В тёмном-тёмном переулке

В тёмном-тёмном переулке Града доблестных ветров, Догорал фонарь неровный, У таверн мерцал же он. Ковыляя средь потемьев Лишь едва держась за дом, Капитан ступал неровно. Как ступал? Шатался он. Пивши «смерти в пополу́днях», Кружку, две, бутылку, три Не заметил, как столкнулся: Бардов смёл, людей, столы. Всё кружилось, всё вертелось Дурнота своё взяла, И замаялась в желудке: «Капитан, ах! Не сюда!» И с улыбкой извиняясь, Капитан, лукавя взгляд, Повторял всё: — Провинился, К хиличурлам меня в ряд! Глушен свет у барной стойки — Мастер знатный там стоял, В волосах — закат багровый, А в глазах рубин сверкал. Взглядом мастер, провожая, Капитана отругал, — Не сердитесь только, мастер — Ухожу. К чему скандал? Чувства градом межевались, Тёмный взгляд томился в нём, В капитана направлялся, Жаря льдом, хладя огнём. Лишь за дверью удалился — Мастер двинулся за ним, В темноте по переулкам, Капитана он ловил. Он нагнал, и очень просто, В глупое: — Забыл я что? — Пояснил: — Нет, отведу я, В дом тебя — услуга то. — Я ж не леди, — рассмеявшись, Покривился капитан, Руку? Нет. Не ухватился — Прямо напролом шагал. Винодел же вторил шагу: Липнул к брату как наседка, Недотёпу так бранил он, Но держал за руку крепко. — Падаешь — зачем так пить? Там почки у тебя не глохнут? Где дисциплина, капитан, В треклятом этом вашем Ордо? — Не спорю, виноват, напился, Рассветному откажешь ли вину? Я пью, скорее чтоб забыться, В вине я прошлое топлю. Не вижу места для себя я, Покоя нет, и что есть дом? Забвенья хочется порою, Вино же сладко, томно в нём. — Лицо чужое боль пронзила, И дрогнул винодел, кидая взгляд На брата бывшего: — Альберих, Слова твои — искусный яд. Я испивать твой яд не стану, Покуда хмель не выветришь себе. Давно простил тебя Рагнвиндр В сердцах, на небе и земле. — А? Как же так? — замялся Кэйа, Глотая горько-сладкий ком, Нахлынувшие разом чувства Кольнули по́ сердцу ножом. — Меня простил ты? — Несомненно. — Презрел же. — Времена прошли. Сминая Крио Глаз в подвеске, Замялся Кэйа — боль в груди. Завидя братское смятенье, Дилюк прижался телом вдруг, Не давши проронить и слова, Схватил в объятия. Испуг. Недолго Кэйа упирался, Минута — обхватил в ответ, Но винодел не унимался. Мерцает в переулке свет. Мгновенье — прижимает к стенам, Не братскими объятьями любя, Губами кожу уминает, И шепчет лишь: — Люблю тебя. Схватился Кэйа очень поздно Краснел, противился, робел, И только после поцелуя, Поддалось тело. Потеплел. Губами губы жар хватают, Терял рассудок мастер наш, Хмелённый Кэйа утопает, Не в силах отогнать мираж. Язык ласкался языка, Немели губы, томно в теле. Пролезет мастера рука Да под рубашку, всё заденет. Расстелятся туманом страсти, Дыханьем сбитым до зари, Друг друга двое не отпустят. Погасли в переулке фонари.