Море в секундах.

« To think that we could stay the same,

To think that we could stay the same,

To think that we could stay the same,

But we're two slow dancers,

last ones out »

——— Всё это время я боялся совсем иного.  В настежь открытое окно залетает свежая прохлада вместе с ветром. Она заполняет комнату, мурашки невольно проходятся по коже рук. Снег грязно тает на асфальте и обращается в затвердевшую сырую массу. Холод пробирается под одежду и вьёт верёвки из едва заметной седой пряди — осадок.  — То есть, спустя год ты всё же решился мне позвонить?  Да, прошёл год с того момента, как она ушла, как жильцы исчезли из жизни Гониля. Ему понадобилось ровно двенадцать месяцев, чтобы смыть кровь и вину с рук. Причём факт того, что они лишь в его голове, никак не решает проблему осевшего булыжника между лёгких. Осадок останется надолго, но жизнь продолжается, да?  Осадок остался. Будто кусок плоти оторвала огромная когтистая лапа.  — Не начинай, прошу тебя, — раздался сухой, режущий кашель, — Я звоню не чтобы заслушивать твои претензии, а чтобы поговорить. Нормально уже поговорить.  Гониль укутывается в тонкую рубашку и воротит нос от морози. Ветер усиливался и путал волосы; они попадали в опухший глаз. Погода давно стала сильнее его и бьёт в лицо колючим ежом. Чонсу, увидев его сейчас, дал бы ему хороший такой подзатыльник.  Но его нет. Прекрати уже думать о нём.  Но даже так, с каждым месяцем Ку всё слабее и слабее перед жизнью.  С конца провода слышен шумный усталый вздох. Несколько секунд лениво тянулись за ним. Женщина измотана не хуже Гониля, но трубку бросать не спешит. Она прокашлялась.  — Ты знаешь, что этот разговор рано или поздно бы состоялся. Но теперь я отмалчиваться не буду, — тут же добавляет мужчина.  И вот момент. Самое время рассказать о переживаниях, страхах, тревоге и волнении за неё, за Мёнгиля — за них обоих. Самое время рассказать о странном сне, о людях и монстрах, об их участии в этом кошмарном сновидении. Язык будет заплетаться, биться о зубы, наверняка потекут слёзы или лишь защипает слизистую, не важно.  Это его шанс. Шанс вернуть её домой, заключить в объятья и больше не отпускать. Никогда и никому. — Я хочу увидеться с сыном.  Нет, это совсем не то, что он хотел сказать. Гониль всматривается в тёмный снег на земле и понимает, что физически не может произнести этих слов, как бы он сильно не хотел. Не поймёт, завершит звонок и больше её не услышит. Он хотел поговорить о том, что случилось в тот день, когда он проводил её из дома в машину совершенно незнакомого ему человека.  Может, не такого уж незнакомого? Черты лица те же, имя и смазливая лисья натура. Ку встряхивает головой. Всё-таки сон — это сон, а реальность — это реальность. Никогда больше не спутает эти два понятия.  — Хорошо, я позволю тебе увидеться с ним, — с долей далёкой грусти отвечает женщина. Она так же была настроена на серьёзную беседу, но разочаровалась вновь. Сколько лет не пройдёт, сколько слов не будет сказано о нём и его двоякой головой, а её уже бывший муж останется прежним.  В динамиках молчание. Оно такое густое и тягучее, липнет ко всему подряд и склеивает минуты в часы. Ку просто-напросто нечего говорить, он уже облажался, решив сменить тему и обсудить то, что его волнует меньше, чем она. Рёбра болезненно давят, язык приклеился к нёбу, а в трубку входит только громкое дыхание и помехи из-за плохой связи.  Он может думать о том, что ненавидит эту женщину, желать ей подвернуть ногу где-то на перекрёстке улиц и не успеть закрыть все долги в налоговых службах, но не может отрицать того факта, что не представляет себя в будущем без неё. Она когда-то вытащила его из одиночества, дарила каждодневно пузырёк с этикеткой «любовь» и всегда была рядом. Всегда, и Гониль не преувеличивает. Он настолько привык к её существованию где-то рядом, что даже и не подозревал, как он измениться, отдались она всего на несколько шагов.  В этом его проблема — не способен отпустить тех, кто ему несоизмеримо дорог, кого любит до боли в висках и скрипа зубов. Для него это всё равно, что лишится части тела, регулярной дозы зависимости, позволяющая ему держаться на плову, не сойти на дно.  — Слышу, тебе больше нечего сказать, — с конца трубки послышался тяжёлый вздох, — Тогда увидимся.  — Подожди… Пожалуйста, — Гониль едва не срывается с места, будто готов прямо сейчас ринуться к ней. Глаза снова забегали. Нужно, необходимо что-то сказать.  — Ну? Чего хотел? Мне Мёнгиля из музыкальной школы забрать нужно.  Точно, Гониль же сам год назад отдал сына в музыку. Когда Мёнгиль был ещё совсем маленьким, он так верещал и хлопал в ладоши, только Ку начинал настукивать выдуманный ритм на разноцветных ведёрках. Ровные несильные удары маленькими лопатками раздавались по детской под звонкий и высокий мальчишеский смех, похожий на звон золотых, солнечных колокольчиков.  Мёнгиль сам иногда брал эти же лопатки и со всей дури стучал по доньям, за что получал от матери за сломанные игрушки. Она в целом не выносила шума и гама, поэтому ни гудящих пластиковых инструментов, ни плюшевых зверей со встроеным механизмом у ребёнка никогда не было. А он, так же как и отец, жил музыкой и мелодичными мотивами.  И только сейчас Гониль осознал, что больше не любит этого человека.  — Будь счастлива, хорошо? С той стороны послышался очередной вздох. Но в этот раз он полон злобы,  — Знаешь, когда я говорила о том, что мы поменялись, я не это имела в виду. Это значило лишь то, что я устала терпеть те эмоциональные качели, которые ты так заботливо раскачивал для меня, — она почти что тычет словами в грудь, — Но мне пришлось сказать иначе потому, что ты бы попусту не понял.  Звонок был сброшен, не дав возможности сказать что-то врозь. 

***

После Гониль списался с ней в мессенджере и договорился о встрече. Завтра ближе к вечеру она должна была явится вместе с ребёнком к нему в квартиру. Но есть нюанс: она гниёт и стала почти непригодной для жилья. Гониль и понятия не имеет, сколько спал, а тем временем его дом превратился в настоящую свалку, что связано ещё и с неспособностью разгрести беспорядок в полости черепа. Квартира так быстро обветшала, он сначала даже не заметил этого. Проблемы появились, когда он не сумел запереть дверь потому, что петли и замок попусту уже не функционировали. Хотя, если подумать, у него толком нечего воровать.  Гониль отковыривал себя от кровати с мыслью о том, что надо уже что-то сделать по дому или хотя бы поменять постельное бельё, пропитанное потом. Он в кое-то веки поднялся на ноги, взял в руки блокнот и вырвал от туда чистый лист. Погрызенная ручка лежала рядом. В верхнем левом углу появляются корявые иероглифы и двоеточие: «План:» Первый пункт появляется не скоро. Ку долго сидел над пустым листом, изредка тыча шариком ручки в бумагу, образуя тёмно синие звёзды — это небо в инверсии. Затем он быстро оглядел свою комнату и подумал, что генеральной уборкой займётся позже. Первое, что бросалось в глаза — неряшливый и максимально убитый вид хозяина этой комнаты: волосы отросли до середины шеи, появились серебряные пряди, на щеках без румянца и подбородке виднелась заметная щетина, губы потрескались и побледнели, под глазами появились морщины и большие серые мешки.  Гониль, вспоминая себя в отражении, ужаснулся. Собой он займётся в первую очередь.  Самое сложное из всей этой рутины было пересилить себя, а точнее свой мозг, наотрез отказывающийся идти в душ: «А если она придушит нас? А если рванут трубы? А если мы потеряем сознание и разобьём голову об плитку на стене?» — эти мысли преследовали его достающей паранойей, которую он подцепил в сновидении.  Или раньше, когда обычные столовые приборы вселяли ужас и необъяснимую опасность, когда клеточки в торговых центрах стали странно плутать под ногами, когда жена грезила о разводе, когда стало невыносимо носить шорты и верх с коротким рукавом, вновь встречаясь с синими полосами собственных вен, когда начала неистово болеть голова от криков Мёнгиля.  Или когда ему на работе предложили побеседовать с психологом. Так, для профилактики.  С того дня Гониль старался всячески избегать контакта со своими коллегами.  Через какое-то время он наконец выглядел как человек: волосы опрятно пострижены, редкая седина скрыта лёгкой повседневной укладкой, щетины будто и в помине не было. Так и быть, в душ сходит позже. Только морщины в уголках глаз и синяки всё никак не хотели уходить со свежего ухоженного лица, из-за них он казался сильно старше своих лет, но не мог не находить в этом плюс — его наконец начнут воспринимать всерьёз сверстники и коллеги, а то одно у них зависло: «У Гониля то, у Гониля это…», будто только у него и было что-то не так! Остальную часть дня он провёл в квартире, разгребая бардак каких-то вселенских масштабов. На кухне горы и возвышенности из посуды, в прихожей и коридоре пустыни из пыли, в кладовке пойман и убит паучий культ, ванная заболела плесенью и разводила армию из микроорганизмов, а на балкон Ку так и не осмелился пролезть. Ближе к часу ночи медвежья лачуга даже походила на адекватное жильё. «Остальное разберу позже», говорил он сам себе, но не обещал исполнить.  Усталость била ребром ладони по сонной артерии, Ку едва не валился на пол. Но больше его беспокоил не беспорядок дома, а завтрашний вечер. Хоть он и вылижет всю хату до блеска, она всё равно будет чем-нибудь недовольна, будь это состояние квартиры или его рубашка с «некрасивой» складкой на плече.  Из переднего кармана домашнего кардинала Гониль достаёт измятую пачку сигарет. Он помнит, как научился курить в старших классах, как круто выглядел на фоне своих одноклассников и как сложно было потом бросить эту убийственную зависимость, а всё из-за какой-то там девчонки, которой нравились настоящие придурки. И Гониль был одним из таких придурков, который повёлся на сыр в мышеловке.  Женщины в целом народ странный, который раз убеждается в этом.  Ку поджигает кончик сигареты тухлой зажигалкой, открывает окно и пробно затягивается. Серый дым улетает наверх, к крыше пятиэтажки. Он смотрит на родной двор и понимает, что, по сути, он никак не изменился: штукатурка мёртво сползала и падала, разбиваясь о землю, окна мутные, трава дохнет от углекислого газа и производственного дыма, дороги в очередной раз перерыты для перестройки, а что постоянно перестраивают — непонятно.  По сути, он никак не изменился, только монстров среди скучных домов больше нет. А могут и быть, просто прятаться среди толпы уж больно хорошо.  С этим внутренним монологом Гониль не заметил, как докурил до фильтра. Он тушит сигарету о стену снаружи и выбрасывает её на улицу. Всё равно ни асфальту, ни протоптанному газону уже ничем не помочь, так пусть всё и тухнет.  Под фонарём на земле топчутся два воробья. Они лениво прыгают по асфальту, стараясь взлететь. Крыло одной из птиц кровоточит, это нельзя не заметить по тонкому чёрному следу, который она оставляет за собой. Вторая птица абсолютно здорова, но не спешит покидать товарища. Она подбадривающе подгоняет друга и показывает как правильно нужно махать крыльями, изредка чирикая и припевая, полная энтузиазма помочь. Но первая только обессилено опускает маленькую голову. Второй не дано понять, что её верная подруга больше никогда не взлетит, как бы сильно она этого не желала, как бы не мечтала вновь увидеть пух облаков вместе с ней.  Она обречена доживать свою жалкую и мучащую её жизнь на грязной, пыльной земле. А птица ли она тогда, раз не может расправить крылья? Ку не увидел конец этой истории. Возможно, вторая птица так и останется хвостом первой в надежде на то, что она сумеет взлететь. Гониль думает, что это пустое и глупое решение, но альтернативный конец выдумывать не стал. Это же обычные птицы, сами свою судьбу решат.  С этой мыслью он лёг под одеяло потной пастели, совсем забыв о том, что собирался поменять на ней бельё. Значит, поменяет завтра.  На следующий день подняться было уже гораздо легче. Одеяло не так сильно липло к телу, матрас не пытался затащить в пружины, а подушка была слишком хлипкой и тонкой, чтобы на ней удобно лежать.  Сил с самого утра не хватало ни на что, но постельное он всё-таки поменял, как и обещал сам себе. На последней полке в шкафу всегда лежали полотенца, а с ними и наволочки, простыни и пододеяльники, которые так приятно брать в охапку. Несёшь всё это до кровати, вдыхаешь запах кондиционера и стирального порошка и вроде бы уже не так лень периодически менять постельное. Получается, взрослые вновь оказались правы.  Он сумел убедить себя сходить в душ, что далось ему непросто. Надоедливая паранойя всё никак не унималась, поэтому ему пришлось залезть в ванну едва ли не с закрытыми глазами. Когда тёплая вода попала на кожу, Гониль понял, что вылезти ему будет так же сложно. Жар вскоре заполнил всё помещение, образуя водяной пар и капли на зеркале, которое потом помутнело. Маленький уютный обогревающий остров заманил уже в свою ловушку. Ку чувствует, как распарена коже, как с него слезают слои мертвечины, как подушечки пальцев съёживаются, как испаряется вода из организма, ото всюду.  Долго сидеть не получилось. Какой-то придурок с верхнего этажа тоже занял ванную, из-за чего на голову Гониля приземлился ледяной ливень. Он, не ожидав такой резкой смены температуры, вскакивает и покидает ванну, чтобы как можно скорее обогреться от не запланированного контрастного душа. Внутричерепное раздражение вскипело и свистело, точно чайник. День испорчен, всем спасибо.  Кое-как собравшись и натянув на скрюченную спину тёплую рубашку и остальную одежду, Ку отправился в магазин, так как холодильник пустовал довольно долго. Да и скоро время обеда, а он выглядит не лучше скелета из кабинета биологии, на которого наскоро натянули бледно-зелёную кожу.  Он наконец вышел из дома. Часы показывали четыре вечера. Время почему-то так быстро течёт, нет, даже гонит. Хотя, день прошёл так быстро потому, что он проснулся в часа два или три дня, а потом шатался по квартире ещё какое-то время с целью «сделать уже что-то». Острый ветер резал лицо уже который раз, забираясь под одежду. Гониль забыл шарф дома, поэтому так продувает. И таблетки принять забыл. Только обо всём этом он вспоминает тогда, когда уже вышел за порог. И квартиру он не до конца разобрал, а через несколько часов уже явится его семья.  Гониль совершенно ничего не успевает.  Он сильно ускорил шаг, чтобы скорее добраться до магазина. Дорога выучена ещё давно и отдалённо напоминает ту, которую наблюдал во сне: неровно стоящие машины, покрошенная дорога от постоянных перестроек(Что эти кроты там роят постоянно?) и тянущиеся к ней блекло горящие фонари, обмотанные нитями-приводами, чёрными, синими, красными и зелёными. Только людей стало больше, чем нисколько, из-за чего в затылке звенело чувство, будто улица медленно сжимается и сейчас раздавит толпу.  Дунул сильный ветер. Он забрался под чистый бинт на голове, от чего глазное дно начало неистово болеть. Когда поток стих, боль всё не проходила, продолжая настойчиво бурить в черепе дыру. «Надо было принять таблетки», думает и корит себя Гониль, хватаясь за бинт. Единственный здоровый глаз жмурится от нескончаемой боли и, хоть бейся лбом о землю, она не собиралась уходить.  Точку назначения приходится менять из-за безответственности к собственному здоровью. Гонилю не хватает денег на такси, поэтому он едет до больницы на автобусе. Это была его большая ошибка. Напрочь забыл о существовании людей вокруг. На протяжении всей поездки до конечной он постоянно ловил на себе косые взгляды, порой насмешки со стороны попутчиков школьников-подростков, бабки осуждающе бубнили, даже дети не упускали возможности хихикнуть или показать пальцев.  Ку ощущал себя в открытом для всеобщего обозрения заповеднике. Либо это он был заперт в клетке с животными. Второй вариант ему нравился больше.  Он вспоминает от том, как на него глядели испуганные глаза прохожих в первый день носки повязки. Да, это были взгляды, полные излишнего удивления, тревоги и робости к любому его телодвижению, будто был перед ними не раненный человек, а чудовище, циклоп из мифов, который разорвёт на части каждого, кто повернётся к нему спиной.  Тогда Гониль думал, что лучше было провалиться под землю, но теперь с удовольствием бы вернулся в то время, в полной мере наслаждаясь окружающим страхом (хотя бы так к нему никто не лезет), а не смехом.  По приезде на нужную остановку, Ку направился к зданию больницы. Боль уже не так сильно беспокоила, но это не значило то, что она оставила его насовсем. Ветер всё равно находил лазейки между пальцами и слоями повязки, пробираясь и продувая глазницу. Он прошёл автоматические двери и сразу направился к врачу, которому его доставила скорая помощь.  Только он зашёл в кабинет, перед этим постучавшись, как его тут же встретила знакомая восклицательная интонация,  — Ку Гониль, вы ли это? Давно нас не посещали! — По-моему, у вас должна быть немного другая реакция на то, что пациенты вновь приходят сюда.  Врач рассмеялся. Ку смотрел с непониманием, но старался сохранить невозмутимость лица, чтобы не скривить осуждающую рожу. Мужчина в белом халате неловко обернулся на копошившегося коллегу, явно тоже не оценивший такой юмор, и прокашлялся,  — Прошу простить. С какой жалобой на этот раз? — Глаз… точнее то, что от него осталось болит, — Гониль принялся развязывать бинты, обмотанные вокруг головы. Они болезненно касались кожи около глазницы, раздражая рыхлый покров. На свет показалось тёмное дно с высохшей кровью и потом на стенках. Хоть он и почти ежедневно протирал рану салфеткой по рекомендациям Чонсу, это помогало лишь на какое-то время.  Странный врач приблизился с фонариком к ране, внимательно вглядываясь в осложнения и тёмные пятна на затянувшейся коже. Пальцем в перчатке он напористо касался кожи, от чего Гониль морщился и поджимал губы. «Сказал же, что болит, а он туда свои руки суёт», возмущался Ку внутри себя, сжимая края сиденья стула.  Мужчина в белом халате, наконец, отстранился от него, возвращаясь к рабочему месту,  — В общем, выдыхайте, серьёзных проблем нет. Я сейчас вам расписку и рецепт дам в аптеку, купите мазь, — бормотал он, пока черкал ручкой по серо-оранжевому плохопропечатанному бумажному шаблону, — А пока просто гигиену проведём, чтобы воспаление спало.  Он вновь вернулся к заполнению бумаги, параллельно что-то печатая в компьютере и шумно клацая мышкой. И тогда Гониль понял, что не только врач в целом, но любые звуки, которые он издавал, раздражают. Причём, первый раз ему попадается такой бесячий человек, не считая Сынмина.  Коллега этой занятной личности ютился у противоположной стены, надевал одноразовые перчатки и распылял на них антисептик. Лица не было видно за маской, но Гониль мог отчётливо видеть чуть румяные от духоты щёки, крупное телосложение — он весь был похож на медведя, но Ку не в коем случае не хотел оскорбить этим. Помощник врача уж очень напоминал ему Кима, настолько, что он едва их не спутал. Единственная черта, которая их отличала — цвет волос и форма головы. У него они были чёрные, чуть отросшие, и голова была круглей, когда как у Чонсу макушка была светлая, с короткой причёской и открытым лбом, голова была сама по себе меньше.  И вот Су в который раз вторгается в его настоящую жизнь. Неужели он, словно проклятье, будет преследовать его всегда? Когда коллега странного врача подходит, Гониль медленно немеет. Тёмные зрачки с мягким кошачьим разрезом глаз сосредоточенны на обработке глазного дна, но они не потеряли своей нежности. Они перестали блестеть, перестали греть и принуждать сердце сжиматься в кулак, но они остались прежними, побитыми множеством людей, но искренними.  Ку ни за что не спутает эту искренность ни с кем.  Язык встал поперёк горла. Он почти уверен, что передним никто иной, как тот самый Чонсу, с которым они жили под одной крышей, с которым делили время и припасы. Это был тот самый Чонсу, который принимал его полностью, со всеми изъянами, но которого не смог уберечь от себя. Глубоко в груди кольнуло.  Он поднял на него взгляд. На Гониля взирали два тёмных растерянных озера, совсем не похожие на его описание — самые обычные добрые докторские глаза. Не имели они переливов на свету, ни чистейших белков, нельзя было прочитать на них слов, ни тепла они не излучали, только задушенную усталость. Наливные яблоки рассеялись и превратились в измученные донья с бесконечным погружением в рутину и «подойди-принеси». Искренность осталась лишь жалким послевкусием.  Ему снова показалось. Снова показалось, что не потерял смысл на дальнейшее существование среди лабиринтов из многоэтажек. Он просто спутал обычного человека с Кимом.  Когда осмотр был окончен, Ку, опустошённый и немой, встал со стула, отдирая от него руки, забрал расписку с рецептом, не подумав даже попрощаться с врачами.  — Мужчина, подождите, — вдруг заговорил другой врач, шурша перчатками. Голос пробился сквозь туманную плёнку в ушной раковине. Настолько знакомый, что он начинает сомневаться в том, что тогда проснулся. Он же ещё спит, да? Это очередной сон во сне, просто очень похожий на его реальную жизнь, но тут есть Чонсу, современный мир не превратился в постапокалиптический ужас, по улицам не ходят нелюди, а семья оказалась жива. Мир, который больше похож на сказку или осознанность, где Ку способен творить всё, что только пожелает.  Лёгкая дымка в голове и Чонсу перед ним являются вполне себе твёрдой причиной верить в эту гипотезу.  Значит думать он будет потом. Значит действовать нужно уже сейчас, пока он не проснулся в жестоком и сером реальном мире.  Гониль, движимый лишь своим самовнушением, хватает Кима за руку и выбегает из дверей кабинета. Ку едва не поскальзывается, пробегая по извилистым коридорам, которые скручиваются сами по себе в косы, зигзаги и смерчи, лишь бы не выпустить его за пределы здания. Врач старался сопротивляться и кричать что-то врозь, но мужчина его будто бы не слышит. Сбивая зевак-пациентов, он несётся к выходу под шокированными взглядами других врачей, совсем не обращая на них ни крупицы своего внимания. Оказавшись на улице, запыхавшись от бега, Ку заворачивает за один из домов и задевает плечом его кирпичное ребро. Волосы Кима запутались, открывая лоб с заметной испариной.  — Ты… Вы чего?.. — еле-еле произносит врач, переводя дыхание в норму. Зрачки быстро движутся в белковой области сначала на серые стены, затем на похитителя, который любезно выкрал его с работы.  Гониля точно током ударило,  — Чонсу, это же ты? — его голос стал заметно тише, будто если он издаст долю шума, то парень тут же исчезнет, — Пожалуйста, скажи, что это в самом деле ты и я не сошёл с ума.  Связки сильно подводят его, голос жалостливо задрожал. Ку будет ужасно стыдно за такое самоунижение, за слабость и нуждаемость в его существовании, но он всё ещё не уверен в том, что реальный мир действительно реален, а не очередной сон. Сердце сжимается настолько, что в груди болит, лёгкие сваливаются вниз и отклеиваются от чёрных, гнилых рёбер и весь мир уже не так беспокоит. Не беспокоит так сильно, как человек, стоящий перед ним.  Из шокового состояния вытягивают крики того самого странного врача, последовавший за ними. Он явно не был счастлив от того, что его сотрудника выкрали с рабочего места средь бела дня и, судя по его настойчивому строгому оклику, желал его вернуть в больницу.  Чонсу немым взглядом обозначает, что поговорят они обо всём не здесь, и лучше бы им побыстрее отсюда уйти. Гониль немедля отвёл его из переулка к нужной автобусной остановке, чтобы доехать до его дома. Скоро к нему заедет бывшая жена с Мёнгилем, поэтому уехать «куда-то не домой» он не мог. Тем более, у Чонсу они и не смогут нормально поговорить. Почему? Ку даже перед собой объясняться не желает.  Каким путём Ку добирался до больницы от дома, таким же они и идут обратно. Чем ближе они подходили, тем мрачнее становилось вокруг, будто постепенно погружаясь во мрак старых обклёванных домов, сбитых фонарей и бродячих тощих котов. Они выли и шипели на Кима, когда тот проходил мимо, поджимали хвосты и прижимали уши, вот-вот готовясь накинуться на незнакомца.  Говорят, что кошек тянет к заблудшим душам. Частично, это было так потому, что только полный идиот или поникший безжизненный человек будет жить в этом районе, а Чонсу попал сюда волей случая, заплутал.   Можно ли и его считать заблудшей душой?  Они прошли в квартиру. По дороге сюда, в эти стены, Су старался не смотреть на окружающий его мир, потому как он вызывал лишь ужас и смутные воспоминания о кошмаре, который ещё надолго задержится у него памяти. Гониль тоже являлся частью этого кошмара, так же был частичкой пазла, но только кусочком от его рамки — заметный, важный, но не настолько, как был уважаем угловатый кусочек.  Его роль в пазле можно простить и забыть — это равносильно тому, как поставить в нужное место и продолжить сборку — но осознание того, что эта частица существует среди других таких же частиц, настораживает. Но Ким искренне верит, что всё, что было во сне, останется там же.  Они молчали ещё долго: Гониль вяло заваривал чай, стуча ногтем по столешнице, и как-то встревоженно глядел вперёд, почти что в никуда, пока Чонсу по-настоящему мчался от этой тишины. Понимал, что они сюда вообще-то не чай пришли пить, а поговорить о давно беспокоящей их обоих теме. Значит, ему стоит начать говорить первым, в ином случае диалог завершится так и не начавшись.  — А я помню, как наша бригада принимала тебя в больнице поздно ночью. Как думаешь, это было во сне или наяву? — Понятия не имею.  Ку даже головы не повернул и продолжил бесцельно сверлить в стене напротив дыру в соседнюю комнату. Он едва раскрывал рот, чтобы ответить, выглядел совсем безжизненно, будто прямо сейчас свалится с устойчивых ног на пол.  Ким ощущал тяжесть вокруг. Она настолько сильно въелась в мебель и стены, что ему чудятся длинные поломанные чудовища и алое небо за мятым тюлем. Окна были плотно закрыты и зашторены — душно, сухо и тесно. Это место словно пыталось вытеснить его, грубо выкинуть за шкирку и громко хлопнуть входной дверью. Чонсу совсем не узнавал в этой квартире ничего — всё было иначе, казалось чужим и настораживающим. Было чёткое чувство, что шкаф упадёт и раздавит под своим весом, пожелтевшая люстра упадёт на голову и разобьётся, пол под подошвой провалится, ножи из нижнего ящика сами встанут и воткнуться в него.  Терпеть это Чонсу уже не представляет возможным, поэтому он вновь пользуется попыткой разговорить Гониля,  — Я на днях встретил Джисока… То есть, Гаона. Он пришёл в больницу из-за сильной головной боли, но меня не узнал, — он пустил короткий грустный смешок, — А я выглядел, как полоумный дурак и сумасшедший, представляешь? Ку не поменялся в лице, только почесал нос и почти не заметно навострил уши. Такая деталь напрямую касалась их общего сновидения, он не мог просто взять и пропустить это мимо, но ощущение присутствия здесь его не давало ему говорить или хотя бы постучать зубами в знак того, что он ещё жив.  Он слишком зациклен на Су. Неоспоримый факт и часть его биографии.  — Интересно, чем же мы с тобой отличились? Почему мы ничего не забыли? — произнёс врач, облокачиваясь на стол локтем.  К полу давит вес такого своеобразного диалога. Откуда-то взявшаяся тоска и оставленность нахлынула волной по самые глаза, но не спешила сносить, наоборот, наблюдает за тем, как Чонсу захлёбывается водой. Ещё через несколько секунд такого упёртого игнорирования он встанет, выйдет за дверь и больше ни за что сюда не вернётся. Гониль чувствует это напряжение, но, словно воды в рот набрал, продолжает отдаляться в темень своих собственных мыслей. «А если я скажу что-то не так, что-то обидное?», «Зачем я вообще позвал его сюда, если даже пару слов сказать не могу?» — прокручивает он у себя в голове который раз. Стыд заполонил всё тело до чуть дрожащих ледяных рук, до темноты в глазах, до дёргающейся брови и холодного пота на скрюченной спине. Совестно до мозга костей.  — Может потому, что мы держались за руки? Мгновение неловкой тишины прервалось солнечным тихим смехом. С сердца глухо упал кусок льда. Глупая, абсолютно не серьёзно сказанная шутка Гониля разбавила напряжение, будто впуская на кухню порыв свежего воздуха и лучи естественного света. Кажется, он вспоминает, как правильно размерено дышать полной грудью.  Окно распахнулось из-за продувающего сквозняка. Рама громко ударилась о стену, раздвигая хиленький тюль ; нормальные шторы Гониль так и не повесил. Лёгкость и непринуждённость путала короткие пряди и щекотала уши с шеей, заполняя потихоньку всю квартиру; с ней она будто бы преобразилась.  — Тебе звонит кто-то, — Чонсу кивает в сторону кухонного стола, на котором вибрировал телефон, оповещая о входящем звонке. Ку насторожился, но лишь на долю секунды, затем взял гаджет в горячую ладонь. На экране высвечивало женское имя, оставившее много воспоминаний в корке черепа и ассоциирующееся только со словом «было». Человек, носившее это имя, должен был явится сюда через час-полтора и выпилить в Гониле бездонную яму, носившее название «её имя».  Звонок всё ещё идёт, а он так и стоит с телефоном в руках, не предпринимая никаких ответных действий.  Ему вдруг стало страшно. Затем опять совестно. А потом он и вовсе опустел, безалаберно отключая звук боковой кнопкой.  Больше этот человек ему ничего не значит, ничего не стоит. Она ещё до объявления развода исчезла с его радаров, оставшись поверхностным шрамом, который Гониль скроет под одеждой.  Он больше не любит её. Забудет, словно страшный сон, и продолжить жить дальше. Тем более, сейчас перед ним стоит человек, имеющий намного больше важности, значимости и точно не бросит его в пучину одиночества, что сделала она.  Надо отпустить и забыть. И первым делом — отвлечься.  Ку подходит к старому телевизору. Картинка какого-то новостного канала прогружается не сразу, пробираясь через полосы помех, затем он переключает каналы и попадает на еженедельную музыкальную подборку нулевых-десятых годов. Знакомый им обоим мотив с небыстрой мелодией — отголоски памяти тех времён, когда они ещё учились.  Он вспоминает стрессовую пору экзаменов, временное жильё за границей, от иголочки сшитых подруг, друзей, с которыми он никогда не скучал, преподавателей и цветные стены, покрашенные в дизайне на современный лад(на то время).  Гониль бросает пульт, тихо подпевая песню, а затем обращается к Чонсу, так, ненароком,  — Я столько девчонок покорил под эту песню, когда жил в Америке, — он пропускает короткий смешок и поднимается со стула, заправляя волосы назад. — Так говоришь, будто это было лет 30 назад, — другой тихо смеётся и отпивает очередной глоток горячего чая.  Ку смеётся в ответ. Звучать как престарелый дед — это он может, хоть и повидал на своём веку не многое(хотя, кому как). Он неспешно подходит к Киму, неловко запинаясь в ногах, словно старшеклассник перед объектом привязанности,  — Может, потанцуем? В честь встречи.  Чонсу растерянно поднимает глаза, едва не подавившись чаем. Зрачки забегали то вверх, то вниз, не находя себе места, а пальцы скрепились в тревожный замок. В животе что-то насильно тянуло назад, словно это шестое чувство предвещает скорую опасность и катастрофу, неизбежно случившиеся через мгновения.  Надо забыть. То, что случилось тогда всего лишь сон, не реальность. Прекращай жить тем, чего не существует.  — Но только если ты не будешь наступать мне на ноги, — Су протягивает руку, не упуская возможности постебаться над старшим, чтобы не чувствовать себя так скованно.  Музыка протяжно лилась из старых динамиков маленького телевизора и ласково доносилась до двух пар ушей. Незамысловатый текст на английском шёл в такт их неловких шагов к центру кухни. Они покачивались из стороны в одну сторону, зеркалили друг друга, боясь сделать первый шаг, переступить жалкую неловкость и недоступность. Чонсу робко отводил взгляд.  Гониль шагает первый, топчет эту несчастную скромность. Он медленно сцепляет их пальцы в замок, проходясь подушечками по сухой коже врача, а затем укладывает ладонь на его талию, если это можно так назвать, скорее, только слегка коснулся его одежды. Руки дрожат у обоих, делят на двоих уже что-то настоящее, реальное, обмениваются чем-то не материальным.  Ку по-настоящему бьёт током, когда ладони Чонсу оказываются на его плечах. Он чувствует всё ту же дрожь и как пальцы сжимаются на его теле. Ким долго глядел куда-то в стену, но сейчас они в полном обозрении: тёмные, карие диски отсвечивают прозрачные блики, словно солнечные лучи, отражённые от поверхности солёной морской воды.  Мелодия становится громче, добирается до высшей точки кульминации. Гониль чувствует, как предательски подкашиваются ноги, как пол затягивает вниз, словно зыбучие пески. Чонсу становится ближе. Сердце выносит за орбиты и бьётся, как не в себя, пытаясь выломать рёбра.  Нет, я так больше не могу. Ты слишком много занимаешь места в моей жизни.  — Твои слова, которые ты мне сказал перед тем, как ушёл. Что они значат? Руки на плечах сжались до боли. Зрачки вновь спрятались за веками и ресницами и наотрез отказывались показываться. Лёгкие сужались от недостатка кислорода и заныли вместе с истоптанным сердцем. Он знал, что Гониль рано или поздно задаст этот вопрос, но всё-таки надеялся, что он и вовсе забудет о том, что тогда сгоряча срубил.  Это же не то, о чём он так усиленно пытается не думать? — Ничего не значат. Прошу, пожалуйста, просто забудь.  Голос неожиданно дрогнул. Чонсу прокашлялся и разжал руки, заметив явно мятую футболку в местах, где были его ладони. Новый поток неловкой минуты и зажатых конечностей, что скрипят стёртыми суставами и страхами. Густая кровь всё медленнее течёт по венам, из-за чего врач принимает весьма бледный вид.  Гониль взрослый мужчина, которого он совсем не знает, за исключением совместной жизни в одной сюрреальности. У него в конце концов есть человек, которого он любит, и ребёнок от этого же человека. На что он вообще рассчитывает? Чонсу кусает губы и щурится. Горечь перетекла из горла и носа, полные запаха хлорки, в грудь и крепко засиживалась там, расщепляя внутренности. Только воспоминания вызывают какую-то бурю, нет, ураган разных, непохожих друг на друга эмоций. Помощь, взаимовыручка, поддержка в тяжёлые минуты, ночное кофе на двоих, общие переживания, тревоги, страхи и случайные касания. Но всего этого нет.  Напряжение, наезды за оплошности и невнимательное отношение к другим жильцам, постоянное чувство опасности, только переступи ты порог. Крики, ссоры, стряхивание злости и вечного раздражения на остальных. Инцидент на диване и удушение в потоке неизвестного ему транса.  Но этого всего нет.  Этого всего нет? Песня затихает и заканчивается, улетает, а на её место приходят навязчивые мысли. Такие громкие, противные. Чонсу не хочет их слушать, поэтому отстраняется от Ку, делая короткий шаг назад. Почти тут же его загребают назад, прижимая обеими руками. Врач ойкает и сначала не соображает, что произошло, ведь как-то он оказался в объятьях Гониля. Словно одеяло в холодный зимний вечер, человеческое тепло накрывает его, расслабляя напряжённую голову.  Тепло расползается повсеместно. Чонсу вспоминает, как засиживался в комнате старшего погреться, так как, на удивление, в ней были настолько толстые стены, что холод почти не просачивался по ночам. Он склоняет голову в плечо напротив и обнимает в ответ, вновь с силой сжимая одежду.  Хочется растянуть это время, циклично проживать его, как в фильме «День сурка», только чтобы не обмораживаться в тягучем одиночестве.  — Я не буду давить на тебя. Когда-нибудь расскажешь, а может нет, — Гониль вновь заговорил, поглаживая Су по спине, — Только давай не бросать друг друга, ладно?  — Я как раз хотел это с тобой обсудить.  Укол тревоги вошёл в вену молниеносно и неожиданно, возобновив выедающую всё дозу.  — Хорошо. Давай обсудим.  — Наши пути должны разойтись. Тот сон… Нет, ты буквально выкрал меня с работы за руку, пока за нами бежал заведующий, — Чонсу произнёс это так, будто рассказывал шутку, но это совсем не так.  Было невыносимо больно произносить подобное, словно рушишь мосты с родным человеком. Су тяжело выдохнул,  — Ты уже вторгаешься в мою реальную жизнь, понимаешь? Я не хочу так. Хочу забыть всё, что произошло тогда и не вспоминать больше никогда, — его рот полон пролитых слёз, волдырей крапивы и горячей крови. Он не рушит, сжигает между ними единственный мост, ошпаривая пальцы с ладонями.  Ку смотрит с испепеляющий надеждой. Он по-настоящему боится, но не знает чего именно: потерять или потеряться.  — А я тут причём? Сон и реальный мир — не одно и то же! Почему мы из-за этого должны разойтись? — Да потому, что ты часть этого кошмара, Гониль! Только я смотрю на тебя, и меня воротит от страха и заднего чувства, что меня сожрут с потрохами! Ты бы видел себя в зеркале, не человек, а ходячий мертвец! Мир рухнул.  Громко, оглушающе, со всей своей угасающей мощью свалился ему на голову и выломал шею: позвонки прорвали кожу, сложились пополам и брызнули костным мозгом на пол серой лужей. Пол трещит под ватными ногами и сбивает шаткое равновесие. Он — канатоходец над бешеными волнами, а Чонсу был его страховкой, не позволяющая слететь вниз и разбить виски о скалы.  Он не может поверит в то, что слышит. Они же так много прошли вместе, столько всего видели и всегда были готовы подставить плечо. Гониль неприлично долго смотрит насквозь, пытаясь отыскать ответы на множество своих вопросов, но видит только уходящий свет. Свет, который горел даже в кромешной тьме и вёл за собой на поверхность, который грел и заставлял держать глаза открытыми, даже когда их с силой пыталась закрыть смерть навсегда.  Неужели он просто возьмёт и потухнет? Исчезнет так же, как и остальные? — Нет.  Гониль отвечает сам себе. Кажется, даже ветер перестал дуть, течение времени врезалось в знак «кирпич» и потеряло сознание от удара, была бы у него голова.  — Что? — недоумевающе спрашивает Ким, сжавшись на месте, и хмурит брови. Нарастающая тревога, словно иголки ежа, постепенно пронзали крупные артерии в груди, заводя шестое чувство. К ногам прикованы железные увесистые кандалы, которые удерживают его на месте. Глаза напротив — ключи от этих кандалов: совсем близко, но Чонсу не находит в них спасения, только чёрную пугающую бездну.  Гониль, не отводя доньев, повторяет, словно смертный приговор,  — Я не отпущу тебя.  И тогда Чонсу понял, что нужно бежать.  Сначала он медленно, почти как кот, двигался по стене ближе к выходу. Кислород застыл в лёгких и вытеснял собой всё, сердце постепенно переставало биться, а с тела пошёл лёгкий холодный пот. Гониль всё не отводил от него палаческого взора. Победный план Чонсу тут же провалился, когда Ку встал перед дверью. Он тоже застыл. Они молча перекидывались взглядами с абсолютно разными пониманиями происходящего: страх остаться одному и страх потерять всё. Они стоят на одной высоте над уровнем моря, но на разных обрывах. Могут видеть друг друга, но никогда не дотянутся, а Гониль не может этого понять.  И тогда Су что есть мочи рванул назад, в коридор. В конце него была комната старшего, единственная комната, которая запиралась на щеколду. В ней ещё было большое окно, из которого возможно получиться выбраться. Он отчётливо слышит и чувствует шаги за собой, как они едва не наступают ему на пятки.  Он забегает в комнату и запирается. Сердце морит грудную клетку, до боли бьётся в костные решётки и разгоняет кровь до состояния испарения. Чонсу весь покраснел от повышенного давления, вены и капилляры готовы полопаться, точно воздушные шарики. Горло першит от сухости, уши звенят после отчётливого стука кулаком по деревянной несчастной двери. Гониль точно снесёт её с петель.  Первым делом Чонсу открыл окно, уже собираясь лезть вниз, но наличие нескольких метров внизу пошатнули его бесстрашие. Если прыгнуть или попытаться перебраться на землю по трубам и балконам, то долго навесу он не протянет, а даже если и спустится, то точно далеко не убежит.  Значит, он будет защищаться.  Первым обыску подлежал шкаф. В нём было не так много одежды, обувь и куча всякого барахла — всё это никак ему не поможет. Тем временем стуки стали настойчивее, громче и сопровождались клишированными лживыми «ты всё не так понял», от чего казалось, что стены и пол шатались. Руки врача дрожали от леденящего шока, сильно усложняющий обыск.  Рядом со шкафом он увидел стеллаж с ружьём, который использовал Джисок в тот день, когда он же лишился половины руки. И сколько бы Су не пытался его открыть — всё тщетно. У него было не так много времени, чтобы дальше пытаться открыть его.  В суете под руки попалась прикроватная тумба. В последнем выдвижном ящике было свалено много бумаг, недоплаченных квитанций, заявлений от соседей по подозрениям о насилии. Чем больше Ким вчитывался в текст и содержимое бумаг, тем больше белело его лицо. Личная жизнь этого человека была заполнена бог знает чем, собирала чуть ли не все смертные грехи и приводила Чонсу в знакомый ему ужас.  Последней каплей стала справка из психоневрологического диспансера.  «… имеются медицинские психиатрические противопоказания. Нестабильное состояние нервной системы и переднего головного отдела. Необходимо долгосрочное лечение в психиатрическом отделении». Он не чувствует ног. Не ощущает себя здесь и сейчас. Слизистая высохла, глазные яблоки запрятались внутрь, губы искусаны в кровь и щипят — он теряет сознание и здравый рассудок. Сложный пазл собирается воедино, восстанавливая цельный рисунок — правдивый образ. Поэтому Гониль не понимает его. Не понимает, почему он обязан уйти.  Чонсу только сейчас по-настоящему осознаёт, что его отделяет от больного человека лишь жалкий кусок дерева.  В то же мгновение щеколда вылетает из двери.  Послышался скрип. В проёме показалась фигура когда-то обычного человека с тяжёлой судьбой. Но знал бы тогда Чонсу, что у Гониля не тяжёлая судьба, а это он вершит чужие судьбы, сам того не осознавая в полной мере. Ку медленно подходит к застывшему на месте гостю; с одной стороны старается не спугнуть, с другой — ждёт удобного момента, чтобы схватить за шею и придушить.  — Ты всё не так понял. Пожалуйста, успокойся.  Но Чонсу не верит ни единому слову. Перед ним давно не тот Гониль, которого он знает, а холод, натянувший на свой скелет человеческую кожу, и целое ничего. Перед ним высокая, длиннорукая, поломанная фигура монстра, которая вот-вот разинет рот и откусит ему бошку. Может быть, это слишком жестокое и утрированное сравнение, но тогда Ким не в силах объяснить свою дрожь в ногах. Дрожь переходит в боль, будто каждая косточка разлагается под действием желудочного сока в порошок. Объяснить данный процесс не представляется возможным, это нужно ощутить. Оно похоже на медленно тонущий корабль в серых льдах.  Гониль не ощущает ничего. Ни холода, ни сносящего в сторону страха — ничего, что могло бы остановить желание присвоить. Сердце ритмично и громко отбивает биты, которые разносятся по груди. Нервные окончания на пальцах запульсировали, готовые схватить. Схватить и приколотить гвоздями к стене.  Чонсу рвётся к двери, отталкивая Гониля и оббегая его. Ку, оторопев, хватает врача за воротник, тащит его назад в комнату и резко толкает в шкаф. Вещи, которые до этого мирно стояли наверху, повалились вниз, часть из них на их головы. Но это не остановило Гониля, никак не мешало ему начать душить Су, с дикостью вжимая его в треснувший от удара шкаф.  Глаза закатывались назад от нехватки кислорода и силы, которая не давала Чонсу дышать. Кажется, он скоро увидит ту же самую бесконечную Вселенную и океанское дно, которые виделись Гонилю. От этого предположения кровь стыла.  Он собрал в кулак крупицы жизни и со всего маху вдарил им в потемневшую повязку на глазнице Гониля. Тот тут же ослабил хватку, сложился пополам и принялся чуть ли не раздирать бинты длинными ногтями, впиваясь в кожу, стараясь заместить боль в ране. Кровь багровыми пятнами рождалась на серой дряхлой повязке, пока Ку продолжал оглушающе кричать и хрипеть. Он больше походил на дикого зверя, попавший в медвежий капкан, и истекал кровью.  Чонсу оторопел. Первый раз он видит Гониля таким, слышит, как он орёт от боли и невыносимо скручивается. Будто борется с самим собой. Чувствительная душа Кима выдавливает из себя, будто тряпка, жалость, желает протянуть руку и забыть об этом недоразумении, обо всём, но он бьёт и её, навсегда оставив в тех местах чёрные синяки.  Мертвец, не иначе.  Отлепляя ноги от пола, Чонсу медленно, мышиным шагом, идёт к выходу. Гониль может видеть только его расплывчатый образ, который всё больше теряет свой контур. Он уходит, но теперь уже навсегда. Дверь негромко хлопает, отрезает между ними хрупкую нить, режет его сердце пополам и топчет, топчет массивной подошвой, не щадя.  Неведомая сила тянет вперёд, за ним. И он тянется.  Зрелище жалкое: взрослый мужчина тащится по полу, хватаясь за шероховатую поверхность пальцами, засаживая занозы, и молекулы воздуха, которые ещё не выместил вакуум. Глаз кровоточит безумно, оставляя после себя красный густой след, въедающиеся в одежду. Изо всех сил тянется, проползая по коридору к кухне; за ним льётся алая льняная лента. Он хватается за ногу Чонсу сырой, пыльной ладонью.   — Нет, пожалуйста, не уходи! Не бросай меня! — Гониль надрывает голос, плачет навзрыд, тянет Кима вниз, прижимая другой рукой истекающую красным глазницу, впивается в кожу когтями белым лунами, забывает, что нужно дышать.  Видит бледное лицо Чонсу. Оно излучает животный страх, смешанный с ужасом.  Почти тут же он отпустил его. Последнее, что Гониль увидел — мокрые блики у добрых, искренних глаз, с каждой секундой отдаляющиеся так быстро. Кажется, он прошептал короткое «спасибо» или «будь счастлив». Эти слова так сейчас чужды, абсолютно лишние в контексте всей ситуации. Хочется добежать, сказать, что не нужны мне твои слова, а ты сам или хотя бы осознание, что рядом. Язык встал поперёк горла, мозг забрал право голоса, ссылаясь на то, что так будет лучше.  Даже когда и жизнь, и Чонсу дали мне второй шанс, я погубил всё собственными руками, погубил их всех. 

***

Яркий свет прорывает пелену тьмы и слепит в глаза. Он сжигает мне роговицу до сморщенного блюдца, от чего неистово чешутся. Что-то белоснежное рядом пахнет свежестью и будоражит тело прохладой. Небо со стены упало на землю и уничтожило всё живое, таким образом, мстя за чёрный дым в своих просторах. Цветы в горшке тянулись к свету, накрывая собственной тенью опавших, сухих товарищей. Картина медленно проявляется, а весь бредовый сюрреализм исчезает вместе с лучами городского светила. Его закрыли грязные облака.  Моя голова лежит на застеленном матрасе, подушка под ногой, туловище накрывает тонкое одеяло.  — Это был очередной сон. Очередной. Мать его. Сон.  Рядом лежит человек, точнее женщина — моя жена. Она тихо сопит и ворочается на боку. На голую спину аккуратно ложатся некоторые лучи, обнимающие худое тело. Остальные не успели до неё добраться, но, я уверен, с ними она бы смотрелась ни чуть не хуже. Всё та же белоснежная кожа, мягкая, как первый снег, чёрные длинные локоны-ручейки, розовые маленькие плечи, здоровая талия. Передо мной та девушка, которую я так сильно полюбил, ради которой был готов спохватиться на любые подвиги, быть живым щитом.  После мимолётной мысли о такой прошедшей любви, человеческое чудо красоты исчезло. И она тоже.  Я снова сплю? Потом было темно. Я точно знал, что нахожусь в своей комнате, но в такой темноте ощущал себя брошенным на улицу псом. Потом стало яснее: дверь открылась и впустила новые чувства. Одно из них — страх. Громоздкая сутулая фигура стаяла в проходе, заслоняя лучи от люстры. Из-за падающей тени она становилась почти полностью чёрной, но одно можно было разглядеть и без света совсем.  Дикие глаза. Глаза голодного животного.  — Ты всё не так понял. Пожалуйста, успокойся.  Это мои слова. Это я стою перед самим собой и вот-вот готов сорваться с цепи. Я пытался убежать от самого себя, но это было, очевидно, глупо: я был немедленно прижать затылком к шкафу, пока другой я со всей горестью душил меня, нисколько не щадя. Под ухом — треск дерева и шейных позвонков, я хватался за призрачную надежду и самовнушения.  Потом вновь проснулся. Потом метель из знакомых голосов, один из них повторяет одну и ту же реплику в громкоговоритель: «— А теперь о недавних событиях: в северных и западных районах города стали учащаться случаи нападения на прохожих. Просьба не выходить на улицу после десяти часов вечера для гарантированной безопасности». Мой череп трескается, из него язвительно вылезает тонкая длинная змея всех моих пороков, готовая укусить не только Вещего Олега, а всех, кто был мне дорог.  Моими руками она добилась до Джуёна. Об этом был следующий сон.  Он продолжает неистово реветь и задыхаться в собственном горе, не скрывая своей убогости и уродства. Сопли, слюни и слёзы смешиваются в адском котле с горячей тягучей кровью, вся эта смесь капает и пачкает ковёр с городом и дорогой, из-за чего рисунок на нём весьма схож с улицей снаружи. Как сейчас помню его разбитые дёсна и крошечные зубы. Плачь всё не прекращался, сколько времени ему не давай, ничего его не могло успокоить. Тогда я и не пытался. Слишком много он потерял крови, а несчастья аптечка *** точно ничем не поможет.  Его последний выдох приходится на вскрытую кухонным ножом тощую шею, обвитую ветками-венами. Кровь теперь повсюду и я точно не сумею от неё отмыться.  Никогда.  — Умоляю, простите меня. Не знаю, за что прошу прощения. Не знаю, почему вновь и вновь просыпаюсь, надеюсь глотнуть воздуха в жёсткой воде, тянусь к отдаляющемуся от меня свету и постоянно твержу себе, что всё в порядке, хотя всё настолько плохо, что мне не не удастся найти подходящих слов описать, как сильно хочу исчезнуть, стереть своё существование с лица Земли, а лучше всей галактики.  Я немощен и ничтожен по сравнению с собственным чудовищным мозгом.  Очередной сон завершился падением в появившуюся под ногами пропасть. Затем тишина. Она опустошала голову от постороннего шума и голоса-надзирателя, обвинивший меня во всех бедах. Может так и есть, но в данный момент это уже не имеет значения. Чернота завернула в изолирующее от всего толстое одеяло, я едва мог вздохнуть под его тяжестью. Оно слепило руки и ноги вместе, плотно укутало, а затем замотало мой кокон изолентой с надписью «опасно». На самом же деле никакого одеяла и в помине не было, но тогда я был полностью уверен, что обездвижен.  Затем тёплое касание. Я чувствовал это прикосновение на своей щеке и точно знал, кому оно принадлежит, хотя наделся, что глубоко заблуждаюсь в догадках; не осмелюсь произнести его имя. Он почти невесомо проводил тыльной стороной фаланг по моей грубой коже, будто убаюкивая. И, знаете, это срабатывало. Веки сами опускались всё ниже и ниже, пока окончательно не сомкнулись. В кромешной темноте разница между открытыми и закрытыми глазами была едва заметна, поэтому я так легко поддался.  Он замедлял моё сердцебиение. Я тут же распахнул глаза, когда ощутил его губы на своих. Стою, как вкопанный, пока он мягко, не настойчиво целовал меня. Это было настолько по-настоящему, что в животе заползали насекомые, щекоча внутреннюю оболочку. Поцелуй был на вкус как магазинный зефир, как прошедшее горе, как конец долгой чёрной полосы, как песочное печенье, как вечер пятницы, как карамель из белого сахара, приготовленная в ложке над плитой, как сон с плюшевым медведем из детства.  Самое страшное — хотелось прикоснуться в ответ, но уничтожающее меня изнутри чувство вины не позволит. Но это лишь сон, обычное видение в моей голове, имею же я право на реализацию своих конченных помыслов хотя бы здесь?  Долго медлить не стал. Высвободив руки из выдуманных оков, я прижимаю его к себе за плечи и впутываю пальцы в волосы, охотно отвечая на поцелуй. Если такой шанс выпадает в первый и последний раз, надо пользоваться. Я держу его так крепко, будто он пытался выбраться или мог просто исчезнуть. Затем ещё одно мягкое касание чужих рук и я почти тут же обратно пришёл в себя.  Следом он принялся пожимать мои плечи, будто пытаясь сбросить с них гигантские мешки и засевшие на них болячки. От этого било током, импульс бежал по нервам, но отталкивать его я не в коем случае не хотел. Он иногда приоткрывал рот, что больше захватить моих губ и я не мог не признать, что подобные действия откликались бешено колотящимся сердцем и горячим дыханием. Когда он ненадолго отстранился, я сделал тоже самое, получив взамен тихое мычание в самое уста.  Но сон быстро завершился, оставшись блеклым послевкусием на губах.  Я очнулся глубоко в ночи посреди прихожей, прислонённый к двери. Понял, что в этом сновидении сполна отплачу за короткую запретную близость.  Железный прут вонзается мне в глаз через дверной глазок. Точно так же, как тогда, я громко вскрикиваю от ноющей боли в глазнице и пытаюсь вытащить прут. Любые движения доставляют невыносимое желание откинуться на месте, лишь бы прекратить это мучение. Я вновь чувствую, как прут вместе с глазным яблоком вылезает из глазного ложа и как отчаянно мышцы и связки стараются вернуть орган на место. Трение глаза о кровавую раненную кожу сопровождается жжением и скользкими отвратительными звуками.  Потом я не видел ничего, кроме постоянно расширяющейся белой пустоты.  Не знаю, нахожусь я в реальности или это очередной сон. Я не в чём не уверен.  И вот, я в который раз оказываюсь на своей кровати. Рядом лежит человек, точнее женщина — моя жена. Она тихо сопит и ворочается на боку. На голую спину аккуратно ложился свет, он огибал худое тело... Передо мной та девушка, которую я так сильно полюбил... После мимолётной мысли о такой прошедшей любви, человеческое чудо красоты повернулось ко мне заспанным, чуть опухшим лицом. Я касаюсь своих глаз подушечками пальцев — оба на месте.  Нет, это уже не сон.  Отчётливо помню этот день — сегодня вечером она подаст на развод. Я не собираюсь спорить и пилить пустое: «В чём дело? В чём я провинился?» — в этом нет смысла.  Останусь один, на дне. На дне своего чёрного глубокого моря, считая его в секундах, пока за мной не спустится смерть. Может хотя бы так я не больше причиню никому боль. И, как оказалось, всё это время я действительно боялся совсем иного.  Я боялся себя.