Норвежский ветер

Краски сыплются с картин.

Время просится уйти,

Я отпускаю.

Я умираю всякий раз, как вижу ветер,

К небу листья поднимает.

Эй, верни моё!

Видишь, мне самому мало!

Високосный год «16:37»

— Как ты здесь оказалась?! — Через дверь, — как само собой разумеющееся, невозмутимо ответила Ниде. — У меня есть ключи, ты сам дал их когда-то. Забыл? — Нет, не забыл, — кивнул Матер и сухо добавил: — Я дал их тебе, когда мы еще были вместе. Это было почти двадцать лет назад. После такого перерыва не мешало бы предупредить о визите. — Прости, — Ниде слегка сморщила носик, будто извиняясь, — я иногда сюда прихожу, просто ты этого не замечаешь. Привыкла. Может, поэтому и забыла предупредить. — Занятно… И что ты здесь делаешь? — Ничего особенного, — пожала плечами гостья, — разбираюсь с разными мыслями. — В моем доме? — А что? Твой дом — идеально подходит для подобных дел. Немного мест на земле где хотелось бы разбираться со своими мыслями. Ах да, я еще поливаю цветы, между прочим. Без меня они бы давно засохли. — Ты чокнутая, — усмехнулся Матер. — За это ты меня и любил, верно? — Верно, — не стал спорить он. Матер неспешно оглядел комнату, словно проверяя, все ли на месте. Затем, сменив тон на дружеский, спросил: — Ну и как ты поживаешь? — Нормально, — Ниде явно не в первый раз уверенно сдвинула цветочный горшок чуть в сторону и устроилась с ногами на подоконнике. Через широкие листья диффенбахии она все еще косилась на Матера, словно ожидая, что он может прогнать её, но он молчал. Тогда Ниде деловито достала из рюкзачка яркий пакет с крекерами. — Так вот откуда эти крошки на подоконнике, — улыбнулся Матер. — Прости, — тоже улыбнулась Ниде. — А еще, знаешь, твоя соседка как-то раз видела меня в окне. Кажется, я ее напугала. За это тоже извини. — Точно! — засмеялся Матер, — она говорила, что видела настоящего призрака. А я подумал, что старушка просто выжила из ума… Конечно, виду не подал, она милая. И кстати, тоже приходит поливать цветы. Матер устроился в кресле. — Часто ты здесь бываешь? — Нечасто, я ветряная, ты же знаешь, — Ниде хрустнула крекером и, задумчиво глядя в окно, добавила: — Но в последнее время бываю чаще. Хорошо здесь у тебя. Спокойно. Хочешь печеньку? — Ты совсем не изменилась. — Ты тоже, — вежливо, оттого и небрежно отозвалась Ниде. — О, если бы это было так! — опять засмеялся Матер, пряча за смехом неуловимую тень тоски, — я всего лишь смертный, честно отдаю дань господину Время. А он в благодарность посыпает мою бороду молочным серебром. — Ты сам это выбрал, — холодно напомнила Ниде, — мог бы остаться вечно молодым. — Признаюсь, я много размышлял над этим и даже думал, что ошибся. Когда-то я тоже верил, что мы вправе оставаться молодыми сколько захотим. Но оказалось непросто играть роль озорного мальчика, когда уже путаешь слова от старческого маразма. Увы, я вырос из этих штанишек. Так что, думаю, я поступил правильно. — И ни разу не пожалел? — Ну уж, «ни разу», — махнул рукой Матер, — однажды сорвался, хотел вернуться… но не смог. Эффект параллакса. Все далекое кажется неподвижным, а то, что близко пластично и неповторимо, как морские волны или языки пламени. — Не удержать! Когда мы были детьми, могли мчаться сколько угодно, а облака над головой висели как застывший гипс. Но теперь, когда небо давит на плечи, всё летит мимо, словно размазанный пейзаж за окном поезда. Все стало слишком близко и плоско. — Так почему же не вернулся? Я думаю, тебе бы могли дать шанс. Матер встал и подошел ближе, но остановился, будто боялся спугнуть гостью, как бабочку. — Ты права, я не очень старался, минутная слабость. Просто понял, что если вернусь, то навсегда останусь несмешным клоуном. — Ты хотел сказать, «грустным клоуном»? — Нет, именно несмешным. И это большая разница. Люди думают, что после смерти они попадают на небо и превращаются в ангелов. А я думаю, что все ангелы рано или поздно попадают на землю и становятся людьми. В вечности ведь может случиться всякое. — Ты хочешь сказать, что просто пришло твое время? — Возможно. Ну а ты все-таки как поживаешь? — Нормально… — снова бесцветно повторила Ниде и нервно пожала плечиком, — работаю девушкой. — Просто девушкой? Что это за работа такая? — Обычная работа — изображать из себя человека. — Ты? Человека! Но зачем?! — Феи нужны только талантливым. Для простых людей достаточно тех, с кем можно изредка спорить, заведомо чувствуя свое превосходство, а потом снисходительно трахать глупенькое и неразумное существо. Это придает людям уверенности, а тебя за это считают милой… Они избавляются от своих комплексов и начинают хоть что-то творить. Обычно, то, что они делают — полный хлам, но иногда случается и нечто забавное… В общем, мою работу, по-прежнему, можно считать работой музы… Хотя, многие путают меня с обычной шлюхой. Но все-таки, они ошибаются, я не обычная… — Все дело в сексе? — Видишь ли, половые органы — это как переговорное устройство. Только так, люди могут понять друг друга, если захотят… Все остальное только видимость. Я имею в виду не отдельные слова или мысли, а целиком человека. И знаешь, теперь им даже это лень делать… — Что лень? — удивился Матер, — заниматься сексом? — И это тоже, — Ниде горько усмехнулась, — но все еще хуже. Им стало лень понимать друг друга. Трахаются и даже не пытаются понять, представляешь! Думают только о себе, даже тогда, когда думают о других. В замороженной рыбе и то больше страсти. — Ты стала еще циничней. — Мерси, учителя хорошие были, — Ниде бросила недобрый взгляд. — Ты все еще злишься на меня? — Нет, — быстро ответила Ниде и убрала за ухо выпавшую прядь волос, — уже нет. Она сделала паузу, потом вдруг добавила: — Я влюбилась в тебя без оглядки, как апрельская школьница в своего учителя, точнее очень талантливого учителя, а ты оказался таким же гребаным ангелом, который просто развлекался чужой жизнью. — Прости, но и ты мне не представилась. Напомнить, как мы познакомились? «Ах, я восторженная студентка филфака, а вы мне коньяк в рюмку подливаете… Подливайте лучше водку!» — А что я еще могла сказать? — Это верно, но и от меня тоже правды ждать не следовало. Никто не предполагал, что два ангела могут вот так встретиться. Мы все это уже обсуждали сотню раз. — Да, обсуждали, — Ниде замолчала. Нервно потерла ладони словно от холода и отвернулась к окну. — Ангел так ангел, — не поворачиваясь, произнесла она, — я и это приняла, и как только приняла, ты все-таки решил остаться человеком! Обычным человеком, мать твою! Для чего?! Чтобы сдохнуть через два десятка лет на этом чердаке? Матер рассмеялся — сухо и беспомощно, словно Ниде только что сказала что-то особенно нелепое. — Ну, значит, все-таки признала, что я был тогда прав? — Дурак, я признала только то, что ты оказался слабаком, и потому просто не мог поступить иначе — смелости не хватило… Впрочем, даже твое глупое желание стать смертным, лишь подтверждает, что я была права… Теперь все, о чем я жалею, что вообще встретила тебя. — Ого, все было так плохо? — снова рассмеялся Матер, но уже фальшиво и безрадостно. — Не напрашивайся на комплименты, в твоем возрасте это пошло. — Даже не думал! Цену твоих комплиментов я давно и хорошо усвоил. — Я должна была понять и отговорить тебя, еще тогда, когда ты наотрез отказался съезжать с этой мансарды, как я это проглядела… — Ты упряма. — А ты… — Ниде поджала губы, досадливо махнула рукой и не закончила. Матер прошелся по комнате и задумчиво остановился возле метровой картины. Старый городской пейзаж, тот самый, что был сейчас за окном, но была в нем какая-то чуть тревожная наивность детского рисунка. Матер вернулся к окну, на этот раз встал гораздо ближе. За стеклом город жил своей жизнью: люди спешили, гудели машины, вдали звенел трамвай. — Знаешь, я завидую им. Они умеют проживать свои дни так, как будто впереди у них вечность, а я всегда помню о том, что ее больше нет. — У всех своя вечность, — примирительно вздохнула Ниде, — не думаю, что именно это знание может сделать человека счастливым или несчастным, скорее наоборот. — Посмотри, какая радуга! — Матер кивнул на окно, — не помню, чтобы раньше в сентябре творились такие чудеса. Над городом действительно повисла яркая дуга. На ее фоне по небу взметнулась бесчисленная стая птиц. На городских часах пробило шесть часов. С верхушек деревьев срывались первые желтые листья. — Да, верхние четыре полоски, действительно, прекрасны, но нижние три, никуда не годятся! — признала Ниде. — Но это же одно целое! Как ты можешь делить радугу? — Когда-то я и тебя приняла целиком, и что из этого вышло? С тех пор, не вижу смысла восторгаться тем, что не восторгает. Если тебе нравится камень в кольце, а кольцо дрянь, выдерни камень, остальное выбрось, зачем тебе этот ненужный хлам? — Вот как! А если тебе понравится в человеке только глаза или сердце? Ты предлагаешь остальное тоже выбросить? Ниде заинтересованно посмотрела на Матера и даже облизнулась. — Не искушай… — И как ты только среди людей живешь с таким характером? — С ними все гораздо проще: никаких шансов, что с тобой заговорят о радуге всерьез… только делают вид. — Ты слишком строга к ним. — Неправда. Сейчас я живу с одним чокнутым чиновником. Так вот, он, чтобы достичь эрекции, должен хорошенько кого-то избить, по-настоящему. Раньше он использовал плетки и прочую кожаную чепуху, этакий БДСМ-гуру. Но я видела, что его эти условности и атрибуты злили еще больше. Тяжелое детство, пьющая мать. И тогда я сказала, что ему нечего стыдиться, и что он может себя не сдерживать. Он чуть не расплакался от счастья. А потом с благодарностью врезал мне кулаком под дых. Бил и по лицу и даже ногами. Теперь избивает меня примерно раз в неделю… Будь я обычным человеком, я бы сдохла после первого же раза, рука у него тяжелая. — О, боже! Какая мерзость. И в чем мораль этой дрянной истории? — В том, что после того, как он кончит, он начинает терзаться чувством вины до следующей недели. И пока его мучает совесть, он не принимает дурацких законов, почти не берет взяток, тих и кроток и даже чем-то напоминает нормального человека… А ты говоришь, что я строга к людям? — Почему ты не можешь устроить инсульт этому психопату? Ну или хотя бы гель для душа разлить на мокром кафеле. — Это у вас повсюду двойная мораль: жизнь бесценна, но если это отпетый негодяй, то для него можно вспомнить и другие не менее громкие принципы, чтобы поставить беднягу к стенке со всей его бесценной жизнью. А у нас, как ты помнишь, все гораздо проще. Ангелы никого не могут лишить жизни. А никого, это — никого, и точка! Матер недовольно завозился в кресле, но возражать не стал. Да и нечего было возразить. — Ты живешь с этим маньяком в этом же обличии, — помолчав, спросил он. — Ревнуешь? — усмехнулась Ниде, — нет. Это, как ты выразился, обличие осталось только для тебя. Можешь потешить свое человеческое тщеславие. Она сделала упор на слове «человеческое», желая то ли уколоть, то ли напомнить о прошлом. Юная Ниде действительно была прекрасна, как и семнадцать лет назад, ничуть не изменилась и даже не повзрослела. Рыжая копна вьющихся, почти кудрявых волос ниже плеч, грудь как белые теплые мячики и беспощадно стройные ноги, которые сводили с ума, заставляя всякий раз позабыть обо всем. Матер и забывал, срывал с нее одежду. Вот эти самые шортики, Ниде смеялась и кружилась, тут же вместе валились на пол, сплетались страстно и жадно. А потом, потом Матер рисовал, ночами и днями. Заскучав, Ниде снова дразнила его, и он снова любил ее, оставляя на ее бледном теле маслянистые пятна желтого кадмия и краплака. Матер творил свои полотна с такой же страстью, с какой желал эту девятнадцатилетнюю смешливую девчонку. А она уже снова щекотала ему шею длинной колонковой кистью. — Ты же мешаешь мне работать! — весело возмущался Матер. — Я?! Да я же, наоборот, вдохновляю тебя, но если ты против, могу уйти. И действительно, тут же поворачивалась спиной, и не было никаких сил противостоять этим острым лопаткам, ямочкам внизу спины… Матер подхватывал девчонку на руки и снова бежал с ней в постель. Потом Ниде с легкой грустью говорила, что ей пора и исчезала. Жизнь была полна. В ней было всего с избытком. Лучшие картины были написаны тогда, и самые важные и глубокие чувства тоже, оказывается, были тогда… Но этого было мало, казалось… нет, не казалось, а была уверенность, что лучшее еще только впереди. Ангелы, конечно, всесильны, но другого ангела в человеческом обличии, он разглядеть не сумел. А Ниде, тоже не знала о том, что такое возможно. Вот так они и встретились инкогнито на земле, чтобы полюбить друг друга, всего-то за то, что они просто люди. Видимо, кто-то есть еще выше ангелов, и он тоже захотел сыграть в свою игру. Эта странная жизнь провинциального художника, о котором никто и не слышал до тридцати лет, так вдохновила самого Матера, что всего за два года он засиял настоящей звездой. За его полотнами выстраивалась очередь толстосумов. Его ругали и копировали, чаще делали это одновременно. Также одновременно, Матер соблазнял натурщиц и восхищенных девиц, рисуя новые полотна. А Ниде это совсем не волновало. Она только подшучивала над Матером, когда тот путался в именах своих новых случайных подружек, и ни разу не появилась в его доме не вовремя. Правильнее сказать, что Ниде всегда приходила как раз вовремя, именно тогда, когда была нужна. Даже обычный человек догадался бы, что люди так не поступают. Настоящие люди только и делают, что приходят не вовремя. Правда открылась случайно и стала неожиданностью для обоих. Когда Матер так уверовал в свой успех и удачу, что решил остаться человеком навсегда. Потому что, «навсегда» в человеческой природе, означает всего-то одну жизнь. В масштабах вечности один миг и почти мгновенная смерть. Матер заигрался, вжился в роль… Тогда он похвастался Ниде своим могуществом и желанием от него отказаться. Ниде сперва не поверила Матеру, но на свою беду тот сумел ее убедить. И вот тогда Ниде устроила скандал. Первой попалась под руку жестяная банка с маслом, в которой торчали кисти. Банка врезалась в стену, кисти барабанной дробью полетели на пол, а на стене расплывалось жирное пятно с остатками краски. Ниде громила студию, летели холсты, посуда, краски. А потом она ушла. Она сильно разозлилась, узнав, что помогала тому, кто в ее помощи совсем не нуждался. Ангелы тоже бывают чуть-чуть гордыми и обидчивыми. Вернулась через три дня. Кроткая и тихая. Почти без слов, они снова оказались в постели, шептали друг другу слова, про «самый-самый» и «никогда-никогда». Потом пили подгоревший кофе, стоя у открытого французского окна маленькой кухни его мансарды; по босым ногам тянуло сквозняком. На парапете, совсем близко, ворковали любопытные белые почтовые голуби, удивленно поглядывая одним глазом на полуголых жильцов. Внизу, под черепичными скатами крыши облетали растрепанные рыжие деревья, роняя свои желтые звезды на опустевшую узкую улочку. Матер и Ниде пытались говорить о пустяках, не решаясь коснуться главного. Потом все-таки решились; говорили тихо, с большими паузами, осторожно подбирая слова, боясь снова поссориться. От ветра несильно хлопнула фрамуга окна и чуть приоткрылась; стая голубей нехотя сорвалась в небо. Разумеется, Матер и Ниде опять поссорились. Ниде снова плакала, отговаривала, умоляла, а Матер все еще был ангелом, он был уверен, что сумеет настоять, до этого дня у него это всегда получалось, и Ниде останется с ним на одно человеческое «навсегда». Она не осталась. Дни становились теснее, а небо ниже. Потом как вспышка наступила слепая зима. Слава Матера угасала быстро и неумолимо. Как это происходит? В один прекрасный день, около твоих дверей вдруг нет ни одного богатого покупателя. За день ни одного звонка от надоедливых галерейщиков, ни одного приглашения на вечер. Кто-то подумает, что просто период неблагоприятный и все еще наладится. Но Матер знал, что ничего уже не наладится. Зато оживились провинциальные ценители, которые раньше и пробиться то не могли. Они были счастливы и рады оттого, что сам Матер согласился почтить их присутствием. И он шел, принимал похвалы, слушал богемную чушь, а сам уже знал, что он уже больше не великий мастер, а обычный самозванец. И скоро об этом узнают все, даже эти непритязательные слушатели. Через три года о Матере вспоминали, как о занятной диковинке местного краеведческого музея, дескать, помните, совсем недавно, был такой… А вот полюбуйтесь, он с нами, здесь, живой и среди нас. Надо же, кто бы мог подумать! Сейчас он нам расскажет, каково это быть на вершине Олимпа. Матер не обижался и не топал ногами, пил дешевое шампанское, которое любезно разносили среди гостей и охотно рассказывал. Его слушали, задавали одни и те же вопросы, кивали, просили высказать мнение, но никто уже не ждал от него новых полотен. Всем было наплевать на его мазню. Почему-то окружающие знали, что в его истеричных работах больше нет волшебства и магии. Девицы уже на шею не вешались. При знакомствах обычный недолгий флирт и ни слова о былой славе. Теперь приходилось рассчитывать только на свое мужское обаяние и небольшую наличность, чтобы оплатить ужин и такси. И только секс, никакого восхищения и обожания. А что такое секс без восхищения? — небрежная галочка в списке дел на день. Денег хватало, Матер не бедствовал. Пытался разыскать Ниде, но разумеется, безуспешно — о ней никто и ничего не знал. Тогда он разозлился, запер свою мансарду и уехал за границу, но почему-то ему там стало совсем неспокойно. Вернулся. И тогда понял, почему его тянуло назад — этот чердак стал ему западней. Потому, что только здесь оставалась надежда еще раз встретить Ниде, если она вдруг захочет вернуться. И ни упущенная слава, и ни сила творчества больше его не интересовали. Все это он с радостью отдал бы за эту рыжую девчонку, за ее грубый почти мужской смех, за ямочку на подбородке и по-детски полноватые щеки. Она не вернулась. И тогда Матер решил отказаться от человеческой участи. Он солгал, когда сказал, что это была минутная слабость. Он всерьез раздумывал об этом. Слонялся по старым темным улочкам, замерзал от сырого ветра и заходил погреться в небольшие забегаловки. Их он не выбирал, что попадалось по пути, туда и заходил. Это были и бары, и кафе, реже рестораны. Алкоголь он так и не полюбил, потому заказывал чашку кофе или травяной чай. Выбор напитка был непринципиальным, главное немного отогреться, чтобы идти дальше, всматриваясь в случайные лица прохожих и все еще надеясь на чудо. Но, увы, обратной дороги на небо не было. Наконец, он смирился. И вот, спустя семнадцать лет Ниде снова сидит на том самом подоконнике. Она заглянула в опустевший цветной пакетик, смяла его и машинально спрятала в узкий карман джинсовых шортиков; старая привычка — не оставлять после себя никаких следов. Хотя, если вспомнить недавние крошки на подоконнике, да и соседка ее заметила в окне… Раньше Ниде себе такого не позволяла, она всегда была аккуратна и осторожна. Матер еще тогда подшучивал над ней, говорил, что из нее вышла бы отличная любовница. Жаль, что он так и не был женат, и прятать эту бредовую девчонку не было нужды… Разве что, от случайных восхищенных подружек, но те были не в том положении, чтобы ревновать… А Ниде просто не умела этого делать. Стоп… значит, крошки и соседка… Выходит, сейчас Ниде сама захотела, чтобы Матер ее заметил. — Не рановато ли? — Его сердце сильно забилось от волнения и страха. — Рано, — будто подслушав его мысли, без раздумий согласилась Ниде, — просто я подумала, — она замолчала, — что если я приду позже, тебе будет совсем неловко и больно меня увидеть. — Вот как, — усмехнулся Матер, уже взяв себя в руки, — а может у меня дела? Может, я еще не все закончил? Я променял вечность на шестьдесят четыре года, а ты хочешь и от этого откромсать двадцать лет? Ниде виновато молчала. — Прости, я не думала, что для тебя это так важно. — Ты живешь среди людей и до сих пор не поняла, что жизнь — это единственная их ценность. — Но ты же не человек… — Ниде прикусила язык и покраснела, опустив глаза, виновато добавила: — Прости, я не то хотела сказать, все время забываю, что ты не со мной. Да, конечно же, ты человек. Но ты же помнишь… то есть, знаешь, что двадцать лет в сути ничего не меняет… Прости. Матер мрачно смотрел на свою гостью. Он ждал ее визита семнадцать лет. И за все семнадцать лет ему и в голову не пришло, что она может прийти только в день его смерти… — Извини, правда, — окончательно смутилась Ниде, — я не подумала… разумеется, я зайду позже. Нужно было что-то сказать, но Матер молчал. Он все еще не мог принять и смириться. Он жил человеческой жизнью уже давно. И ему нравилось, что он ни чем не отличается от людей. Однако, Матер знал, чего не знали обычные люди, он знал день своей смерти и это всегда позволяло ему смотреть на остальных чуть снисходительно, чуть свысока… Это знание позволяло ему не суетиться, а плавно и красиво подвести свою жизнь к финалу. Почему-то Матер считал это важным. А сейчас, когда Ниде пришла раньше, гораздо раньше… Матер по-настоящему был растерян. Так вот как чувствуют себя люди перед лицом смерти. Для них она тоже почти всегда бывает не вовремя. — Говорят, что в каком-то далеком племени, родившегося человека поздравляют с началом умирания. Да, так и поздравляют. — Матер вздохнул и устало сел в кресло. — То есть вся жизнь это и есть подготовка к смерти. Именно так, чтобы не чувствовать себя перед ее лицом жалко. Каждый день, в том племени напоминает жизнь в миниатюре. С утра, они позволяют себе какое-то время быть слабыми и безвольными, как дети. После завтрака делают мелкие дела, которые не требуют ни ума, ни сил — рутина, с которой справился бы семилетний ребенок. В полдень охотятся, возделывают землю, укрепляют свой быт с заделом на будущее. После самого важного, они готовятся к ночи: варят ужин, приводят дела в порядок, но уже только те, которые нужно успеть сделать до вечера. Все что может подождать до завтра — оставляют на завтра. Потом наводят красоту на теле, кольца, полоски и что там еще в племенах бывает. Перед сном они прощаются друг с другом, говорят то, что хотели бы сказать. — И как им это помогает? — Как и другие народы они тоже считают смерть весьма неприятной теткой, но они не прячут голову в песок, а готовят себя к встрече с ней. «Нет ничего ужаснее, чем предстать перед смертью неготовым, — говорят они, — каждый день мы подходим к ней все ближе и благодарим ее за то, что она не идет к нам на встречу. К моменту нашего знакомства, мы с ней уже добрые приятели и не боимся друг друга». И все бы ничего, но средняя продолжительность жизни в этом племени выше, чем в некоторых развитых странах и ни одного суицида. Вообще, никогда. Им такое просто в голову не приходило. У них даже такого слова нет. Зато каждый знает цену и жизни, и смерти. И чего стоит после этого вся наша хваленая цивилизованность? — Ты боишься, что твоя жизнь не имела смысла? — Трудно оценить то, что ты еще не закончил, — усмехнулся Матер, — это как недописанная картина. — Не переживай, в твоей странной и короткой жизни больше смысла, чем в моей вечности. — Ты правда так считаешь? — А какой смысл в вечности, если никто и никогда тебя даже не вспомнит. — А ты все же изменилась. Ты стала больше доверять эмоциям. — А знаешь, — тихо сказала Ниде, — я тоже решила уйти из Ангелов. — Ты же не любишь людей, — хмуро напомнил Матер. — А я и не собиралась оставаться здесь… Я решила вернуться с тобой наверх. — И больше не спустишься? — Я устала. После тебя, я… действительно стала слишком строга к людям. — Поэтому ты и пришла ко мне раньше срока, тебе нужен был повод подняться? — Нет, поводы для этого не нужны, ты же знаешь, — Ниде взяла лейку и полила цветок, — но пока ты здесь… — она поставила пустую лейку на место и спрыгнула с подоконника, — в общем, я хотела сама тебя проводить. — А мне кажется ты лжешь, ты все-таки искала повод, чтобы встретиться? — Какой же ты все-таки самовлюбленный пижон! — Ты говоришь это с такой нежностью, — наконец-то улыбнулся Матер. — Да, ты угадал. — Ниде набрала полную грудь воздуха, словно собиралась закричать, закрыла глаза и выдохнула, словно принимая всю тяжесть неизбежности. — Да, я искала повод. Я не хотела видеть тебя беспомощным одиноким и обманутым стариком. Матер молчал. — Я знаю, что не должна была этого говорить, и ты в праве отказаться… — Слушай, а давай напоследок, как раньше, напишем такую картину, чтобы весь мир ахнул и обмяк. Так удивить, чтобы все критики разом хотя бы на минуту заткнулись. Чтобы счастье обрушивалось на каждого, кто хоть мельком увидит нашу картину. Ниде виновато улыбнулась, — прости, что-то сегодня не хочется, вдохновения нет… Может лучше, как раньше, угостишь меня подгоревшим кофе? — Я так и не научился его варить, — виновато улыбнулся Матер, — я, правда, пытался, но ничего не получалось. И как-то раз от злости выбросил турку. С тех пор дома ни зернышка. — Жаль… — вздохнула Ниде, — такого дрянного кофе я больше никогда не пила. И как ни странно очень по нему соскучилась. — Если ты запомнила его вкус, возможно, он был не такой уж и дрянной. — Не льсти себе, он был дрянной, как жженые тапочки, — несмело улыбнулась Ниде. — Что ж, — Матер поднялся с кресла, — дома я кофе не варю, но зато пью его в пиццерии за углом. Там, конечно, тоже кофе не очень, но уж точно не хуже моего. — Еще никогда подобное предложение не звучало так заманчиво. — Ниде достала из кармана небольшой пожелтевший ключ, на секунду зажала его в кулаке и аккуратно положила на узкую полочку мольберта перед чистым белым холстом. — В любом случае, он мне больше не пригодится.

2020 год