Море в секундах.

„Монстры реальны. Призраки тоже реальны.

Они живут внутри нас и иногда побеждают.”

Стивен Кинг, «Сияние».

Дом заполнила кромешная темнота. Прошло двое суток после того, как врач покинул эти стены. Прошло двое суток с тех пор, как свет прогорелой лампы освещал кухню. Прошло двое суток с последних шорохов и любых других звуков.  Получается, он сидит на мертвецком диване уже больше сорока восьми часов. И пялит в грязное окно.  Ему не хватило слов, не хватило часов, минут и секунд на него. Врач хотел донести что-то важное Гонилю, что-то ценное и дорогое. Но он ушёл слишком рано, слишком быстро. Чонсу вещал лишь глазами о том, о чём Гониль может только догадываться. Мужчина растерял своё чувство эмпатии.  «Я люблю тебя, как человека, как друга. Но я не думал, что спасать нужно было не только тебя.  Мне жаль». Жалость, сожаление, надежда и тепло — вот, чего он не мог найти в себе и так усердно крал у других.  И что из этого вышло? Ничего. Ничего и пустота.  Голову посещают воспоминания его недавней дикости. Да, Гониль так и назвал этот поступок дикостью, а себя голодным чудовищем. Он поступил с ним хуже любого животного, хуже любой живой мрази, хуже любого монстра, которые бродят за окнами. И это осознание постетило его лишь сейчас, когда уши едва не начинали кровоточить от природного бойкота. Он небрежно рвал его кожу, впивался сухими пальцами, раздирал и мял как вздумается.  Но внутри ничего не изменилось. Всё так же глухо, холодно и мрачно, будто проваливаешься в бесконечный туннель, который когда-то сам и выкопал.  «…чувствовал что-то тёплое».  Знал бы он, что это значит. И значит ли что-то в принципе, имеет ли вес.  Прошло двое суток с того времени, когда Гониль понял, что кроме него и Джуёна во всей многоэтажке больше нет ни души. За исключением трупов. Он понял это после того, как перестал слышать тяжёлый топот пожилых ног. С каждым днём те становились всё медленнее и медленнее, поэтому финал был очевиден.  Дом нужно было однозначно покидать.  Гониль ослабленное поднялся с дивана, размял хрустящую спину, шею, отёкшие ноги и медленными тяжёлыми шагами отправился к себе. Сидеть и залипать в окно больше нет смысла. Он прошёл мимо комнаты Ли(благо та была по соседству) и через большие паузы стучит,  — Собирай вещи, какие есть. Через час выходим.  Джуён лениво поворотил носом и зарылся в одеяло. Идти куда-то совсем не хотелось. Он замечает на полу странного цвета лучи, безнаказанно нарушающие его покой: то ли оранжевые, то ли красные, то ли бордовые. В общем, не очень любимые его оттенки. То ли дело розовый — самый что ни на есть лучший цвет по его оценке. Джисок постоянно обзывал его девчонкой из-за такого неординарного выбора.  — Джуён-и, — тут же явился поодаль него Гаон, с весьма бледным видом, — Останься тут, Джуён-и.  Парень пропускает его слова мимо ушей. Он запихивает две пропитанные потом и ещё чем-то ещё в рюкзак, еле встав с матраса, заталкивает остальные вещи кулаком, пока между бровями появляются заметные морщинки. Отросшие и такие же грязные длинные волосы полностью закрывают ему лицо, выражение мешков под нижними веками и нездорового раздражения.  — Джуён, у меня предчувствие нехорошее, — Квак встаёт перед ним и заглядывает в глаза: они красные, точно кровоточат, и желтят, — Пожалуйста, останься. Я не так много прошу.  Ли бросает рюкзак на пол, едва не швыряя его в друга. И снова это упрямство Гаона. Оно не бесила бы его так сильно, не принося оно одни неприятности: бесконечные ссоры ещё со школьных времён — так их пути и разошлись — ссора на кухне, непонятная ему абсолютно игра в прятки и, на сладкое, его ложь о ненастоящей должности. А он, дурак, ему верил.  — Квакушка, не до тебя сейчас, — Ли продолжал грубо заталкивать барахло с пола в рюкзак, который он носит ещё с времён их знакомства; всё никак не может сменить на новый, сколько эта сумка с кирпичами перенесла их приключений.  — Я вполне серьёзен. И ты тоже будь серьёзен, — Гаон подходит ближе, — Ты же слышал, что говорил Сынмин — он тебя погубит, и не важно, в каких смыслах.  — Гониль объективно знает, что делает. Куда я без него денусь.  — Это не так. Ты вполне себе справишься и в одиночку.  — Да что ты заладил со всем этим! — он в очередной раз бросает сумку на пол, хорошенько пнув её ногой. Нервы сдают, а глаза вновь кровоточат.  — Ничего я не заладил! Я просто не хочу, чтобы моего единственного друга сожрал взрослый мужик! — Что за херня? Ты серьёзно думаешь, что у него совсем крыша поехала?  — Нет, я боюсь за тебя, Джуён! Боюсь, что я больше не увижу тебя, боюсь, что мы никогда больше не встретимся, боюсь, что потеряю тебя, но в этот раз уже навсегда.  Джисок неторопливо приближается, будто бы совсем не касается пола, летит. Но Джуён отмахивается и воротит головой в разные стороны.  — Отстань! Я тебе не верю! Никому не верю! Парень от выплеска злости разбивает горшок с цветком. Высохшая земля рассыпается по полу, а сам глиняный горшок разбивается по старым трещинам, разбрасывая крошки-осколки. Стебель ломается и рвётся от этих осколков, отрубая, словно палач, прекрасную голову-бутон.  Но этот несчастный случай лишь ускорил и так близкую смерть. Цветок весь оброс недружелюбными соседями — химозными сорняками.  Джуён испуганно вздрогнул. Ошмётки ещё одного его друга валялись на полу и попали ему в рюкзак. Он ступает назад и натыкается голой ступнёй на один из них и колюче вскрикивает. Агрессия забила новым ключом.  — Вот видишь, что я сделал из-за тебя! — кричит Ли, хватает рюкзак и чуть не сносит Джисока, насколько он быстро покинул комнату. Он громко топчет пол пятками, впивая себе занозы и осколки чего-то важного. Но это — всего лишь осколки.  Он едва не врезается в мужчину на кухне, пока сломя голову нёсся незнамо куда. Гониль совсем не реагирует на лёгкий толчок в спину, только взглянул на парня с полувек,  — Собрался? Тогда выходим. Нечего тут торчать.    Джуён утвердительно хмыкнул, стряхивая со стоп пыль, грязь и остатки глины, накинул длинный пуховик, шапку оставил на полке, всё равно та ему совсем не нравилась: ужасно тонкая и дырявая прогаром окурков. Наконец, Ли закидывает на тощие плечи рюкзак и спешит на выход за старшим, у которого с собой была только небольшая походная сумка.  Несмотря на то, что снаружи была ночь, подъезд не освещался. Перед ними встала уже знакомая кромешная темнота, окутывающая их эти два холодных дня. Хотя, какое там освещение, лестницы были почти непригодны для того, чтобы по ним спускались, будто те вот-вот провалятся вместе с двумя единственными жильцами.  Ступеньки продолжались до третьего этажа, а дальше — разруха, которая только условно напоминала лестницу. О том, чтобы пройти по ним ниже и речи не шло — только ступишь на обломки цемента, сразу полетишь вниз, пока остальная часть ступенек раздавит тебя в лепёшку.  Ли, похоже, не думал об этом, бесстрашно следуя дальше к лестнице(его совсем не беспокоило то, что она даже как лестница не выглядит). Ку дёрнул того за лямку рюкзака и потянул назад. — Придурок совсем? Там не пройти, — он отодвигает парня подальше от разрухи, будучи не до конца уверенным, что он не ринется туда с головой рыбкой. Гониль лишь на секунду задумался, оглядел сырое помещение подъезда и уловил крошечный фонарный луч, преломлённый из стеклянного окна двери балкона.  Ему пришла одна весьма необычная идея. Он не был до конца в ней уверен, но и других путей отступления он не находил.  Гониль кивнул Джуёну в сторону балкона, отправляясь туда. Другой сразу понял, что старший задумал что-то неладное, но, переминаясь с ноги на ногу, пошёл за ним, некуда ему деваться. Когда они покинули подъезд, холодный, леденящий ветер грубо грыз им лица, выл и скулил меж множества пустых домов, пробирался по коже к лёгким и сердцу. Гониль на весьма не тёплый приём улицы лишь до конца застегнул куртку и спрятал нос в вороте. Какой-то там поток ветра не заставит его повернуть назад.  Он осмотрел открытый балкон и нашёл то, что предполагал найти — пожарную лестницу. Небольшие железные ржавые прутья были прикреплены к стене дома, которая жалко крошилась. Конструкция вызывала такой вид, что только носом вороти от этих прутьев, которые несколько месяцев назад едва не проткнули ему череп.  Гониль дёрнул железки вниз, проверяя на прочность. Когда они осталась на месте(стена вновь распадалась на мелкие крошки штукатурки и краски), он повернулся к младшему, — Залезай, — он отступил от конструкции, давая проход другому, — Спускаться по ней будем. Другого выбора нет.  — А почему это я первый? — возмущался Джуён, боязливо пятясь назад, — Твоя идея? Так ты первый и лезь! — Вечно тебе всё объяснять… Если я пойду первым, то ты в принципе не спустишься, трус ты эдакий, — на выдохе произнёс мужчина, потирая переносицу. Ему казалось это решение вполне очевидным.   Ли не мог не согласится. Хоть это всего третий этаж, но только осознание того, что эта лестница может просто не удержать его, или он соскользнёт с неё, или его снесёт этот отвратительный ветер, который быстро набирал скорость — могло произойти всё, что угодно, включая падение метеорита. Наличие примерно двадцати метров по его меркам над землёй его тоже волновало, а если Джу полетит вниз, то его физически неподготовленное тело размажет, смерть будет мучительной.  Он совсем не доверительно пялился на эту несчастную лестницу.  — Давай поскорее. Противно на твои дрожащие сучки смотреть, — стуча зубами рычит Ку, натягивая капюшон. — Я сейчас, ладно? Не создавай напряжённую ситуацию, — Джуён выставляет ладони вперёд и съёживается от давления. Он сам пока не понял от какого именно.  Лохматый подошёл ближе к пожарной лестнице, ветер дул в уши. Она находилась поодаль самого балкона, а, значит, для того, чтобы забраться на неё, необходимо было перелезть за перила самого балкона. Одна только мысль о подобном морозила кровь и кончики пальцев, от чего они становились бордово-синими. Эта затея была похожа больше на безумную, нежели на единственный путь отступления.  Джуён оглянулся и встретился с грозным прищуром Гониля и его привычной позой: на груди руки крестом, что означало буквально: «Ещё полминуты, и ты полетишь вниз». Джу тяжело сглотнул. Страх тут же поступил в ноги и руки, заставляя немощно содрогаться. Деваться некуда. Он подходит к обочине и жалко пытается дотянуться рукой до прута, хотя знает, что даже будь он чуть выше, ни за что бы не дотянулся. Попытки прекратились. Их сменяют действия: Ли облокачивается об обочину балкона, едва не соскользнув, и перекидывает ноги за его пределы.  Почему-то он думал, что третий этаж не так высоко.  От страха заболел живот, всё тело будто скручивает. Он на мгновение закрывает глаза, но тут же из распахивает — ветер вот-вот снесёт его обратно. Джуён в очередной раз тянется вперёд и крепко хватается за один из железных прутьев. Парень едва не готов запрыгать от радости маленькой победы.  Дальше всё было в разы легче: не торопясь и не спеша студент спускался по пожарной лестнице, переставляя ноги одну за другой. Гониль следом, но спуск удался ему сильно быстрее.  Когда земля уверенно ощущается под ногами, Ли замечает на траве под их окном обглоданные кости. Они почти не были похожи на человеческие, так как в раздробленной куче желтоватого хвороста не разобрать людской образ. Единственные, что отсылает на человека — череп с редкой кожей и остатками волос на макушке. Джуён тут же отвернулся и быстрыми шагами направился к калитке. Язык встал поперёк горла, так и норовя выйти из ротовой полости вместе с содержимым желудка. Хотя, чему там выходить, кроме соляной кислоты.  Когда оба покидают небольшой дворик дома, Джу снова оглядывается. Невооружённым взглядом замечает знакомую, до жжения в печени, родную фигуру в окне. Джисок опирается ладонью о стекло и с грустью провожает глазами друга, как-то странно щуря свои большие глаза. Они хоть и полны прозрачной печалью и скорой тоской, но они чуть ли не кричат: «ты об этом пожалеешь».  Джуён быстро отвернулся. Сердце легонько кольнуло, но он уже не мог просто так вернуться назад. Он уверен, что хоть он останется с другом или пойдёт с Гонилем в непонятном направлении, всё завершиться одним и тем же — смертью. Но его это едва ли беспокоило, так как в целом это слово и его значение не вызывало у студента ни тревоги, ни, тем более, страха. Смерть ожидает всех.  Ли вновь врезается в застывшего на месте Гониля, не заметив его, пока витал в облаках собственных мыслей и размышлений. Ку, словно статуя, пялился наверх, уставился на небо странно удивлёнными глазами, которые студенту не удавалось видеть прежде. Он тоже поднял глаза на окутывающий их купол и понял, почему старший так шокирован.  Кроваво-красное солнце, которого не должно быть сейчас в ночное время. И небо — оно тоже кроваво-красное. Весь купол будто залился одним ужасным, отвратительным оттенком.  Но Джуёну нравилось, определённо нравилось.  Чего не скажешь о Ку. Его единственный глаз ещё был полон этим красным ужасом. Он хватает Ли за руку и мчит вперёд по разбитой цементной дороге, спотыкаясь о развалины и упавшие фонарные столбы, едва волочит по земле другого, насколько быстро он бежал.  Хотя, даже не знает, куда бежит. По слабой интуиции, которой он никогда и ни за что не поверит. Не оглядывается, не оборачивается и не смотрит по сторонам бесцельно бежит прямо. Земля под ногами через протёртую обувь обжигает ступни, насколько та зверино нагрелась, но не от кровавого солнца и его ленточных лучей, а изнутри, будто где-то под ней покоилось что-то страшное, чудовищное и губительное. Будто оно желало выбраться из-под корки, выползти на свет и совершить месть, месть за увековеченное заточение.  Ноги принесли Гониля к многоэтажному дому. Он не отличался абсолютно ничем от остальных таких же домов, кроме единственного неприятного факта. Это был дом любовника его жены, О Сынмина. Ку не был в курсе, каким образом, ветром, путями его занесло именно сюда, а главное — он и понятия не имел, где и в каком доме живёт ненавистник, но он почему-то был точно уверен, что это именно здесь.  Железная парадная дверь висела на последнем своём издыхании — на ржавых сломанных петлях. Только Гониль хотел открыть её шире, как она с грохотом повалилась на землю, срывая за собой петли.  — Мне не нравится это место, — с тревогой произнёс Ли, пятясь назад и пытаясь выбраться из мёртвой хватки Ку, — Почему именно сюда? Вокруг же полно других домов.  — Замолчи.  Они прошли внутрь. Подъезд и лестница наверх(лифт не рассматривается) были ещё в рабочем состоянии в отличии от тех же вещей в доме, где долгое время жил Гониль. Из всех четырнадцати возможных этажей жильцы поднялись на последний, а на вопросы Джуёна, почему и по какой причине, мужчина отмалчивался. Лестница вилась сама по себе, вокруг них, хоть и была самой обыкновенной восходящей она длилась бесконечно вверх, почти до кроваво-красного неба.  Когда ветвистый путь подошёл к концу, Ку без колебаний отправился к дальней квартире по той же интуиции. Дверь открылась легко, она с трескающимся скрипом разинула рот, обнажая заброшенную глотку. Света, за исключением неестественного наружного, не было. Он невесомо, незаметно падал на поверхности: на пол, мебель.  И груду бордовых костей, похожую на конус потухшего костра.  Гониль различал их. Одни тонкие, изящные и нежные, принадлежали его жене, другие — хрупкие, детские. Косточки сплетались друг в друга, слово их владельцы — невинные души — хватались и вжимались всеми последними силами. Они погибли для него ещё давно, но осознать, прочувствовать потерю в полной мере сумел только сейчас, когда вживую наблюдает за их разложением. Из всего скелета Ку отделяет лишь берцовые кости, верхний пояс, пясть, ступни, несколько обглоданных пальцев рук и тонкие рёбра, но не все двенадцать пар, меньше.  Горло больно и колко скрючило. Челюсть задрожала в недомогании и нехватке чистого воздуха. Соль защипала ноздри. Зрелище настолько жалкое, отвратительное и невыносимое, что смотреть тошно, но Гониль продолжает внимать этой хромой картине, пока пальцы содрогаются. Вот уже защипало ресницы и веки; не глаза. Он сует себе грязный от пыли палец в глаз, плевав на всё, не позволяет выпустить проедающую его насквозь горечь, сожаление и прилипшую вину.  Когда ему удалось затолкать чувства обратно под глазное яблоко, Джуён куда-то снова исчез, растворился в новой квартире. Ку времени терять не стал: он собрал бордовые кости в одну кучу на ковре, свернул этот же ковёр в комок, открыл продувавшее окно и, используя остаток сил, выбрасывает комок с четырнадцатого этажа. Глядит, как свёрнутый ковёр летит вниз всё быстрее и быстрее, пока не настигает твёрдой поверхности. Комок расправляется, а кости разбрасываются в разные стороны. Уж лучше их похоронит чёрная земля, нежели они будут тухнуть здесь, с ним.  Гониль отходит от окна, взгляду моментально попадется тёмное пятно посреди комнаты — это мокрый след, который оставили обглоданные скелеты. Оно занимает почти всю площадь, на которой пару секунд назад лежал старый вонючий ковёр.  Ку берёт из ванной деревянную швабру и тряпку. Воды в доме не оказалось, поэтому он обматывает швабру этой сухой тряпкой и монотонно размазывает пятно по неровному взбухшему полу. Большая часть жижи впиталось в ткань, а остальная растеклась по ещё большей площади. Мужчина безнадёжно бросает швабру на сырой пол и только сейчас понимает, что походной сумки с едой, которую он скинул у двери, нет.  Как ни странно, Гониль находит у кухни сумку вместе с Джуёном, склонившийся над ней. Он копошился спиной к нему и с мученным стоном запихивал в себя еду, будто кто-то собирался вот-вот отнять её у студента прямо изо рта. Мужчина, лицезрев столь противное зрелище, грубо разворачивает Ли за плечо к себе и собирается на самом деле отобрать у него еду, так как она им на двоих, как тут же замирает.  Изо рта торчала не найденная им еда, а толстая крыса. Парень умудрился запихнуть себе в глотку крысу, расцарапывая ей кожу зубами, пока торчат только задние лапы и хвост.  Гониль с ужасом и непоколебимой злобой вырывает грызуна из пасти Джуёна за задние лапы и швыряет о стену. Вся в слюне и ранах на спине она испускает последний вздох и безжизненно валится на пол со звуком «плюх».  — Ты с ума сошёл, придурок?! — орёт что есть мочи Ку и с размаха даёт Ли пощёчину, что на её месте тут же появляется насыщенный красный след. Он трясёт его за плечи, пытается привести в чувство.  — Они съела то, что ты принёс. Я не мог просто так её отпустить, — едва смыкая рот отвечает Ли, будто в полудрёме.  — И поэтому ты решил сожрать её? Ты башкой хоть немного думаешь? От тебя и от твоей… от всего тебя у меня одни проблемы! — Не только от меня у тебя проблемы. От всех нас у тебя, получается, проблемы. И только ты, мученик, один со всеми нами справляешься, — пусто и сухо произносит Джу, пялясь куда-то через стены.  Гониль в ярости и не может этого скрыть, даже задней мыслей не подумает. Он срывает голос и разрывает себе ротовую полость. Он не помнит не единого случая в сознательном возрасте, когда бы он так громко кричал,  — Да, ты безусловно прав! Вы все, каждый из вас у меня уже вот тут сидит! — он бьёт себе по кадыку ребром ладони, всматриваясь бешенными зрачками ему в нутро, и прожигает, — Но я, в отличии от тебя, не угробил своего дружка в неудержимом порыве гнева! Джуён поднял глаза на старшего в недопонимании, они застыли в немом вопросе. Вена на шее Ку набухла, пропуская кровь с бешеной скоростью по остальным веткам.  — А чего ты так на меня вылупился? Разве ты мне помнишь, что в тот день, когда вы поссорились, ты скинул его тогда с окна, не рассчитав силы? Представляешь, он никуда не исчез, и я блять видел это! А если бы хоть заикнулся об этом, меня бы посчитали сумасшедшим, понимаешь? — Ты несёшь какой-то бред, старый, — через тихий смех отвечает Джуён, оттягивая отросшие волосы вниз.  — Нет, — низко тянет Гониль, вскидывая брови, — Самое бредовое из всего того, что ты сотворил — настолько сильно уверить себя в том, что Гаон погиб не по твоей вине, что начать верить в свою же ложь! Джуён вновь куда-то пропал, точно призрак.  Испарился, бесшумно исчез или слился со стенами. 

Всё так спонтанно, да?

Гониль сильно грустить не стал, а открыл старую бутылку виски, собирающая пыль на верхней полке деревянного большого шкафа. 

***

Гониль очнулся в странном месте, где время и пространство казались размытыми. Вокруг не было ничего, кроме бесконечной железной дороги, уходящей в серую даль, и шума моря. В воздухе витал легкий запах ржавчины и чего-то неуловимо знакомого. Светло-серое небо нависало над ним, лишенное солнца и облаков. В этом пространстве не было ни людей, ни звуков, кроме гудка поезда, который время от времени раздавался издалека.  Он без понятия, как сюда попал, что это за место, но ощущение безвременья и неопределенности заворачивало его в толстое одеяло с головой. Ку шагал вдоль рельсов, пока его шаги эхом раздавались по атмосфере. Каждый звук казался ему чужим, инородным, будто он нарушал покой этого странного пространства. Мысли путались, словно тени, ускользающие от света. Каждый шаг казался ему всё более тяжелым, как будто он тянул за собой невидимый груз, от которого натёр плечи.  Он вспомнил, как в детстве мечтал о путешествиях, о том, как будет исследовать мир, но теперь этот мир казался ему недостижимым. Он был заперт в этом странном пространстве, где не было ни начала, ни конца. Здесь, по сути, в целом почти ничего не было.  Но это по-своему успокаивало его. Лёгкий шум моря у рельс, прохладный попутный ветер, дующий в лицо и расслабляя его, мягкая земля с песком под подошвой, морозный нос и кончики пальцев.  Тишина и покой.  Вдруг вдалеке показался поезд. Он мчался с невероятной скоростью, оставляя за собой лишь размытый образ. Гудок раздался снова, и на мгновение Гониль почувствовал, как его сердце забилось быстрее. Он хотел остановить поезд, спросить, куда он едет, но вместо этого лишь смотрел, как он исчезает в сером горизонте. Поезд снова пронесся мимо, и на этот раз он заметил, что в окнах мелькали силуэты. Лица, полные эмоций, радости и печали, но они были неразличимы, единоличны. Он почувствовал, что эти люди могли бы рассказать ему о том, что происходит, но расстояние между ними было слишком велико. Он кричал составу вслед, даже сделал пару шагов в его сторону, но его голос растворился в эхо, не достигнув ушей тех, кто, возможно, мог бы понять его.  Отчаяние охватывает, словно холодный ветер. Вокруг него царила безмолвная пустота, и он вновь обратил взгляд на рельсы, которые вели в бесконечность. А куда ведёт его дорога? В ту же безмолвную пустоту и бесконечность? Светло-серое небо над Ку продолжало давить, и он ощутил, как его мысли начинают распадаться на части. Он пытался собрать их воедино, но они ускользали, как тот песок под ногами сквозь пальцы. Всё это смешивалось в калейдоскопе воспоминаний.  Он вспомнил, как однажды, сидя на краю железной дороги, он мечтал о том, чтобы покинуть родной город, скудный мир, и отправиться в далекие страны. Представлял себе, как будет стоять на вершине горы, вдыхая свежий воздух, или гулять по улицам незнакомого города, где каждый уголок полон загадок и историй. Но сейчас, в этом бескрайнем сером пространстве, его мечты казались лишь призраками, затерянными в тумане и на светло-сером куполе.  Ненавистная железная дорога у моря действительно тянется бесконечно далеко, ему не добраться ни до одной станции, если таковы имеются.  Он по-честному пытался вспомнить, что же заставляло его просыпаться по утрам, что давало силы двигаться вперед. Но все, что оставалось, — это пустота и страх.  Страх остаться навсегда в этом месте.  Ку отвлекает от размышлений взявшаяся из неоткуда красный дорожный знак с плохо пропечатанной надписью. Табличка была старой и ржавой, поэтому прочитать её содержание было весьма трудно. Он переходит на другую сторону рельс ближе к знаку. Когда контур иероглифов стал чётче, мужчина сумел прочитать надпись:  «Не оставляйте детей без присмотра!»

***

Джуён размыкает липкие от дрёмы веки. Яркость и насыщенность изображения будто бы выкрутили на максимум. Голые лампочки слепили в лицо, заставляя слепо жмуриться, и сжигали сетчатку. Он проснулся посреди ванной комнаты на холодном кафеле, а когда пытался подняться, стукнулся головой о край ванны с характерным звуком. Студент громко ругается и трёт макушку, где, наверняка, останется шишак.  Футболка прилипала к телу. Только сейчас Ли осознал насколько его морозит, едва не бросает в дрожь. На уголке губ до подбородка высохшая дорожка слюны, как после крепкого сна. Ему было без труда уснуть где-нибудь на голом цементе, на полу, хоть на земле — бывалый уже сто раз. Во времена непросыхающей пьянки отца для него было нормальной практика «кто быстрее уснёт за порогом дома». В квартире наедине с зеленоватым пьяным отцом оставаться было опасно. Как минимум, шрамы у брови и виска точно подтвердят слова Джуёна.  Он почти не помнит ничего из того, что было вчера.  Единственное, что наводит хоть на какую-нибудь цепочку событий — это явно не знакомая ему обстановка. Ванна гораздо больше той, что стояла дома у Гониля, раковина другая, не такая белая, зеркало не такой формы, хоть и такое же грязное.  Дом Гониля... Гониль… рюкзак… Вчерашний разговор. И Гониль.  — Ага, я же убил Джисока, хаха, — Джуён поднимается на трясущиеся ноги, опираясь о раковину, но тут же валится обратно на кафель. С ресниц содрали занавески, не позволяющие чётко и ясно глядеть на мир — одна муть и туман. Зрачки как-то бешено сужаются, как и сердце с артериями, пока кровь сворачивается на месте, образуя внутри пробки.  — Я… что?  С его будто бы действительно сняли стеклянный купол. Время остановилось. Нет ничего кроме чистого осознания и хрупкой корки рассудка. Кислый воздух стал давить на лёгкие и грудь, стены стремительно сужались конусообразно. Он находится в абсолютно не знакомой ему квартире, в чужом окружении. Вентиляционный люк слишком шумно гудит, трубы громко поют и стонут, бьют по ушам.  И этот запах. Мертвечиной несло ото всюду, куда только не сунь нос.  Перед глазами всё вскружило, понеслось в дикий танец. Джуён никогда не умел танцевать, тем более с реальностью.  — Я скинул Джисока… с окна. Толкнул его, а он… — не успевает он договорить, как содержимое желудка вываливается на кафель. Что-то смешанное с отвратительно-жёлтым и уже ненавистном красном. В куче рвоты Ли разглядывает крысиный хвост, пустую пачку от снеков и погрызенные пальцы друга, следом и другие части от его ампутированной руки.  Вновь ударивший в виски приступ тошноты вызывает новую волну рвоты. Теперь на полу уже его пищевод.  Джуён испуганно пятится назад, скрипя челюстью и не силах что-либо сказать, насколько крепко вцепился в него страх. Он знает, что пищевод просто так выйти не может, но тогда бы он сейчас не пялился на него.  Он неуклюже выбегает пулей из ванной, спотыкается о каждую досточку пола; куда-нибудь, но подальше от этого злощадного места и выброса человеческого ужаса. Ли настигает небольшой комнатки с оборванными обоями, на которых веселились и прыгали разные мультяшные герои. Он старался отвлечься на них, забыть обо всём и вновь напялить на себя тот стеклянный купол, который, к великому его сожалению, разбился.  Он остался один. Ни Хёнжуна, ни Сынмина, ни Чонсу, ни Квакушки.  — Все они сдохли. И всё, что сейчас происходит — оно на самом деле. Весь этот пиздец реален.  Был бы тут Джисок, он точно бы что-нибудь придумал, подбодрил, не стал бы вешать нос. Как наяву, Джуён разглядывает родной образ перед собой, а он говорит: «Всё будет хорошо, Джуён. Мы со всем справимся».  Вот только нет его больше. Никого больше нет, кроме вечно недовольного им Гониля.  Ли подбегает к детскому столику и хватает стакан с канцелярскими принадлежностями. Разворачивает его, вытряхивает всё содержимое, оставляя только ножницы. Руки и пальцы подрагивают, от чего предмет удерживать в них сложно. Он широко раскрывает ножницы в сопровождении треска железа и медленно направляет к своему рту.  — Это тебе за всё, что сказал ему, выродок.  И, когда лезвия врезаются в зубы, он режет тонкие губы. Глубокая рана отпечатывается прямо посередине верхней губы, пока дёсна окрашиваются в ярко-красный, а на языке не появляется металлический привкус. Рот заполняет горячая кровь, а ножницы продолжают суматошно разрывать розовую кожу в мышечную смятку. Куски губы свисают, словно на паутине, с кожи, а лезвия подбираются к нижней. Руки всё так же неистово дрожат, но не от страха — жгучая боль распределялась по всему лицу.  Джуён жмурится и разрезает вторую губу, по неаккуратности задев связки, где обычно находится прокол смайл. Ладони и железные ножки покрывает бордовая тягучесть и невыносимая боль. Он взвывает и немо кричит в агонии, пуская кислотно-солёные слёзы. Он беспощадно кромсает кожу, будто она ему чужая, принадлежит тому, кто виноват во всём. Такую оболочку носить на себе отвратительно, что внутренние органы готовы выпрыгнуть из систем и бежать. Но позволить им он этого не может. Слишком быстро испустит дух.  Когда страдания становятся невыносимыми, а изо рта лились алые водопады, Ли нащупывает в углу комнатки что-то такое же железное. Это оказывается огнетушитель. Он и поможет его потушить. Ли совсем не удаётся сорвать его с петель — не хватает сил. Тогда он сгибает петли под собственным небольшим весом, но этого хватает, чтобы наконец достать несчастный баллон.  Цветной ковёр с городом и дорогой весь в пятнах его крови. Новый цвет ему не шёл, потому как детская невинность не должна сочетаться с таким едким красным железом.  Сил едва хватает, чтобы поднять огнетушитель на уровень подбородка. Выше никак не может, уж слишком подводят предплечья. Джуён как следует размахивается баллоном и выбивает им со всей дури передние зубы. Те не сразу крошатся, только с раза третьего или четвёртого. Металлическая грань не единожды попадала по разорванным губам и дёснам, от чего те опухали, на них оставались фиолетовые синяки. Затем он бьёт по резцам, кроша и их. Клыки ни в какую не поддавались и лишь вызывали больше невыносимости. Ли громко плачет от боли и соли, словно щелочь или кислота попадающая на раны.  Ч ЬКЕ ЧУЦЫПЖ Нижний ряд зубов он уничтожить не успел. Из его испачканных рук вырывают огнетушитель венистые лапы старшего. Он что-то кричит ему в самое ухо — от этого голова гудит лишь только больше — треплет ослабшего Ли за гудки и едва в него не плюётся, насколько он был зол.  Ф ЬПК МКУЧПБ Джуён знал, что сотворил с собой, знал, чем это может закончится. Но лучше изуродовать себя и умереть, чем жить в этом кошмаре. Он пытается стирать быстрые солёные дорожки судорожными пальцами, но только больше размазывает соединительную ткань по щекам.  Я ТКК СКЦЧАБ Это выводит из себя. Ку готов уже схватить его за шею и придушить к чёртовой матери, только пусть он заткнётся, либо они оба будут сожраны монстрами, болтающиеся у них под окнами. Из его оров и слов невпопад ничего нельзя услышать членораздельно, словно старое радио, у которого обломали антенну. Рот его изуродован: губы едва походили хоть на какую-либо часть тела человека, дёсна ужасно кровоточили, а из зубов остались только нижние и эти отвратительные клычки, которые мужчине уже чуть ли не во снах грезятся.  Я ТПК СЦУЧАЮ Джуён в его руках хлюпает расцарапанным носом и будто бы пытается что-то сказать. Он ревёт так отчаянно и громко, срывает голос на хрип, пока слёзы продолжали жалостливо капать на грязный детский коврик. Слова становятся разборчивее и, кажется, он говорит,  — Я так скучаю по нему, Гониль.  Из-за отсутствия губ, Ку едва сумел разобрать слова. Один вой и горький плачь. Но потом они режут слух, словно рекурсия повторяясь из раза в раз в улитке, словно заевшая пластинка. Кажется, он понимает, о ком идёт речь и по кому Джуён так сильно тоскует. Он решает погубить себя, чтобы лишь не думать и не представлять перед собой его.  Так глупо и безрассудно. Гониль отпускает Ли, разжимая футболку из кулаков. Студент грохается вниз, наверняка снова разбив колени. Он продолжает неистово реветь и задыхаться в собственном горе, не скрывая своей убогости и уродства. Сопли, слюни и слёзы смешиваются в адском котле с горячей тягучей кровью, вся эта смесь капает и пачкает ковёр с городом и дорогой, из-за чего рисунок на нём весьма схож с улицей снаружи.  Плачь всё не прекращался, сколько времени ему не давай, ничего его не могло успокоить. Гониль и не пытался. Он лишь внимает этой противной сопливой картине и понимает, что парень всё равно рано и поздно умрёт. Слишком много он потерял крови, а несчастья аптечка Чонсу в его руках точно ничем не поможет, он скорее сделает только хуже.  Но этот страдальческий вой только больше вызывал отвращения и раздражения.  В мозг грезят воспоминания: на мальчика свалился пластиковый стеллаж с игрушками. Он так увлечённо играл, что не заметил за собой мебель с его ростом. Мальчик так же громко плакал и вытирал слёзы о плюшевых медведей. Но когда пришёл недовольный отец, он сам выполз из под завала, закрывая рот ладонью, чтобы не дай бог не всхлипнуть. На вопрос, что произошло, парнишка молча стал собирать игрушки и слабыми ручёнками ставить стеллаж на место.  Но Гониль запутался: это был Мёнгиль или он сам? Почему он вообще сейчас об этом думает? Он делает нерешительные шаги назад, выходит из детской с мыслями, что пора это всё прекратить. Скоро он находит кухню, завешанную паутиной, толстым слоем пыли и ещё чем-то мёртвым. Мужчина лазит по выдвижным ящикам, шкафом и столешницам в поисках того, что всегда прятал не только от жильцов, но и от себя тоже. Когда Ку замирает, держа в руках небольшой кухонный ножик, он из-за стен всё слышит вой и плаксивые крики.  Скоро всё закончится. Гониль возвращается в детскую, наблюдая совсем не изменившуюся картину жалости и громкого горя. На коврике появились новые тёмные лужи алых закатов с просветами такого же алого неба из окна. Ужасно прекрасно и прекрасен ужас, сливающийся с тревогой и болью натёртых плеч. Он подходит ближе к сырой и солёной катастрофе, присаживаясь у её изголовья.  Скоро всё закончится, но он не может этого обещать.  Джуён всё бьётся в судорогах, различных приступах и тяжкой агонии. Увидев красный отблеск неба на ноже в руках старшего, он завопил только громче, размахивая грязными руками. Лицо застыло в выражении тихого, немого испуга. Слизистая вновь намокла. Ему страшно или он хочет умереть в муках? Гониль совершает чудовищный поступок. Он не в ответе за чужие жизни, но, по воле судьбы, вершил уже седьмую. Он кладёт чуть потряхивающую ладонь на лохматую макушку, едва заметно поглаживая. Никогда не простит себе это. Ли, на его удивление, успокаивается и теперь только икает и всхлипывает, в очередной раз стараясь что-то произнести.  Он не уверен, что это закончится.  — Джуён, закрой глаза, — Ку приставил лезвие к потной артерии, пока с него самого уже седьмой пот сходит.  И Ли закрыл. По-честному закрыл, хоть всё так же боялся до чёртиков. Они оба боятся, но никогда этого не признают.  Его последний выдох приходится на вскрытую тощую шею, обвитую ветками-венами. Кровь теперь повсюду и Гониль не сумеет вычистить её полностью. Со своих рук так точно.  Он с тяжестью отпустил Джуёна, как и просил его Чонсу. Его мучения наконец прекратились.  — Обещай, что вы помиритесь. Хотя бы там. 

***

« Если ты откроешь эту дверь, ты не сможешь контролировать то, что в неё войдёт » — Ганнибал Лектор Истина — это тонкая грань между отрицанием ужасного и полном его признанием. Он похоронил Джуёна под домом. Могильная яма получилась в этот раз не такой глубокой, как у Сынмина с Хёнджуном. Ему попусту не хватило времени, чудовища шастали повсюду, а оставаться незамеченным было весьма трудной задачей. По возвращению в квартиру, мокрый кашель спустя столько времени решил вновь побеспокоить его. Благо, оставленная аптечка хоть как-то спасала от болезненных приступов.  Так непривычно тихо. Кажется, что даже само одиночество покинуло его. Мир окрасился лишь в два цвета: в красноту неба и светила, в зеленцу плесени и кожи.  На ладонях сухие железные отпечатки, источающие не самый приятный запах. Будто он убил его намеренно, а не чтобы упокоить. В доме давно не подают воду, что для него ясно, а значит нужно терпеть такую антисанитарию. Гониль не был таким уж брезгливым, как Од, но факт того, что здесь погибло как минимум три человека, остаётся фактом.  А ещё ужасно хотелось есть. Идти куда-то было опасно и слишком рисково. А с Гаоном было бы по-другому, хоть он и врун последний, но был толковым малым — в оружии разбирается, смекалистый и проворный, умел драться. Нет, Ку тоже умел, но не был в этом так хорош.  Соляная кислота внутри всё ещё не давала покоя. И как он может говорить о каком-то гуманном получении пищи, если у него отсутствуют силы даже на то, чтобы подняться на ноги? Он, конечно, может использовать еду из местного холодильника, там наверняка что-нибудь есть, но её внешний вид и цифры под надписью «срок годности» заставляют воротить носом.  Взгляду попалась его походная сумка. Она опустела из-за злосчастного грызуна, которая решила поживиться на их последней возможности не съесть друг друга. Хорошо то, что Гониль теперь один.  Теперь он один.  Ку притаскивает сумку ближе. На дне её лежит тёмный пакет, весь обёрнутый скотчем в несколько слоёв, чтобы уж точно никто не догадался, что там может лежать. Он разрывает пакет зубами спустя какое-то время и видит проглядывающую сквозь полиэтилен ампутированное предплечье. Крыса не стала бы прогрызать скотч ради человеческой конечности.  А Гониль станет. Иначе утро для него так и не наступит и он сожрёт сам себя по кусочкам. Он слишком устал, чтобы сопротивляться.  — Боже, надеюсь, ты простишь меня за это. Он достаёт пропитанную собственными выделениями руку скоропостижно погибшего жильца, вертит и осматривает. Недавно использованный кухонный нож соскабливает мягкую кожу с конечности, оголяя подкожный слой, чёрные полосы сосудов и посиневшие мышцы. От вони выворачивает на изнанку, но видно, что ампутированная рука ещё годна для употребления.  Гониль мог бы её приготовить на лучах сжигающего всё солнца, но тогда в животе появятся дыры.  Первый укус удаётся только передними зубами на пробу. Ку когда-то пробовал сырые морепродукты и тартар, но это мясо было сильно жёстче и напоминало смешение говядины с телятиной. Противно, сыро и несъедобно поначалу. Губы пачкаются в густой жидкости, стекающая с подбородка на штаны и пол. На зубах плоть ощущается непривычно, но хоть сколько-то насыщает.  Если не обращать внимания на то, что это человечина, кажется, он входит во вкус.  Мясо во рту не кажется таким отвратительным. Гониль предполагал, что вся эта ситуация может закончится условным каннибализмом, но никак не мог вообразить себя на месте эдакого хищника. Уж очень сомнительно у него возникало это в голове.  Пища едва не тает во рту, возвращая силы изнеможенному человеку. Случайно прокусывать кровеносные сосуды — то, что Гониль уже не замечает; они лопаются, словно желейные шарики. Если он обманет сам себя в своём же грехе, то и проблем не будет. Это просто еда, причина, по которой он ещё жив и способен на передвижения по погибшему миру. Мышцы размягчаются на языке, расслаиваются меж зубов тёмным соком, напоминают обкусанную на губах кожу, походят в глотку по пищеводу в желудок. Мужчина достигает тонкой кости, у локтя обвиты сухожилия… О чём только он думает? Гониль с ужасом в глазах отбрасывает предплечье с торчащей голой костью, да так, что она прилетает в стену и красит её бордовым. Стальное осознание того, что он позволил себе, закатывает глаз назад к самому дну. Он запихивает два окровавленных пальца в рот и пытается вызвать рвоту, но ничего не выходит. Холодный пот прошёлся по вискам и шее.  Он монстр. Не хуже тех чудовищ, какие ошиваются у него под окнами.  Но животный голод берёт над ним верх. Гониль поднял с пола конечность и сделал ещё пару укусов в районе плечелучевой мышцы, вкушая прозрачную горькую сладость. Кровь уже не так обильно брызгает на одежду, лишь лениво стекает по его руке. Он старается отрицать всяческую аморальщину и списать всё на голодовку, готов до конца своих дней каждое утро, каждый день и каждый вечер у алтаря извиняться за преступление.  Но собственные клыки замыкают ему челюсть.  Истина — это тонкая грань между отрицанием ужасного и полном его признанием. 

***

Я перестал видеть разницу между сновидениями, периодическими глюками и реальностью. Знал бы, что всё закончится именно так, то прикончил себя в тот же день, когда в телевизоре прозвучало первое оповещение о надвигающейся катастрофе. Нисколько не стыдно говорить о том, что люди превратились в настоящих зверюг и бешеных псов. Не стыдно, потому что я видел их и сам таковым являюсь.  Кажется, у меня хроническая бессонница, спать ни днём, ни ночью не могу, хоть дубинкой по голове стучи. После смерти Джуёна они начали мне снится, может, поэтому я так плохо засыпаю. Причём в первые дни они являлись по очереди, затем только половина их тел. Видеть кого-то насквозь в буквальном смысле было отвратительно, из-за этого я начал вскакивать с кровати чаще.  Я не знаю и даже понятия не имею, почему ещё не умер, ведь столько раз нарочно пытался. Почему люди, которые меня окружают, уходят, а я должен смотреть и мириться с этим?  Последние несколько дней было тихо. Тихо настолько, что я был в точности уверен, что моя душа отделилась от тела, если у меня она взаправду есть. Хотя, после того, что я сделал с моей семьёй, с ними, с собой в конце концов не думаю, что у меня есть что-то внутри.  Сегодня было по-другому: застилающая всё тишина сменилась на обыденный рёв чудовищ. Но их было намного больше, чем я видел раньше, словно они находят мясо по особым радарам, а я остался у них последний. Или по запаху тухлой плоти. Они бились о стены и двери овальными головами, заверив себя, что таким образом сумеют пробить ход ко мне. А у меня не было ни оружия, ни еды — ничего, что могло бы меня спасти или хоть как-то уберечь.  Я всё равно один. Ничего им не сделаю и просто сдамся. Это мой конец, значит, время расплачиваться за грехи.  Очертания предметов, мебели и стен расплываются, тают от жары. Всё, что казалось мне осязаемым, становится нереальным и превращается в муляж, похожий на тот, что видел Буратино. Котел с бурлящей похлёбкой оказался лишь куском старого жухлого холста, когда он сунул в него свой любопытный нос, а затем его едва не сгрызла огромная крыса.  Ненавижу крыс.  Знал бы деревянный мальчик изначально о том, что за тем холстом скрывается подземный город, полный сокровищ, и будь он здравомыслящем, он бы без особых раздумий продал его и отдал деньги Карло, чтобы начать уже нормально жить, получить образование и не жаловаться на отсутствие еды. Такой конец более правдоподобный, без всяких выдумок и слепых полётов в облаках.  В какой-то момент я почувствовал, что мне действительно стало не по себе. Крики снаружи резали уши, едва перепонки не лопались, но я продолжал настойчиво ждать своего исхода. Бежать мне некуда, а если и побегу, их это только позабавит. Шума было излишне много, я почти не различал эту солянку из различных звуков, голова начала неистово болеть. Может потому, что я уже несколько дней подряд не принимаю те таблетки, которые мне прописал Чонсу. Он тоже мне снился и просил, не губить себя. Но его тоже больше нет.  Он больше не появлялся, когда я довольно грубо сказал: «Не снись мне».  И Чонсу больше не приходил. Тогда я впервые в полной мере ощутил давящее чувство вины.  Вот я уже хотел заткнуть уши, не вынося всей этой какофонии, как я услышал стук в дверь. Готов поклясться, что я ещё не настолько сошёл с ума, чтобы мне казались такие дурацкие вещи. Сначала я сопротивлялся чешущемуся желанию и интересу, но почти в ту же минуту забылся. Если и умру, то очень даже не против потерять и второй глаз тоже. В мире иногда легче быть слепым, нежели глухим или немым.  Самое неприятное оказалось то, что глазок был сильно замалёван толстым слоем пыли с двух сторон, поэтому я ничего не мог придумать лучше, чем медленно приоткрыть входную дверь. Тупая затея, но для меня, как покойника, это не имело значения. Когда проём был примерно сантиметров восемь-десять, я услышал знакомый голос, — Ты случайно не один дома? Дверь широко распахнулась и, как мне показалось, я моментально побелел. Передо мной стоял человек невысокого роста, пучеглазый, в изношенном ярко-жёлтом костюме с оторванным предплечьем. Он смотрел на меня этими гигантскими глазами со всей немой злостью и ненавистью, которую мог передать только взглядом и пустым выражением лица. Мертвец не шевелился, даже шагу не сделал, но подсознание думало, что он вживался в мой мозг.  Это дурдом, не иначе. Потом я мало, что помню. Вся картинка смешалась в тугой жгут и порола меня по спине до кровавых отметин. Она разгрызала меня. Потом было много лиц и голых тощих конечностей. По-моему, я умирал. Галлюцинации и мешок сожалений вместо моей головы сыграли со мной злую шутку, смешивая этот слепок в знакомые образы. Сначала это мелкий самовлюблённый врун…  Нет. Не так я должен говорить о них после того, что мы вместе пережили.  Первый среди шторма показался Джисок, разбитый об асфальт и разорванный зубами чудищ. Он слабо перевалился с ноги на ногу, хромая, словно дряхлый старик, но лицо было всё такое же подростковое, светлое. Даже сквозь пыль я видел его глаза, полные стыда и сожаления. Я знаю, что ты не хотел так поступать, у тебя были веские причины, мы не виним тебя. И я отпустил его.  Ураган значительно усилился и едва не сносил меня с ног, когда я разглядел Хёнджуна со вспоротым животом. Только его скрюченное болезненное тело говорило о нескончаемых муках. Будто бы слепой, склонялся и неуверенно шатался на месте, боясь ступить лишнего шага. Он что-то кричал мне, но из-за шума едва мог его услышать. Тогда я, каким-то образом, смог дотянуться до него. Ты не виноват и ты никогда не доставлял нам неудобств. Ты важен и ценен, даже если сам так не считаешь.  Эти слова не произносились ртом. Они передавались во взглядах и жестах, будто мы тонем в морской пучине.  Стоять ровно уже невозможно, похоже, я в самом деле опускаюсь на океанское дно. Тут я замечаю тревожно вглядывающегося Джуёна, который запутался в собственных волосах, а когда он заметил меня, то стыдливо отвернулся. Его убогое разбитое на части лицо хоть и вызвало у меня секундное отвращение, но это не помешало мне отпустить его уже во второй раз, как полагается. Я прошу прощения, что считал тебя глупым и совсем не смыслящем не в чём ребёнком, за то, что видел в тебе своего сына и, тем самым, так отыгрывался на тебе, пытаясь топить собственное отцовское горе. Надеюсь, что ты снова встретил Джисока.  Следующий, кого я заметил, оказался для меня не самой приятной личностью. Сынмин, так же как и Джисок вначале, прожигал меня злобой и презрительным взглядом. Его фарфоровая белоснежная кожа теперь походила на сморщенный блин из одной известной русской пословицы, а ожоги зудили ото всюду, что я мог ощутить этот зуд на расстоянии. Не буду врать, я не смогу простить тебя за то, что ты сделал, но и тратить на тебя свои нервы я тоже не собираюсь. Ты сто тысяч раз был прав и насчёт меня, и насчёт остальных, но это тебе лучше не сделало. Последнее: хочу извиниться, что я не пошёл с тобой искать Хёнджуна. Я знал, как он был тебе дорог, как был дорог нам всем, но я слишком сильно боялся потерять всё.  Когда Сынмин исчез лучше мне не стало. Я помнил, что из них всех остался ещё один не менее важный человек. Но так было страшно произносить его имя вслух.  Непривычно опущенные плечи Чонсу я увидел не сразу, только тогда, когда серая метель чуть рассеялась. Он стоял ко мне полубоком, смотрел в никуда и сливался с пространством и временем, медленно существовал и сыпался, как песчинки в песочных часах. Ты так внезапно появился в моей жизни и так же быстро из неё исчез. Твои глаза полны морской грустью, щёки блестят и отбрасывают прозрачные блики. Я столького тебе не успел сказать, не успел поблагодарить за бесценную помощью и поддержку. Ты оставался рядом, каким бы говном я не был. Только потом я понял, что наблюдая за тобой и за тем, как ты со всем сердцем стараешься помочь каждому нуждающемуся я чувствовал, что у меня больше ничего не болит.  Только потом я понял, что скучаю. И наверняка Джуён меня здесь поймёт.  Периодически я вспоминаю твои крупные ладони с ожогами от препаратов, которых ты ужасно стеснялся. Многим они не нравились, страшились, а для меня они обозначали слово «безопасность». Да, я с уверенностью могу сказать, что весь твой образ, схожий с медведем, сошедший со страниц басен и сказок про Айболита, был для меня нечто большим, чем лекарство от горя.  А твои рассказы о солнечных детях? Как ты переживал за них, когда покинул опустевшую больницу? А я ведь нашёл их незамысловатые рисунке у тебя в аптечке, ещё полезные леденцы, которые ты втайне давал Хёнджуну, Джуёну и Джисоку. Детское занятие, но им нравилось. А как ты однажды вылечил раны ребят, которая оставила та дылда, вломившаяся к нам в дом? Как без необходимого опыта провёл операцию? И всей моей жизни не хватит, чтобы отблагодарить тебя, Чонсу.  Но я так и не понял, как ты мог ощущать по отношению ко мне что-то тёплое, если я воспользовался тобой и твоим телом, чтобы мне, якобы, стало легче? К сожалению, каким бы замечательным человеком ты не был, твоё сентиментальное хрупкое сердце тебя убьёт.  Я вижу, как ты вновь льёшь слёзы и тянешь руки сквозь нарастающую вьюгу. И снова ты со своей жалостью. Так отчаянно пытаешься забрать меня с собой, будто это исправит мою животную натуру. Туда, куда ты меня зовёшь, мне нет места и ты это прекрасно осознаёшь, но ни за что и никогда не примешь. Расстояние между нами увеличивается, а ты всё ещё тянешься и пробираешься между туманом ко мне, пока я иду в противоположную сторону. Хочешь докричаться, но в этом пространстве не распространяется звук… — Стой! — я оборачиваюсь на его голос, но потом опускаю глаза и продолжаю идти в бескрайнюю тьму, к самому её обрыву. Теперь я совсем ничего не слышу, кроме колеблющейся солёной воды. Меня больше не беспокоят материальные вещи. Я всего лишь пузыри воздуха в морской воде.  Тёплая крупная ладонь хватает меня за руку, не давая погрузится на дно, и пытается вытащить из воды, но течение тянет меня больше. Я стараюсь вырвать руку и у меня это даже почти получилось, я вновь стал погружаться, но ощущение тепла на коже не исчезло. Чонсу опускался со мной во тьму, захлёбываясь солёной водой, но всё равно крепко держал меня за руку, кривясь от нехватки воздуха. А я толком ничего не успел сделать, кроме как тоже взять его за руку.  Всё меркнет. Та вселенская бесконечность, которой я так отчаянно пытался овладеть, погружает в бездонную яму.  И я начал считать секунды.  Самое ужасное случилось потом.  Я проснулся в поту и ярком свете. Отвыкший от солнечных лучей, я угрюмо поморщился и протёр глаза. Было настолько светло, что я сначала не заметил ясного голубого неба за окном. Я вскочил с кровати и встретился со свежим воздухом августа, слегка покачивающий шторы. Я дышал полной грудью. Лучи мягко ложились на веки, незаправленное одеяло и пол, делали блики солнечных зайчиков, отскакивающие ото всюду на стены.  За стеклом я узнаю свой двор, соседние дома и парковку, а когда оборачиваюсь назад, вижу свою комнату. Люстра на месте, стены не отклеиваются, ружьё в стеллаже, пол залачен.  Неужели это был всего лишь кошмар? Их всех нет. Никогда не существовало. Есть острое чувство чего-то упущенного. Все эти месяцы(или несколько часов) выброшены прочь без возможности вернуть назад, вспомнить хоть частицу. Я в очередной раз так просто потерял всё, что хоть каплю казалось мне родным. Неужели так будет происходить всегда кого бы я не полюбил? Поэтому они так сильно были похожи на тех людей, которых я когда-то встречал, поэтому мы к концу нашего пути так сильно не ладили, потому что этого я захотел? Поэтому иногда я чуть ли не предугадывал слова и действия жильцов и других людей. Я знал, что все они умрут и не противился этому.  Хотя, я мог и сам догадаться: в реальной жизни я бы даже не подумал о том, чтобы впустить незнакомого человека к себе в квартиру, а их, почему-то, пускал. Монстров в реальном мире не существует, а значит какого-либо апокалипсиса точно произойти не может. Это бы так до глупости банально, но я верил своей же затуманенной голове.  И что теперь? Что со мной будет дальше? Гудок поезда, взявшийся из неоткуда, оглушающий, прозвучал из далека, словно вот-вот по-настоящему из стены выедет на большой скорости пассажирский состав. Голова вновь заболела. Надо хотя бы сходить до ванны и умыться.  Я из последних сил подполз до раковины на ватных ногах. Они совсем покинули меня после такого долгого пребывания в лежачем положении. Я открутил кран и начал греть руки в горячей воде, которой мне так не хватало, но только на подсознательном уровне. Кажется, с этого дня я начну ценить каждую бытовую мелочь, будь эта кипяток, газ или электричество. Умываю лицо ото сна и всякой налетевшей пыли, но затем корчусь от боли.  Я поднимаю взгляд на зеркало и вижу только один глаз, вместо второго — тёмная глубокая глазная впадина с сухой кровью на стенках.