В ночь перед казнью

Страх смерти Пикадиля в последнее время совсем перестал преследовать. В чем смысл печься, переживать, если рано или поздно всё равно она вас настигнет, как бы вы её не боялись. Смерть стоит игнорировать. В рамках приличного, конечно, игнорировать смерть стоит естественную, а не отключать совсем инстинкт самосохранения и не кидаться под возницы, просто потому что «я тебя, старуху с косой, игнорирую, значит ты меня за жопу не поймаешь». Какая разница, умрёшь ты через пятнадцать лет или через пятьдесят? Жизнь вряд ли изменится, какой бы она ни была. Длинной или короткой. Диль считал про себя, что жизнь должна быть не длинной, чтобы была естественная смена поколений. Говорят, что когда Пиковые степняки старели, они уходили в бескрайние поля и больше не возвращались. Правда ли это? Бог его знает. Со степняками Диль не общался, ему это не надо. Хотя сам он был не чист кровью, но к степным обычиям отношения не имел. И иметь не хотел. Во сне к нему в ночь пришла матушка, старая сука, которая всю жизнь ему твердила, что он узкоглазый урод. Та самая матушка, которая перед его уездом в столицу решила раскаяться. Как бы не хотелось верить в эти сопли, многолетние обиды дают о себе знать. Как бы не хотелось простить, но простить он не может ее до сих пор. Простить и отпустить оказалось намного тяжелее на практике, чем на теории. Во сне путного она ничего не сказала. Зато Диль успел ее ударить, прежде чем она расстаяла. Ударить той самой рукой, на которой когда-то гноился шрам от драки со священником за честь его младшего брата. Чувство спросонья было неоднозначное. Неприятное. Не заслужила она всё-таки, вспоминая пламенную её речь, сын таки поистине оказался неблагодарный. Всё-таки она его не выкинула на улицу и на том спасибо. Диль откидывает тонкое покрывало, обычно оно не грело, да сейчас под ним даже жарко как-то было, он встаёт, поскрипывая кроватью. Из маленького окошка тихонько светил фонарь. Или луна? Хотя какая луна, редко в Зонтопии видно чистое небо. В общей камере было как-то сыро, противно. С окна поддувало, да особо ничего с этого окна видно не было. Здесь не уж и так плохо, если посудить. В Куроградских, тюрьмах, говорят, намного хуже, намного страшнее и намного жесче. Хотя в Курограде в целом нравы были те ещё, а уж что говорить про Варуленд, который прославился своими ещё более жестокими наказаниями… Самая яркая часть тюрем — туберкулёз. В сырой камере, с большим скоплением людей он чувствует себя здесь хозяином. Эпидемиологические вспышки фиксируются повсеместно. Так им говорили в университете. Диль знал особенно любимые разными болезнями периоды, про которые рассказывал своему младшему брату, чтобы он был аккуратнее. Да и самому запрещалось. Правда, всё равно, как от болезней не бегай, если так надо, то она прицепится. Это всегда лотерея, как бы ты себя не безопасил. В голову полезли дурацкие воспоминания, о том температурном сне, под радио спектакль по какому-то Куроградскому произведению, где очевидно слово «курва» перевели как: «упаси вас Джокер, пан!». О той дурацкой настойке, заделанной его хорошим другом, какого-то мерзотного цвета фелицийской урины, после которой Диль блевал дальше, чем видел. Не то сейчас стоит вспоминать. Не об этом думать. Нормально же общались, вот крутили только что мысли про мать, подумали над феноменом страха смерти худо-бедно, а сейчас что? Куда-то не туда пошло. Сейчас вот только не хватало, Шилд уже настроился на какие-то мысли о высоком, о самоанализе каком-то, да по большому счету… Ну, прожил и прожил. Завтра жизнь его кончится совсем, да, как сказал бы его хороший друг — хуй с ним. Хотя было кое-что чего сейчас хотелось бы. Поговорить последний раз с Альбертом. Извиниться, что ли, а то в последний раз, Диль сильновато вспылил. Стыдно было, стоило бы сдержаться, да дал о себе знать тогдашний недосып, тогдашнее раздражение, ребенок этого не заслужил. Даже если он давно уже не ребенок. Для Диля Альберт до конца жизни будет ребенок, ну, то есть до завтра. Любил он его, конечно, оказывается, что от любви и волнения тоже бывает вспыхиваешь, тоже бывает звучишь грубовато, обижаешь ненамеренно дорого себе человека, а потом сидишь у параши и коришь себя за это. Краем уха, Диль слышит жалобное поскрипывание кровати, тяжёлый вздох, а потом чувствует, как продавливается его собственная с таким же писком. — И чо ты встал? — поворачивает голову Шилд. — Не ты один уснуть не можешь, — отвечает тому Полдрон. Сам он спал чутко, скорее всего просто услышал резкие движения на соседней койке. Их нельзя было не услышать, хотя пацану с газетами как-то удавалось впадать в достаточно глубокий сон, чтобы пружины его не тревожили. — Уснуть то уснул, — вздыхает, — дело не пошло, прервалось. — Да у тебя всегда так. Че-то я всё мысль гоняю. С неделю уже. Как-то по блядски жизнь прожил то в итоге. Вроде всё только налаживаться стало, — Полдрон наклоняется ближе к лицу Диля, настолько, что тот чувствует чужое горячее дыхание, — как бы я не был в жизни запутан, я не хочу умирать, Пикадиль. Диль сдавленно выдыхает. Внезапно кольнуло страхом, тупое давящее чувство, которое до этого успешно подавлялось. Умирать страшно, всем страшно, что косуле, что человеку, который сам настаивал на казни. Диль был не против, если бы казнили исключительно его. Стрелял то он только, остальные увязались. Скорее всего потому, что сам он бы не решился. Даже когда он готовил пистолет, заряжал, пули валились из дрожащих рук. В планах не было убийства, но одна только мысль, что всё пойдёт не так и Зонтик XVI не переживет покушения отчего-то так била под дых. Одно дело, когда человек умирает, потому что организм не выдержал хирургических вмешательств, другое — самолично направлять на него пистолет. — Я че сказать хотел, — говорит наконец Полдрон, после недолгого молчания. — Ну, — кивает, — давай, выкладывай, у нас время пока есть, правда оно, мягко сказать, не резиновое. Снова потянулось молчание. Полдрон сначала кидает взгляд на мирно сопящего ребенка с газетами, у которого единственное слово с шипящими, что он мог произнести — это свое имя. Как же не хотелось бы, чтобы Жака вешали, Джокер его дери, этого малолетнего дебила, которого молили всей шайкой-лейкой остаться за гранью их «общественного резонанса». Полдрон себе не простит, если его повесят. Если королевская семья действительно готова убить ребенка за соучастие, то стоило их всех перестрелять, как собак. Потом всё-таки переводит взгляд на Диля и жалеет об этом разговоре сразу же. Глаза у него такие бездонные, как два колодца, темные-темные, в тусклом освещении они казались совсем черными и так это почему-то Полдрону нравилось. Диль бы похож глазами своими на лошадку, если бы у лошадки они были узенькие. Даже близко не подбирающиеся к цвету зонтопийской синевы они чем-то притягивали. Бездна — это самое лучшее слово для описания. Цвет глубокого ночного неба или той самой-широкой-в-мире реки. У Полдрона глаза скорее напоминали цвет дневной, яркий такой. Вот там была зонтопийская синева. Там была редкая голубая гортензия. — Ну, — кивает Пикадиль. — Перкеле, пасканмарьят — он вскидывает рукой, — хуй с ним. — Да? Последний раз, когда нам удастся поговорить и ты решаешь дать заднюю? — он говорил с тем самым провоцирующе-насмехающимся тоном. — Тебя ебать не должно, — отрезает Полдрон в ответ, отстраняется, упирается локтями в колени, потирая рукой лицо. Диль отчего-то почувствовал укол вины, наверное, впервые в жизни. Наверное, там было что-то важное, что просто так, даже с должной подготовкой не сказать. Возможно, он хотел вслух сказать то, что они оба не могут сказать даже про себя. То самое, что висит в воздухе уже несколько лет. Такие простые слова, такие сложные чувства, которые невозможно принять, в которых невозможно признаться даже самому себе. Безусловно, из-за упертости и собственной железной позиции по этому поводу. Диль слишком упертый баран, Полдрон же более открытый во всех смыслах, но что-то ему мешало. Если бы он сказал это всё сейчас слух, он бы Пикадиля потом задушил. — Я за кота переживаю, — снова начинает он. — За Гниду? Я уверен, что он не пропадет. В конце концов, это он тебя завел, а не ты его. И хозяев будет менять, как перчатки. — Когда я с войны вернулся он меня ждал. Этот аргумент был, как выстрел. Гнида хоть и был назван именем говорящим всё-таки имел, наверное, какие-то светлые чувства к своему названному хозяину. Пикадиль не верил, что у животных есть какие-то чувства. Но Гнида был особенный. Единственный такой. Впрочем, как и Полдрон для Пикадиля. Как и Пикадиль для Полдрона. Возможно, если бы им дали ещё неделю они бы друг другу сознались. Возможно, даже без жизнеугрожащих последствий. А пока Полдрон гладит по голове спящего ребенка с газетка, только без газеток, перед тем как самому вернуться ко сну. А Пикадиль проживет очередную бессонную ночь, только теперь уже последнюю. Ну, или сдастся уже под утро. Оказывается зонтопийский язык такой красивый. Оказывается там есть столько слов, которые можно сказать. Только завтра говорить уже будет некому.