Убить (,) нельзя (,) помиловать

      Кровь прилила к лицу, а бешеный стук сердца набатом отдаётся в ушах. Теперь он действительно напуган и даже не понимает, как реагировать на этот внезапный выпад и стоит ли вообще рассказывать Руслану, который, вероятнее всего, даже посмеялся бы над всей ситуацией.       Сам Максим совсем не хочет слышать подколы от лучшего друга, тем более когда навязчивые мысли слились в одну большую в неистовом, неподвластном парню потоке от одного конкретного человека, что мешает его восприятию внешнего мира. Но к кому, кроме Руслана, ему пойти? Шабанов долго прокручивал в голове слова о том, что все хорошо, и сразу после этого вспомнил Нелю, единственную, кто может помочь парню отвлечься и прийти к внутреннему равновесию именно сейчас. Нужно только найти её и тогда ему станет спокойней.       Вернувшись на танцпол, Максим краем глаза замечает «Кротов» (так теперь называется компашка Дилэя, а всё из-за любительского футбола между другими школами района, и, чтобы легче ориентироваться, им пришлось подбирать для каждой своей команды название), отчего тревога становится все отчетливее, а после парень чувствует подступающую тошноту, которую Шабанов старается подавить техникой дыхания.       Найдя Нелю, он старается натянуть хоть самую отвратительную и неправдоподобную улыбку, которую может выдавить из в данный момент, в то время как Хусяинова была завлечена музыкой и снова танцевала так, будто никто рядом с ней и не стоял никогда, после чего парень не стал скрывать своих чувств и пытался выискать того, чьё лицо заполняет голову последние минуты.

***

      Руслан стоит в окружении Кротов уже долго и старается вслушаться в каждый разговор в надежде выявить что-то, чем впоследствии можно манипулировать. Однако ничего интересного он пока не услышал: кто-то из ребят продолжал играть в «Действие», а кто-то, например, как он или Даня, стоял в стороне и либо общался о чём-то отстранённом, либо все слова запивал алкоголем.       Когда стало совсем скучно стоять рядом со всеми ими, он начал взглядом искать своих друзей, что на самом деле оказалось очень проблематично, так как нужно было вспомнить не только их силуэты, но и маски, а в них были практически все. Найдя девушку, смахивающую на Нелю, он сначала не придал этому значения, так как рядом с ней никого из знакомых лиц не было, но не найдя никого лучше, он понял, что всё-таки это она и рядом с ней уже несколько минут нет его друга. По её реакции видно, что она вовсе не переживает о других, что даже раздражает Руслана от её легкомысленности, так что он пытается объяснить себе, что тот просто отошёл в туалет. Вот только он совсем забыл про Колю. Это осознание громом прошлось где-то внутри. Парень резко дёрнулся, словно очухался, что, в свою очередь, не осталось без внимания Дани. Он схватил Тушенцова за плечо тогда, когда последний намеревался пойти в ту сторону. — Ты не должен туда идти, — объяснил свои действия Кашин, на что Руслан отпихнул его от себя и уже было направился искать друга, как видит Максима, в каком-то шоке направляющегося на танцпол, вытирая рукавом рот. Всё бы было нормально, если бы за ним не вышел следом Ромадов, который как-то странно смотрел ему вслед, — стой, — продолжает настаивать на своем Нил, после чего Тушенцов окончательно теряет контроль, боясь того, что это дерьмо было спланировано и сейчас его пытаются отговорить не оставаться в стороне. Он этого не позволит. Не снова.       Руслан смутно помнит, как его вытащили на улицу. Снова знакомая кровь из носа. Сильный удар в живот заставляет согнутся от боли и внезапной тошноты. Раненое место ноет, а из глаз как на зло брызнули слезы от боли, которых он в моменте даже не стесняется.       Шатен не понимает, что хуже: боль, которую он чувствует от хлестких ударов или желание причинить ту же боль своему сопернику. И второе оказывается намного сильнее. Он пытается ударить дважды, но попадает только один раз. Даня бьет резко, быстро и не церимонясь, выбивая из него мысль о том, что где-то там Максим, нуждающийся в Руслане. С каждой новой вспышкой злости у Нила, гнев все больше вытесняет трезвость у Тушенцова, растекаясь в сознании. Он снова получает в живот, и обида с новой силой накатывает на него. Пропустив ещё пару ударов, ему удаётся повалить Даню на землю. Тот пытается его столкнуть, но безуспешно. Сомкнув руки на шее своего одноклассника, Руслан смотрит на Данилино лицо: рыжий весь раскраснелся и судорожно пытался глотнуть воздух ртом. Второй же лишь сильнее сжимает чужую шею в его ладонях. В широко распахнутых глазах Дани читаются шок, неверие в происходящие, а в глазах можно заметить тихо поблескивающий страх. Кашин приходит в себя, пытаясь впиться в волосы Руслана и стащить того с себя. Обычно он считает, что хватать за волосы — это девчачий приём, который парню стыдно использовать. Но не сейчас. Не тогда, когда перед взором темнеет, а напротив читается лишь бешеная ярость, отравляющая чужое сознание.       Руслан не чувствует жалости к тем, кто сам начал конфликт, ему не важно, что на самом деле первого именно в этой ситуации нет. Он чувствует лишь то, как по лицу стекает кровь, и тошнотворную ненависть к человеку перед ним, правда его силуэт давно стерся, а перед глазами встал тот, кто когда-то ранил его больше голых кулаков. Тушенцов уже не чувствует, как его силой хватают за волосы в попытке отстранить его от другого.       Сквозь шум в ушах прорывается чей-то крик: какой-то мужчина быстрыми шагами направлялся к ним и громко ругался на столкновение школьников. Это возвращает Руслана на землю. Он быстро вскакивает, в последний раз смотрит на раскашлявшегося Нила и мчится в обратную сторону. Парень забегает в дом, бешено вращая глазами в поисках своего друга. Все… Они уходят от сюда.       Максим обнаруживается рядом с Нелей, которая то и дело что-то спрашивает у Славы, местного диджея, поэтому Руслан быстро утаскивает своего друга из этого проклятого места. И оба понимают, что нужно поговорить. Но только не сегодня.

***

      Смерть не является ни абсолютным злом, ни благом — она лежит по ту сторону человеческой морали, являясь фундаментальным законом бытия, тем неизбежным пределом, где заканчивается любая индивидуальная история и начинается вечное молчание материи. Бесконечный поток жизни, слепой и равнодушный, продолжает нести тебя вперёд с неумолимой последовательностью, оставляя за бортом тех, чьё время истекло. Это не жестокость — это метафизическая несправедливость самого существования, где каждое «теперь» безвозвратно отчуждается от предыдущего, а память становится единственным мостом в царство теней.       Всё, что остаётся — это немые свидетели ушедшего: вещи, лишённые теперь своего владельца, фотографии, запечатлевшие миг, которого больше нет, и воспоминания, эти зыбкие конструкции сознания, обречённые на постепенное выцветание. Вещи сломаются, подчиняясь энтропии, фотографии превратятся в потускневшие бумажки, утратив свою эмоциональную насыщенность, а память — этот ненадёжный архивариус — однажды аккуратно упакует боль утраты в герметичные слои психики, чтобы ты мог функционировать дальше.       Максим не помнил, сколько времени прошло. Его разум будто был в густом ватном тумане, сквозь который доносились лишь обрывки звуков, приглушенные, как из-под толстого слоя воды. Вокруг него было много людей. Море разбитых сердец: одни источали тихие, бесконечные слезы, другие застыли в немом, подавленном оцепенении. Рядом, вцепившись в его руку холодными пальцами, стояла мама. Её лицо стало восковой маской, с которой стерли все краски жизни. Горе прочертило на нем новые, глубокие борозды, прибавив два десятилетия за одну неделю. Её тонкие, побелевшие губы беззвучно шептали какую-то отчаянную, неразборчивую молитву; светлые глаза, всегда такие лучистые и добрые, теперь были двумя потухшими озерами, наполненными до краев слезами. И от одного её вида, от этой живой руины, внутри Максима разверзалась такая бездна отчаяния, что казалось — жизнь закончилась. Навсегда. Что всё счастье, всё светлое и хорошее, что было в этом мире, положили в гроб вместе с отцом.       Посреди комнаты, неестественно белый и чужой, стоял гроб, утопающий в безжизненных шелках и искусственных цветах, пахнущих пылью и пластмассой. У изголовья мерно раскачивался священник, его распевные, заученные молитвы висели в воздухе тяжелым, душным облаком. Внутри Максима рвалось наружу что-то дикое и истеричное: оно хотело кричать, биться в припадке, рвать на себе волосы. Но сил не осталось вовсе. В горле застрял огромный давящий ком, не дававший ни дышать, ни говорить. Всё, что он мог — это выдавить из себя сдавленный, хриплый шепот. Он пытался повторять слова молитвы, которой мама научила его для этого дня, но слова путались, расползались, превращались в бессмысленный бред. А со стен, с темных ликов икон, на него смотрели десятки расширенных, всевидящих глаз. Они знали. Они глядели прямо в его душу и словно кричали о том, что он виноват. Их взгляды, тяжелые и укоряющие, буравили его, напоминая с тоскливой ясностью: мальчик, почти что собственноручно убивший отца, теперь стоит и лицемерно читает молитву за упокой его души. Казалось, сдвиг уже произошел и мир накренился, чтобы в один момент сорваться и на безумной скорости лететь в ничто. Воздух стал густым и тягучим, словно сироп, им невозможно было дышать, и от этого Максима била мелкая, непроизвольная дрожь. Внутри всё горело адским пламенем, корчилось в предсмертной агонии, рвалось на части и рвало его самого изнутри. Руки сами собой сжимались в кулаки с такой силой, что ногти впивались в ладони, и ему хотелось разорвать собственную грудную клетку, чтобы вырвать это бьющееся в агонии нечто, хотелось сорвать голос в немом, бесконечном крике, хотелось бросится на пол и биться головой о паркет, чтобы размозжить череп и остановить этот ужас, хотелось выпрыгнуть в окно — лишь бы лететь, падать, исчезнуть. Но он лишь стоял. Неподвижный, парализованный. Держал ледяную руку матери и шептал бессвязные слова.       Наконец, церемония подошла к концу и гостей вежливо, но настойчиво попросили выйти: наступало время готовить тело к кремации. Мать его снова забилась в беззвучных рыданиях, прикрывая рот ладонью, — хотя раньше казалось, что она выплакала уже все слезы, но они текли безостановочно, — и её почти на руках вытащил за собой её брат, буквально волоча обессиленное тело. Максим вышел последним. Он обернулся на пороге и бросил последний, затравленный взгляд на тот белый ящик. Разум отказывался верить, принимать, что там, за его стенками, — плоть и кровь его отца. Что сейчас её предадут огню, превратят в прах, в ничто. Вскоре, движимый чем-то свыше, он нашел в себе силы втянуть воздух и толкнуть тяжелую, массивную дверь, закрыв её с глухим, окончательным стуком.       Его ждала поминальная трапеза. Мысль о ней вызывала приступ тошноты. Там будут все. Все, кроме одного человека. Пока в крематории огонь будет пожирать плоть, здесь, в ярко освещенном зале, будут литься вино и слезы — настоящие и наигранные — звучать фальшиво-печальные речи тех, кто пришел лишь поглазеть и подсчитать, не перепадет ли им чего-нибудь из наследства. Эта мысль, гнусная и отравленная, не давала ему ни секунды покоя, сверля мозг.       Сделав нечеловеческое усилие, он пересилил себя, шагнул вперед и вошел в ослепительно яркое, шумящее приглушенными голосами помещение. Каждый шаг давался с трудом, будто он шел по густому смоляному болоту, которое вот-вот засосет его с головой.

***

      Тяжелые автоматические двери больницы, шипя, раздвинулись перед Даней, впуская его внутрь. Снаружи это было унылое серое здание, нависающее скорбной тенью, но внутри царила стерильная, натянутая чистота, пахнущая дезинфекцией и тихой тоской. Его сразу же встретила знакомая фигура — тётя Надя.       Это была невысокая полная женщина лет сорока, с добрым, усталым лицом. Старшая медсестра этой больницы и давняя знакомая семьи — именно она была тем тихим ангелом-хранителем, который вот уже несколько месяцев позволял Дане беспрепятственно навещать мать его лучшего друга. Когда-то она, всей душой проникшись их трагедией, решила помочь, чем сможет. И теперь ее помощь выражалась в этом небольшом, но таком важном послаблении — возможности коротких визитов в строго отведенные часы.       Она бросила на него быстрый, но емкий взгляд, в котором читалось привычное сочувствие, и кивком предложила следовать за собой. Даня машинально зашагал рядом, лишь вполуха вслушиваясь в её тихие, полные жалости причитания о «бедном и несчастном Коле». Он слышал эту мягкую, сочувствующую речь уже раз сто, если не больше. Что толку? Слова не могли ничего изменить.       Миновав длинный белый коридор, тётя Надя остановилась напротив одной из ничем не примечательных дверей. Постучав дважды для порядка, она приоткрыла её перед парнем. — У тебя полчаса, — тихо, почти шёпотом напомнила она. — Но тебе же больше и не надо, правда? Этого было более чем достаточно. Он собирался уложиться и в десять минут.       Палата встретила его непривычной тишиной. Обычно здесь было шумно и тесно, но сейчас три из четырех коек пустовали и были застелены глухими белыми покрывалами. И только у окна, на единственной занятой кровати, сидела та, ради которой он пришёл. Женщина, разговор с которой ему предстояло пережить.       Даня замер на пороге, глядя на неё с бесконечной печалью. Почему-то в памяти упрямо и неумолимо жил совсем другой образ — яркий, полный жизни, запечатленный десять лет назад. Он не имел ничего общего с хрупкой и угасшей женщиной у окна, но именно он с болезненной остротой всплывал перед глазами сейчас, делая реальность еще невыносимее. — И снова ты? — выдохнула она, беззвучно сжав бледные губы. Ее взгляд упрямо ускользал в оконный проем, где копился серый дневной свет. Ей было мучительно стыдно — не перед ним, а перед самой собой, перед всей невыносимой тяжестью своего бегства, — и потому она не могла вынести его присутствия, не могла позволить себе встретиться с ним глазами. — Я же… я говорила, что не смогу.       Даня тихо вздохнул, и в этом звуке не было гнева — лишь горькая, предсказуемая пустота. Он на мгновение прикрыл веки, словно пытаясь стереть стоящую перед ним картину. Что ж, он ожидал этого. Но от осознания предопределенности не становилось легче. Обида подкатила к горлу едким, горьким комом. Обида не за себя — за того мальчишку, что остался там, в прошлом, его лучшего друга. В этот миг Даня с жестокой, кристальной ясностью осознал: у Коли нет родителей. Были ли они у него когда-нибудь по-настоящему? Он сделал шаг вперед. Воздух в палате сгустился, стал осязаемым. — Но ты же прекрасно знаешь, — голос его зазвучал низко и твердо, будто выкованный из холодной стали, — что я не отступлю так просто. — он нарочно сделал паузу, вдавив в тишину это пронзительное, режущее «ты» — не обвинение, а напоминание. Констатация долга. — Ты что, щенок, совсем забыл, что и тебе, и всем нам потом достанется? — она не выдержала и, не подумав, закашлялась от резкого рыка. Выдохнув, она продолжила, — Он не оставит меня в покое, если я позволю Коле уйти, он меня убьет, — с последней фразой ее голос дрогнул из-за напряжения в горле, в то время как Кашин опустил свой взгляд, зная, что она говорит правду. Даже при попытке вывести отца Дилэя из их квартиры, он не даст им спокойной жизни, вот и пользуется своим положением. — Я, — он остановился, раздумывая кое о чем, — я вам помогу, только прошу, никогда больше не говорите с Колей.       Какое-то время они провели в тишине. Даня внимательно следил за реакцией женщины: ее левый глаз нервно дергался, а сама она все еще смотрела в окно, лишь бы не принимать реальность, в которой ей ничего не остается, кроме как послушаться левого мальчишку, чтобы спасти не только себя, но и своего сына. Все это время она пыталась привыкнуть, что не сможет спасти ее семью, и, сколько бы не терзала себя за собственный выбор, он уже был сделан.

***

      Нил, откашлявшийся и отмахнувшийся от назойливого мужика, с усилием поднимается на ноги и направляется обратно к друзьям. В ушах отходит противный звон, а тошнота, связанная с раннее выпитым пивом и недостатком воздуха после, подступает к горлу с удвоенной силой.       Найдя Колю, у него появляется мысль, что эту карму он и заслужил, но на вопрос друга «Кто?» Кашин все же ответил «Руслан». И оба парня поняли, что если ничего не предпринять, они не смогут добиться изначальной цели.