за спиной ругательства. Захлопнув дверь, запер ее на несчастный хлипкий замок. Я стал расхаживать кругами по комнате, хватаясь за волосы, не понимая, что мне нужно дальше делать. Как мне с этим жить? Меня всего трясло, непослушное тело шатало в разные стороны, зубы бились друг о дружку, и сквозь их стук я услышал то, из-за чего с трудом удержался на ногах, упираясь руками в комод. — Кого ты мне подсунул? Послушай, ты обещал мне сегодня отдать должок, а я простил тебе задержку, — грозно сказал Зверь. — И я его получу. Тут же я услышал шаги по лестнице, а затем и голос отца. — Только не он, нет! Шаги остановились, как и мое сердце. — А что, хочешь ты отдаться? В ответ отец промолчал.

Время пошло вперед.

*

Черный туман обволок меня со всех сторон, я видел его, я чувствовал, я дышал им. Рядом со мной кто-то сидел, и я отодвинулся подальше. Затем послышались голоса, один позвал идти за собой, и меня подхватили под руку, но я одернул ее, постарался всмотреться в то, что вижу, сосредоточиться хоть на чем-то. Туман мешал мне, но я все равно пробормотал в пустоту, что доберусь сам. Все пошли за голосом, я же шагал позади них. Подходить ближе не хотелось, словно если коснусь кого-то чуть больше обычного — произойдет непоправимое. Сфокусироваться получалось только на чужих ногах, и то все плыло перед глазами, но я не мог позволить, чтобы мне помогали идти. В ушах будто застряла вата, все было приглушенным: шаги, чей-то бубнеж. Дорога не кончалась и не кончалась. Холодно, очень холодно, меня стало колотить, и я приобнял себя. Я словно плыл по холодному туману, пока остальные даже не знали о нем, они не догадывались, что он существует. Они были теми самыми куклами, которые ничего не видят из-за пустых глазниц. Но я видел, хотя сейчас не мог понять, почему. Что-то не давало мне понять, что-то не давало вспомнить. Когда мы добрались до отделения, ко мне снова подошли и стали задавать очередные вопросы. Да отстаньте от меня, я еле соображаю. Зеленые кеды скрылись, и ко мне подошел тот, кто обычно меня успокаивал одним свои присутствием. Но когда он приобнял меня за плечи и подтолкнул в сторону, я вывернулся и отшатнулся. Не понимаю, почему, но сердце забилось в истерике. Нельзя касаться. Нельзя дать касаться себя. Он немного постоял и в итоге все же направился в палату, а я двинулся за ним. Мы оказались внутри, я сразу же без сил лег на кровать и укутался в одеяло. Со лба убрали волосы, и я, дернувшись, попросил не трогать меня. А потом я окончательно дал черному туману поглотить себя, постепенно в нем растворяясь… В какой-то момент меня потормошили, отчего я выставил руки, отталкивая человека. Вроде это была медсестра, но я даже не понимал, какая. Она сказала что-то про таблетки, и я понял, что их нужно запить. Попросил поставить на тумбочку, язык немного заплетался, но она меня поняла. Не сразу, но у меня вышло поднять стаканчик и принять таблетки. Затем снова лег обратно и с головой накрылся одеялом. Что случилось? Почему сейчас я настолько боюсь чужих касаний даже в отрешенном состоянии? Почему я сильнее всего боюсь того, кто лежит совсем близко, на соседней койке? Близко… Близость… «Помни, близость бывает разная». Кто-то сказал мне это, кто-то… Подождите, откуда же я шел… Что было до того, как меня плотно окружил черный туман… Яркий свет, темная фигура, изнасилование, рыдания, окурок отца, мертвый космос, громкая музыка, а затем — тишина, горящие свечи, внезапный крик, избиения, безжизненные руки, скрип лестницы и вопрос Зверя: «А что, хочешь ты отдаться?», на который отец промолчал… — Нет! — я выпутался из одеяла и сел, урывками глотая воздух. Надев очки, осмотрелся — Андрея нет, но слышен шум воды из душа. Мне нечем дышать, не могу дышать — черный туман все равно не отпускает. Нужно бежать на свежий воздух. Бежать, пока Андрей не вышел, не могу его сейчас видеть, не могу с ним говорить — хочу, но не могу. Не понимаю, что со мной. Нужно проветриться, стены давят, слишком мало места, я как в западне — словно Зверь сейчас придет сюда, а мне некуда деться, негде скрыться, и никто мне не поможет. Глянул в телефон — тихий час кончился минут пятнадцать назад. Я быстро поднялся, подбежал к шкафу и вылетел из палаты, по пути надевая пальто. Бежать, бежать, бежать… Здесь мыслям слишком тесно, не могу думать, не могу переварить, не могу справиться с запутанными чувствами. Вылетев на улицу, направился к широкой дороге и по ней — вперед. На улице уже гуляли тени — такие же, как и в коридоре. Они мешались, приходилось их огибать, главное — не касаться, ни в коем случае не касаться. Как только оказался у гаража, резко притормозил. Нет, туда не пойду, там слишком темно, мне хватает удушающего черного тумана. Я развернулся и не знал, куда себя деть, где спрятаться. Паника нарастала, тело трясло, свет слишком яркий, звуки — слишком громкие… Будка, да, трансформаторная будка. И я полетел туда. Пробравшись сквозь рощу и цепляющиеся кусты и чуть трижды не упав, я выбежал на асфальтированный участок и, юркнув за трансформаторную будку и найдя укромный уголок, наконец смог окончательно остановиться. Точнее, сползти по облупленной кирпичной стене. И меня прорвало. Вцепившись в волосы, я почти зарычал и ударился несколько раз макушкой о стену. Бедные девушки… Я слышал плач в видениях, но это был не детский — это был плач юной девушки, и нихрена она не похожа на чью-то жену. Крики, чтобы кто-то заткнулся, и пощечина — это был мой отец, но предназначались они не мне! Да лучше бы мне, я привык, я бы даже не запомнил, как что-то особенное, у меня такого было — тьма! Я видел мертвый космос — еще при первых встречах со Львом, и чувствовал, что не могу никого позвать на помощь — и, будучи совсем мальчишкой, чувствовал то же самое, пока валялся на земле и смотрел на темное небо. Да к черту! Я чувствовал это всегда, несколько лет. Мне постоянно было страшно, очень страшно… Этот Зверь изнасиловал девушку, другую вообще придушил, и никто — никто не остановил его! Все знали — но молчали, они и сами, наверняка, были такими же. А когда Зверь не получил свое, он решил воспользоваться… воспользоваться… Воспользоваться мной. Нет, нет, нет… Не хочу этого, не хочу знать… Прошлый я намекнул, какая близость может быть. Я догадывался, что будет что-то такое, но до последнего пытался отбросить эти мысли, пытался задвинуть их, заколотить досками и забыть, но доски разлетелись в щепки — и вот Зверь уже поднимется ко мне в комнату… А отец — предал меня. Сука, ненавижу его, ненавижу, всех их ненавижу… Отпустив волосы, я еще пару раз ударился головой о стенку, чуть очки не слетели. Но эта боль не перечеркивает ту, что тянется за мной всю жизнь. Я зажмурил глаза и попытался медленней дышать, чтобы успокоиться, но не получалось. Мне нужно было высказаться, но все дерьмо выплескивать готов был только на одного человека. Вытащив телефон и разблокировав, я нашел нужный номер — и нажал кнопку «вызов». Гудки… Гудки… Гудки… Возьми же ты! Гудки… Гудки… Гудки… — Ало? — удивленный голос матери, и я почему-то подзавис. — Евгений, говори. Я слушаю. В голове все перемешалось, но я смог вычленить лишь это: — Что случилось, когда посадили отца? Посадили только отца? — Подожди, — произнесла мать тихо, — повтори… — Посадили всех, или только отца, спрашиваю? — сказал несдержанно. — И как? В ответ повисла тишина, и я уже хотел кричать в трубку, или вовсе кинуть со злости телефон куда подальше. — Всех, — все же ответила мать. — У Олега что-то вроде связей, и мы быстро все уладили… — Уладили. Понял, — кивнул я сам себе, поджав губы. А потом почувствовал то, что не должен, что неправильно. Почувствовал желание рассказать ей хоть капельку, хотя бы чуть-чуть поделиться своими мучительными страхами: — Знаешь, мама… — почти решился я, но запретил себе делать это — по крайней мере, сейчас. — Нет, не могу… Пока. Я сбросил трубку, потому что не в силах собраться с мыслями. Просто не смог бы внятно ей что-то высказать, получилась бы каша, потому что именно она сейчас в голове и варилась. Связи, у сраного Олега связи… Зверь наверняка был каким-то авторитетом, дорогая тачка, одежда, никто не смел что-то сказать против. А у Олега — связи. И все — авторитет в тюрьме. Только если мать не лжет, но я это еще проверю. Если бы я тогда знал, если бы мелкий я знал и хоть что-то понимал, понимал, что надо рассказать, надо все рассказать, но я не знал, никому не доверял. Всех боялся, всех ненавидел и мало того — ненавидел сам себя, и только сейчас я себя не ненавижу, теперь я знаю — я не виноват ни в чем, ни в чем не виноват. Но я чувствую себя грязным, прошлый я прав — я чувствую себя ужасно грязным. Особенно сейчас. Но и чужие касания теперь кажутся тоже ужасно грязными, они намного противнее, чем были до этого момента. И теперь мне страшно запачкать собой, как боялся и Руслан, и одновременно страшно, что меня сделают еще более грязным. Даже и не знаю, что хуже. Нет, знаю… Самое дерьмовое — это наша с Андреем близость. Мысль о том, что было этой ночью, внезапно сплелась с тем, что собирался сделать Зверь, и сейчас меня тошнило. Так сильно, что я и правда не выдержал и блеванул, наклонившись в сторону, да только почти нечем, лишь гадкая желчь. Не зря меня в одном из видений стошнило опарышами… Вокруг меня все — умирали. Кот, собаки, а затем — несчастная девушка… И мое детство. Вытерев рот рукавом, я сел обратно и взвыл себе в ладони. Надо как-то успокоиться… Да только как! Я снова ударился один раз макушкой, а после так и остался сидеть с закрытыми глазами, опрокинув голову. Вдох… Выдох… Вдох… Выдох… Все равно слишком ярко и — я прислушался — слишком шумно, сюда кто-то шел. И шел не один. Вжавшись в стену, я стал лихорадочно думать, что делать, но не успел сообразить, как из-за угла появилось несколько человек. — Ну привет, цыпа, — сказал Вадим, а вместе с ним стояли те двое его дружков и еще, не знаю, человек пять точно. Внутри меня все замерло — просто застыло. Будто заледенело. — Чего ты тут скулишь сидишь? — Неужели кто-то обидел? — с наигранным беспокойством произнес дружок в кожанке, выпуская сигаретный дым. Некоторые из толпы тоже курили. — Бойфренд, поди, твой? — теперь подал язвительный голос третий дружок. А я все еще сидел и перебрасывал свое внимание с одного на другого, пытаясь заставить себя смотреть им в глаза, а не только их заводиле. Казалось, словно то, что со мной недавно произошло, придавало мне силы — силы сделать это, силы защищаться до последнего, силы не показывать страх. Я не мог позволить себе это в детстве, но сейчас должен. — Надо его наказать. Нехорошо обижать слабых, — покачал головой какой-то бугай. — Нехорошо, — повторил Вадим. Ненадолго опустив веки, я собрался и, снова подняв, по очереди пробежался взглядом по глазам всех парней. Быстро — но все же у меня это получилось. Глаза были разными: узкими, мелкими, крупными, лисьими, хмурыми, яркими, тусклыми — но все презрительные и жаждущие хлеба и зрелищ. — Я не слабый, — с трудом разжав челюсть, произнес я, — и он меня не обижал, — после посмотрел на всех чуть медленнее. — Даже если так, — Вадим пожал плечами, — он должен понести наказание, хм… — Он приподнял спадающие на висок волосы, где виднелся шрам, оставшийся от прижженной Андреем сигареты: — За это. Кто-то присвистнул — парень, стоявший за всеми. — Да, за свои поступки нужно отвечать, — тот, что в кожанке, снова выпустил дым и бросил догоревший окурок в меня. Но я не дернулся. Так же не дернулся, как и тогда, когда в меня прилетел окурок от отца. И сейчас во мне стала разгораться дикая злость — на него, на них, на всех, кто надо мной издевался, — и мое оцепенение отпустило тело. — О, а я знаю, как мы его можем наказать, — Вадим глянул на остальных через плечо. — Слабых обижать нехорошо, — затем вернулся ко мне, — но раз ты у нас такой не слабый… До меня стало доходить, что Андрея они дожидаться точно не намерены. И какие бы силы сейчас я в себе не ощутил, очевидно — в одного мне не справиться. Тут же моментально участился пульс, отчего немного закружилась голова. — Точно, — усмехнулся третий дружок — у него был поблескивающий лисий взгляд, — тогда с чистой совестью можем тебя обидеть. И они это сделают, я знаю, я чувствую одно их желание на всех. Оно такое же удушающее, как черный туман. — Вот и будет наказание твоему цепному псу, — довольно произнес Вадим, скрестив руки на груди. — Не переживай, бить не будем, — бугай размял кулаки, показывая, что если надо — будут. — Да, просто кое-что заснимем, — парень в кожанке засунул руку в карман джинсов и достал оттуда телефон, а остальные начали шушукаться. Вадим подошел ближе и опустился передо мной на корточки: — Тебе нравится сосать? — медленно произнес, облизнув губы. Сердце истерично забилось, больно ударяя по стенкам груди. Лицо Вадима расплылось перед глазами, и теперь я видел лицо Зверя — с красными горящими глазами, которые одним своим взглядом оставляли на мне грязную копоть. — Или еще не пробовал? Воспоминание о том, как Зверь со спущенными штанами насиловал девушку, всплыло яркой картинкой в голове, и я вздрогнул, но картинка не меркла. — Если не пробовал, то самое время! — крикнул кто-то, на что все рассмеялись, и мое наваждение рассеялось. Почему им всем смешно? Ну что… Что в этом смешного? Почему они такие же монстры, как и те, кто наблюдал за всей вакханалией, которая творилась в том кошмарном доме? — Ты не волнуйся, мы будем нежными, — противно-ласково сказал бугай, снова нагло скрывающий ложь за своими словами. — Или нет, — улыбнулся Вадим. — Или нет, — повторил за ним бугай, а во мне все стало распадаться на кусочки. Затем Вадим поднялся и, выходя из закутка, коротко бросил: — Тащите сюда. Почти сросшись со стеной, я крепко сжал кулаки и заозирался на всех, кто стал ко мне подходить. Вместе с их шагами во мне нарастала паника. Кроме нас здесь больше никого, я совсем один — один среди толпы тех, кто готов совершить еще одно убийство в моей жизни, но на этот раз убийство не детства — а моего настоящего. — Отвалите от меня! — закричал я, когда кто-то из них дернул меня за ворот пальто, и мне даже удалось ударить этого человека по лицу кулаком, отчего тот аж упал, сматерившись. Но другие не заставили себя долго ждать — на смену этому парню подошел бугай, чтобы уж точно усмирить жертву. Он грубо схватил меня за волосы и припечатал головой о кирпичную стену. — А-ах… — вырвалось из моего рта. Казалось, будто проломили череп, и его частички раскрошились, но на деле это обсыпался старый кирпич. Вместе с очками улетели все мои силы, и я, как мог, сопротивлялся, когда меня потянули за собой, но тело будто превращалось в тряпку. Перед глазами все плыло, голова трещала, голоса что-то говорили, звучал чей-то смех — а потом меня просто бросили на асфальт. Я попытался подняться, но чья-то нога пнула в грудь, к черту сбив дыхалку. Черный туман сгущался. Я повалился на бок и, пока урывками глотал воздух, чувствовал, как стаскивают пальто, оставляя меня мерзнуть на улице только в штанах и кофте. Ветер сразу же просочился сквозь ткань и охладил вспотевшую кожу. Ничего не вижу, все только размазанными пятнами. Меня встряхнули за капюшон, заставляя сесть на колени, но я от слабости и головокружения пошатнулся вперед и уперся в асфальт руками. Под одной из них оказалась та самая железячка, которая, видимо, вывалилась из кармана пальто, и я успел взять ее перед тем, как меня снова схватили за волосы и дернули вверх, чтобы я наконец сел. — М-м-м, — замычал я от боли. Казалось, сейчас вырвут огромный клок волос. — Для начала мы на тебе оставим метку, — сказал Вадим, опять сев передо мной на корточки. Он находился близко, и я с трудом, но смог на нем более-менее сфокусировать взгляд. Меня все еще держали за волосы, а в моем кулаке все еще была сжата железячка. Казалось, все оставшиеся силы я сконцентрировал именно там, чтобы не выронить. Главное, продержаться до нужного момента… — Так уж и быть, выбирай место сам. — Он достал сигарету, подкурил и, затянувшись, выдохнул дым прямо мне в лицо, отчего я закашлял. — Отпусти его, вроде сам сидит, — сказал Вадим держащему меня парню, и волосы наконец освободили. Я снова покачнулся, но на этот раз смог удержать равновесие, поэтому остался сидеть на коленях. Судя по размазанным пятнам, окружающим меня, все остальные столпились полукругом. Горло раздирало от частоты дыхания, и, сжав челюсть, я стал гонять воздух через нос, чтобы хоть как-то накопить слюну и сглотнуть, иначе зайдусь кашлем и без дыма. — Под глазом ему прижги, чтобы как у того пидора было, — прозвучал голос дружка в кожанке. — Слишком видное место, нельзя, — Вадим покачал головой. — Хм… — он протянул руку и аккуратно отодвинул мои свисающие со лба волосы, открывая висок. — Может, тоже здесь? — спросил у меня, а я хотел ему плюнуть в лицо, да слюни ушли на то, чтобы хоть как-то смочить горло. — Или тут? — он стал заправлять волосы за ухо, слегка касаясь его, и я машинально отбил его руку своей, на что получил жесткую пощечину. Я бы снова упал, но Вадим схватил меня за шею, обжигая ее своей кожей и пачкая собой. Меня снова стало мутить, но из-за пощечины сил брыкаться совсем не осталось, и я безвольно держался лишь на его хватке. — Еще можно вон там… — как ни в чем не бывало, продолжил Вадим и наклонил мою голову набок. — О! Я нашел. Следы любви, глядите, — он усмехнулся, еще сильнее оголив шею, и я понял, что именно там все теперь увидели… — Фу, блять, меня щас стошнит, — прозвучал голос третьего дружка. — Ебать, там засос, — кто-то присвистнул. — Наверное, все же сосать умеет, — сделал вывод бугай. Меня словно раздели на людях догола, и тело охватило предательской крупной дрожью. Черный туман стал вязким, липким. — Ничего, мы скоро проверим, — довольно сказал Вадим. — А пока, — он затянулся и одновременно с выпускаемым дымом прижег сигаретой то самое место на шее, на что я не смог сдержать стон, настолько это было неожиданно больно. — В постели такие же звуки издаешь? — Время проверять, скоро возвращаться, — напомнил дружок в кожанке, и послышался звук разблокировки экрана телефона. — И правда, чего тянуть, — Вадим поднялся на ноги и остался стоять передо мной. — Камеру врубай, только мое лицо не пали. А вы все — отвернулись нахуй! И теперь в волосы вцепился он, а я крепче сжал железячку в кулаке. Продержаться, нужно продержаться, нужно подгадать момент… — Да ладно, все равно потом смотреть будем, — кто-то усмехнулся. — Заткнулись! — рявкнул тот, который снимает. Послышался звук расстегивающейся ширинки, и волосы стянули еще сильнее. Ну, давай, доставай, я тебе нахрен его отрежу этой железякой, искромсаю, все сделаю для этого, чтобы такие сволочи знали, что их может ожидать. Но внезапно послышался знакомый голос, который выкрикнул мое имя, и ширинка застегнулась обратно. Нет. Нет, нет, нет… Лучше бы он нас не нашел… Я не видел, но понимал, что примчался Андрей. Слышал, как он пытается ко мне прорваться, ругаясь на всех матом. Слышал, как его начали избивать и как он упал. Слышал, как он заорал, чтобы отпустили меня. А я как сидел, так и не двигался. Не мог пошевелиться. Не мог ничего сказать, крикнуть, у меня словно не стало голосовых связок. — Прекрасно, все в сборе, — хмыкнул Вадим, все еще стоящий рядом. А Андрей будто бы находился далеко — на другом берегу, и не переплыть. Я пытался проанализировать, что делать, когда передо мной лишь расплывчатые пятна, а вокруг — только звуки. — Заткнись и на колени вставай. Смотреть будешь, — довольно сказал Андрею Вадим и, встав справа от меня, опять вцепился в волосы. — Андрей, — все же выдохнул я. Нужно как-то успокоить его, как-то передать, что все под контролем. Если «нечто острое» можно назвать «под контролем». Но я ничего не придумал лучше, чем сказать: — Помолчи. Знаю, он ничего не понимает, что он одновременно в бешенстве и растерян. Но так надо, хотя слушать меня он наверняка не станет. — А цыпа-то у тебя умная, дело говорит, — Вадим снова встал напротив меня, я сжал кулак, напоминая самому себе, что там лежит хоть какая-то надежда. — Наслаждайся, — сказал то ли мне, то ли Андрею, а я ждал, когда же эта сука расстегнет свои штаны. — Тварь! — конечно же не выдержал Андрей, и я услышал, как его снова ударили. По звукам — в грудь или ребра, потому что он теперь пытался нормально задышать. — А слушай, — вдруг Вадим от меня отвернулся. — Может, хочешь вместо него? «Тут же я услышал шаги по лестнице, а затем и голос отца. — Только не он, нет! Шаги остановились, как и мое сердце. — А что, хочешь ты отдаться? В ответ отец промолчал…» Черный туман почти полностью сковал тело. Я закрыл глаза. Хотел бы я, чтобы сейчас Андрей промолчал? — Не отвечай, — сказал ему дрожащим голосом. Пусть лучше предаст, но его не заставят унижаться. Однако, отдышавшись, он все же сдавленно выкрикнул: — Делайте со мной, что хотите, но не трогайте его! Черный туман ослабел. Я открыл глаза, почему-то нервно улыбнулся, но вмиг сообразил, что теперь ждать уже нельзя. Нельзя, пока Вадим не отпустит мои волосы, потому что сейчас он точно согласится. — Ну что ж, так даже интереснее, — ожидаемо усмехнулся он, и хватка волос ослабла. Тут же, взяв железяку поудобнее, я свободной рукой схватил руку Вадима, рывком дернул на себя и вонзил в нее острием со всей силой. Он заорал, пытаясь вырваться, но я как мог, удерживал его из последних сил, распарывая чужую кожу и вжимая железячку так, что сам себя же и ранил — но Вадима в разы сильнее. Началась беготня, кто-то ко мне, кто-то в другую сторону — но я знал, что теперь в растерянности они не успеют сделать задуманное — скоро все это закончится, потому что время заканчивается тоже. — А охуенный видос у меня получился! — вдруг послышался голос Льва издалека. И все замерли, включая меня, отпустившего руку ноющего Вадима. — Матери моей понравится. Думаю, прямо сейчас ей отправлю, — Лев приближался, но он шел явно не один. — Быстро, отберите его телефон! — крикнул бугай. — Слышь, ты! — злобный голос Никиты. — Только подойди! — Руслан, отправляй уже, — сказал Илья, и я совсем потерялся. Кто, где, откуда, как и почему? — Отправил! — победоносно воскликнул Лев. — Обожаю… — довольно пробормотал, но услышал, наверное, только я. У меня просто не было выбора — для меня до сих пор все слишком ярко и громко. — Отпускайте этих, собирайте вещи — и валите на хуй из больницы! Вы заебали уже даже меня. После его слов послышались только тихие маты, типа «блять», «сука», «пиздец» и так далее от тех, кто затеял всю эту травлю. Рядом со мной что-то со звоном упало, и я не сразу сообразил, что это — железячка, которую вытащил из себя Вадим. Отходя от меня, он бросил на прощанье: «Ебаный гомик», — и я понял, что никогда не слышал столько мата за всю свою жизнь, как сегодня. Как только Вадим отошел, я просто упал на асфальт и позволил себе почувствовать себя, не задвигая все свое удручающее состояние на задний план. Голова трещала, рука в крови, шею жжет, холодно, и я не понимал, от чего меня трясло — от нервяка или от того, что все это время я был без теплой одежды. Ко мне подбежали Андрей с Никитой с вопросами, как я, но как только кто-то из них — скорее всего, Андрей — дотронулся до меня, я вздрогнул и отмахнулся: — Не трогайте меня! — испуганно крикнул, сам от себя не ожидая. Грязь, я все еще чувствую ту самую грязь, и теперь словно в ней купался по горло после всего, что тут произошло. — Не трогайте… Не надо… — сказал уже тихо. — Я… Я нормально. Где-то очки и пальто. Я толком не вижу. Мне быстро принесли пальто, я еле поднялся на ватных ногах и, забрав его, наконец надел, укутываясь в него и натягивая капюшон кофты. — Где искать очки? — спросил Никита. — Эм… М-м-м… — я туго соображал из-за больной головы. — Где-то за будкой. — Щас сгоняю, — сказал Никита и убежал. И я понял, что сейчас рядом со мной остался только Андрей. Хотелось согреться в его теплых объятиях, но пока я не мог позволить себе этого сделать — ни физически, ни морально. Пусть и знал, как беспокоился Андрей, да и вообще — наверняка перенервничал. Но мысль о Звере и о том, что он собирался сотворить со мной, заставляла избегать касаний Андрея. Ночь с ним все еще преследовала меня всеми интимными подробностями, и будто все они принадлежали не ему. — Жень… — тихо сказал Андрей, и я вздрогнул. — Прости. — За что? — не понял я. — Это я виноват. Он снова винит себя за то, что из-за него чуть не пострадал важный ему человек. Важный настолько, что Андрей был готов принять все издевательства на себя. Винит, ведь считает, что позволил нам сблизиться. — Ты не виноват, — сразу же ответил я. — Просто мы оба в это влипли. И виноваты не мы, а они. Вздохнув, он явно собирался сказать мне что-то еще, но вдруг послышался приближающийся голос Ильи, который шел сюда, видимо, со Львом. Сейчас был именно он, не Руслан. — Женя, ка-ак ты? — обеспокоенно спросил Илья. — Нормально, — встрепенулся я, все еще не отходя от разговора с Андреем и мыслей обо всем дерьме в моей же голове. — А как… как вы тут вообще все оказались? — Мы с Никитой пошли тебя искать, — ответил Андрей, — ты пропал, я извелся, а он попался по пути. И мы разделились. Мне снова стало стыдно, что я сбежал, но я был тогда не совсем в себе. — А мы с Русланом неда-алеко гуляли, — стал объяснять Илья, — а Никита увидел вас здесь и сразу мне позвонил. А где он, кстати? — Очки ушел искать, — пробормотал я. Если бы они не обменялись номерами, не знаю, чем бы в итоге все закончилось — как минимум, нас бы просто избили перед тем, как уйти в отделение. И ничего бы им за это не было. — Я пойду помогу, — Илья ушел, видимо, к будке, а мы остались втроем: я, Андрей и, блин, Лев. — С тебя еще один должок, Женя, — произнес Лев, и тут же куда-то свалил. Почему-то мне кажется, что не очки искать. Просто именно Льву здесь больше делать нечего. Помог он нам из-за того, что оказался рядом с Ильей в этот момент, или и правда сам хотел помочь — я пока не понял. Андрей же чуть приблизился ко мне, но я опять невольно отшатнулся. Сердце застучало быстро-быстро. — Это я… — тихо сказал Андрей, наверняка не понимая, что со мной. Точнее, почему у меня такая реакция, но мне нужно самому все это переварить, нужно на это время. — Знаю, — вздохнул я. — Но пока не… Внезапно мою речь прервал Илья: — Парни, сюда! У Никиты приступ! И Андрей, крикнув уходящему Льву, чтобы тот звонил матери и бежал за помощью, сам рванул навстречу голоса Ильи. Я же двинулся вслед, но из-за дезориентации толком не соображал, куда бежать, и пару раз споткнулся, однако из-за страха за Никиту оставаться на месте не мог — мысли вопили о том, что сейчас может произойти нечто ужасное с дорогим мне человеком. Но я мог говорить, поэтому стал громко объяснять Андрею и Илье, что нужно делать. Ведь на самом деле прочитал подробности про эпилепсию еще в тот день, когда Никита признался, что он — эпилептик.

***

Пока я мылся в душе, анализировал все, что за сегодня произошло. Точнее, пытался анализировать весь запутанный клубок мыслей. К тому времени, как принеслись врачи, Никита уже очнулся и даже сел, бормоча ответы на вопросы «как себя чувствует», «сколько пальцев видит» и тому подобные. Его отвели в отделение, а мы, разыскав мои очки, последовали за ними. Меня морозило, и я надеялся, что не слягу с температурой: из-за того, что мерз на улице, или из-за стресса. Андрей шел рядом, но больше меня не касался — даже случайно. Лев явно в какой-то момент стал Русланом и шел весьма отрешенно, наверняка пытаясь восстановить в голове хоть какие-то события. Илья же тоже молчал — все окунулись сами в себя. Но надолго нам купаться в себе не дали — приехала полиция. Лев и правда отправил матери видео, и, на самом деле, я не знаю, с какого точно момента он начал снимать, однако этой записи хватило для того, чтобы нас опросить, написать заявы, и зачинщиков выгнали из отделения. Либо просто выписали, либо задержат на несколько суток, я без понятия. Что там дальше с ними — мне абсолютно плевать. Главное, что сюда они точно не вернутся. Насчет того, почему же Лев нам в итоге помог, я, кажется, понял. Точнее, понял некогда сказанные слова Руслана. Он говорил, что помощь не всегда может выглядеть такой, какой кажется на первый взгляд. Говорил, чтобы мы были бдительные, но Льва нам не стоит бояться. А еще Руслан намекнул насчет себя, что не он за нас переживает, а кое-кто другой. И теперь все встало на свои места. Что в курилке, что сейчас Лев помогал, на самом деле желая помочь. Лев не собирался ничего делать со мной и Андреем, когда узнал про наши с ним отношения. И он действительно переживал. А почему? Потому что он ненавидел таких, как эти твари, которых сегодня вытурили из больницы. Ведь Руслан был таким же, как мы. А Лев появился, потому что хотел Руслана защитить, пусть его помощь и заключалась в свойственной ему безумной манере. Ко Льву у меня теперь противоречивые чувства. Он мучил меня ночами, нападал еще и днем. Но в итоге он помогал мне. Когда мучил, помогал, одновременно догадываясь, что и мне это в какой-то степени нужно, но тогда думал только о Руслане, а я был удобным. Потом он просто на меня забил, так как нужным быть я перестал. Конечно, первое, что приходило потом мне в голову, что его помощь тоже послужит его интересам. Но, видимо, узнав больше про меня и Андрея, он помогал осознанно, потому что не мог не помочь. Да, он прав, теперь за мной должок. И я должен как-то помочь им двоим, чтобы они выжили и смогли разобраться с их проблемой. С их Зверем. А в этом должна поспособствовать моя мать, и она не посмеет отказать, потому что жестко провинилась. А как сделает — это уже пусть улаживает отчим. Вздохнув, я сделал воду еще горячее. Должен помочь… На самом деле, мне будто своих проблем не хватает. Но Льву я и правда обязан, а с Русланом чувствую особую связь. Сегодня я точно не способен на то, чтобы погружаться в его дневник. Но завтра с утра надо попробовать и заодно поговорить с Ильей. Завтра важный день, потому что «послезавтра» у Руслана может так и не наступить. Но сейчас, сколько бы я ни стоял под водой, мне хотелось все же разобраться с той грязью, которая не смывается. Воспоминания больно ударили по сердцу, словно в него вонзились шипы и при каждом биении они двигаются внутри, заставляя его ныть. Мне тоже хотелось ныть вместе с сердцем, хотелось кричать, рычать — и плакать. Однако я мог лишь сползти по стенке вниз. Хрен с ним с чужими людьми, я и так всегда не мог терпеть их касания, но Андрей… Чертов Зверь испоганил мне жизнь вместе с отцом. Повторяющиеся перед глазами кадры изнасилования и убийства девушек вызывают рвотный рефлекс, который стараюсь изо всех сил подавить. Хотя мне до сих пор нечем блевать — за сегодня я так ни разу и не поел, отчего жжет желудок, потому что таблетки все же принимал. Фантомный скрип лестницы под ногами зверя периодически режет слух. Его низкий голос, его горящий взгляд — как яд, разъедающий нервную систему. Меня трясет от всего этого, трясет от осознания, что все происходило на самом деле. И что теперь мое тело не может справиться с тем, что меня касается Андрей. Его ласковые руки, поцелуи этой ночью словно кто-то осквернил. А то, что мне все это нравилось, что я наслаждался, — заставляет себя чувствовать испорченным. Но это все не так, однако мозг сопротивляется, не может отделить одно от другого. Еще и эти сволочи усугубили положение. Я реально готов был, если не отрезать, так хоть распороть член этому Вадиму, как распорол ему руку. Даже в какой-то мере жалко, что так и не вышло. Но на самом деле меня так воротило от того, что он просто напросто собирался все это со мной сотворить, и он уже расстегивал ширинку, он был готов. Меня ведь там могло и переклинить в этот момент из-за ассоциации со Зверем. А как именно переклинить — думать сейчас не хотелось. Но что, если слова прошлого меня о том, что близость бывает разная, означает не то, что я подумал первым делом? Сначала я решил, будто он намекал, предупреждал, что может сделать Зверь. Может, прошлый я имел в виду, что одну близость от другой нужно уметь четко разделять? Да, то, что между мной и Андреем, совершенно отличается от того, что происходило в прошлом. И нужно как-то держаться этой мысли — не давать ей исчезать, не сдаваться. Стараться не отталкивать Андрея, хотя бы постепенно, шаг за шагом, но сближаться обратно, не давать мозгу себя обманывать. Сближаться именно так, как должно быть, а не так, как, возможно, было у меня давным-давно и не с ним. И нужно ему все объяснить. Мы так ни разу и словом не обмолвились с тех пор, как ушли с того злосчастного места у трансформаторной будки. Пора выходить, хватит тут сидеть. Голова все еще побаливала, и, кажется, там даже ссадина осталась. Ожог на шее от сигареты тоже давал о себе знать. Ладонь была повреждена, когда я вжимал железяку в руку Вадима, и теперь немного кровоточила. Но ходить и обматывать я больше не собирался. Пофиг, и так заживет, ну не везет мне здесь с руками, пора смириться. Поднимаясь, я вновь почувствовал, как дрожат колени. Казалось, что дрожь отпустит меня еще не скоро. Слишком тяжелый день, слишком тяжело все внутри — вот ноги тяжести такой и не выдерживают. Вырубив воду, я обтерся, оделся и, собравшись с духом, все же вышел из душа. И остановился сразу, как только сделал шаг в комнату, поскольку услышал звук дождя. Быстро подойдя к тумбочке и нацепив очки, я глянул на окно, чтобы удостовериться, что мне не показалось. Увидев, как по стеклу стекают струйки, я моментально перевел взгляд на Андрея. Он сидел на своей кровати, облокотившись на колени, и склонился, запустив пальцы в волосы. Одна его нога нервно стучала о пол, Андрей был где-то в своих мыслях, даже не замечая меня. Дурацкий дождь. И так куча всего произошло, еще и он решил втиснуться в список ужасных событий. Сверху на мне была только футболка, и сейчас мне очень хотелось надеть кофту, спрятать себя, свое тело, чтобы на него не смотрели. Я будто шагнул вперед и сделал два шага назад. Но сейчас трудно себя контролировать. Пока трудно. И я все же натянул кофту, тщетно пытаясь убеждать себя в том, что меня же морозило, и из фрамуги поддувал ветер, и во всем виновато было все вот это, а не мои страхи. Я понимал, что Андрею сейчас херово, и чувствовал себя так же. Вздохнув, обошел свою кровать и сел напротив него. Только тогда нога Андрея остановилась, и он, отпустив свои волосы, глянул на меня. Сердце екнуло от того, какой был у него взгляд — отсутствующий. Андрей смотрел будто не на меня, а на какую-то стену. Однако первым заговорил именно он: — Как ты? — спросил. Его голос звучал тихо и ласково, и только им он уже гладил меня по голове, совершенно не касаясь. — Плохо, — ответил я. — И тебе плохо. — И мне, — согласился он. Я не знал, лучше будет сейчас ему что-то рассказать, или это плохая затея, с учетом того, что он просто никакой, идет дождь, или же как раз сейчас сказать необходимо. Как минимум, нужно извиниться. — Прости, что отстранился, — я опустил взгляд. Мне стыдно за это, хотя понимаю, что не виноват, но все равно. — Воспоминания? — догадался Андрей, а может, успел до этого прочитать причину в моих глазах. — Да… — меня вдруг сразу бросило в пот, и я стал давить на рану на ладони, чтобы чувствовать боль и полностью не уходить из реальности в Ад. — Если тяжело — не рассказывай, — конечно же сказал Андрей. На что я, поджав губы, мотнул головой. И все же надо рассказать. Все — не в силах, нужно коротко и понятно, на большее меня и не хватит. Меня опять начало трясти. От осознания того, в чем я признаюсь. Признаюсь в том, какой я грязный. Еще сильнее надавив на ладонь, я сглотнул и, не поднимая глаз, быстро произнес: — При мне изнасиловали девушку, еще одну убили, — мой голос дрожал, но я даже не пытался это скрыть. Бесполезно. — Блять… — выдохнул Андрей. И на последние остатки смелости я все же посмотрел на Андрея, взгляд которого теперь был полностью сосредоточен на мне. — А отец… Он проиграл меня, — и я почему-то вновь нервно улыбнулся, одновременно чувствуя, как учащается собственное дыхание. Казалось, если Андрей среагирует как-то не так, я засмеюсь, хотя будет совершенно не смешно. Андрей же, на время закрыв веки, вздохнул и процедил сквозь зубы: — Сволочь. — Его кулаки сжались, и глаза теперь заметались по полу. Но затем снова посмотрел на меня так тепло, будто и не испорченный я, не испачканный, и произнес: — Мне очень жаль, — на что моя неуместная улыбка спала, и я кивнул, опустив взгляд к вновь кровоточащей ладони. — Знай, я никогда не сделаю тебе больно. Обещаю, — услышал я и опять кивнул, запрещая мозгу не верить Андрею. — Сейчас вернусь, — он внезапно поднялся и вышел из палаты, но я не шелохнулся. Собственное признание эхом отзывалось от стен, издеваясь надо мной, когда комната опустела. Кажется, до меня доносился каждый удар ноющего сердца. Вскоре Андрей вернулся и, положив рядом со мной пластырь, опять сел напротив. Забота от него, которая тоже гладила меня, старательно пытаясь хотя бы немного успокоить. Нельзя отдаляться, нельзя. Хотя бы снова сделать небольшой шаг вперед. Вздохнув, я взял пластырь и протянул Андрею: — Поможешь? — спросил, и тот осторожно его взял. Я перевернул ладонь, а Андрей аккуратно налепил его и слегка погладил большим пальцем. Несмотря на то, что это он, я стиснул зубы, желая одернуть руку. Но в итоге подождал еще какое-то время и просто вернул ее обратно, однако ощущения грязи остались. — Спасибо, — сказал я и посмотрел в сторону его груди и ребер. — Сильно болит? Андрей отрицательно покачал головой и глянул на мои волосы, которые грубо сжимали сегодня раз десять: — А у тебя? Я тоже покачал головой, вспоминая, что он еще не знает про ожог на шее, который сейчас скрывают распущенные волосы. Но пусть пока не переживает еще и за него. Хорошо, что я осмелился на этот разговор. Несмотря на то, что было тяжело. Но больше сил не осталось. — Пойду спать, — я поднялся. — Да, пора, — тихо согласился Андрей, и я двинулся в сторону выключателя. — Жень, — окликнул меня, и я повернулся. — Я рядом. Сначала глянув на окно, по которому стучал дождь, я посмотрел на Андрея: — Я тоже, — слегка улыбнулся, после чего выключил свет. И с наступившей в комнате темнотой вместо Андрея меня вновь обнял черный туман.