малышка палексия

— Малышик… он такой малышик. Бездомный котенок, черный как уголек, набрасывается на соевое мясо (десять процентов натуральных куриных субпродуктов) влажного корма и неумело жует, будто это не кошачий полуфабрикат, а настоящая жилистая антилопа, которую не так уж легко и съесть. Палексия умилительно наблюдает за этой сценой. Слава стоит в стороне и курит сигарету. — Жаль, что я не могу его взять домой… — говорит Леся, уперев ладони чуть выше колен. — Он на Андрюшку похож, — замечает Слава. — У тебя всё на Андрюшку похоже! Палексия подходит к Славе, обнимает его за плечи и целует в щечку. Смотрит щенячьими глазками. Спрашивает: — Слава, я ведь твоя девушка? — Да, твоя. Ой. Моя. Моя-моя. — Я с тебя не могу… Слава приобнимает ее за талию и швыряет окурок в мусорку. Котенок отрывается от корма и, неистово пища, косолапит к ножкам Палексии. Та шмыгает носом: — Я не могу. Нельзя мне такое видеть. Как жаль, что ему не получится помочь. Котенок моргает стеклянными глазками и задирает голову, сотрясаясь всем крохотным тельцем. Слава подбирает его — малыш целиком помещается на ладони — и спрашивает у проходящего худенького мужчины в очках, такого фактурного интеллигента: — Уважаемый, вам котенок не нужен? Мужчина вздрагивает, подходит к Вячеславу и оглядывает пищащий уголек. — Здравствуйте, — говорит незнакомец. — Думаю, нужен. Он ваш? — Он ничейный. Пока что. — Можно? Неизвестный забирает котенка и сует его в карман за пазуху плотного пальто. Слава говорит «спасибо». Мужчина растерянно кивает, бормочет «приятного вечера» и уходит. Палексия провожает его недоуменным взглядом. — Это что сейчас было? Это адекватно? — спрашивает она. — Не знаю. Разговор, наверно, — говорит Слава. — Мне теперь руки нужно помыть, вдруг котенок блохастый был. — Иди ты! Слава проверяет время на телефоне. — Мне пора ехать кое-куда. Видимо, расходимся. — Нет, я не хочу! — канючит Леся и встряхивает каре черных волос. — Что за дела? — К Арсену надо. Леся молчит некоторое время и говорит: — Я тоже поеду. К Арсену. — Уверена? — Да!

*

Они едут к Арсену. За окном проносятся многоэтажки и прохожие — серое на сером. В трамвае пахнет сыростью и старостью. Палексия сидит на коленках Славы. Милая парочка. Арсен. Они едут домой к Арсу. Пропитое лицо. Небрежная борода. Массивный южный нос. Глазки, бездонная чернота, с лопнувшими капиллярами в белизне глазных яблок. Арсен. Четыре сорта веществ в организме. Палексия сама не знает, почему навязывается к Славе. Вроде как это их — мужское: извиниться за драку, простить старые обиды. Прошло три дня, и за это время Арс должен остыть, говорит Слава. Не будет сильно ругаться. Арсен. Бригелла, как говорил Андрей. Мошенник. Плут. Слава нажимает кнопку звонка. — Арсен вообще хороший человек, — говорит Слава. — Я в это верю. Он просто противный. Слава нажимает кнопку звонка. — Арсен умный, — говорит Слава. — Он умнее меня. Мне нравится его иногда слушать. Когда он говорит что-то разумное, а не про телок или тусовки. Слава нажимает кнопку звонка. — Арсен потерялся, — говорит Слава. — Как и мы все. Мне так кажется. Дверь распахивается. На пороге стоит Арсен в мятой черной футболке «ОПИЙ» — белоснежные бутоны мака на фоне мглы — и темных пижамных брюках Raulph Lauren: бесчисленные наездники на лошадях поверх хлопковых полей штанин. Лицо Арса выражает дикий экзистенциальный ужас. Отхода́. Палексия робко говорит: «П’ивет». — Даров, Арс. — Слава протягивает руку. — Я пришел… — Осечка. — Мы пришли к тебе вдвоем, а я пришел извиняться. — Ты ебанутый. Арсен жмет руку и, немного шепелявя, спрашивает: — Ты основательно пришел или на минутку заскочил? — Ну, дядька мой учил извиняться основательно. Впустишь? — Попробуйте. Арсен уходит в глубь квартиры, оставив дверь распахнутой. Палексия растерянно смотрит на Славу. Слава уверенно ступает внутрь и неловкими, комичными движениями начинает снимать кроссовок на весу, задрав ногу. Леся полукасаниями феи заскакивает в коридор и сбрасывает ботинки. На пятке левой ноги расплывается розоватое пятно — поверх истертой ткани беленького носочка. Ломкая Бемби, теряющая свои хрустальные копытца, — беззащитна перед грязной почвой жестокого мира вокруг. Квартира Арсена утопает в кремовых цветах: бежевые обои, древесина светлых пород, минималистичная мебель под холодный «скандинавский» стиль. Объективно — в отрыве от квартиранта и характерного ему «творчески-торческого» беспорядка — жилье приятное, презентабельное, сдавабельное. Средний класс. Не богатство и цыганщина, но и не нищета и советские ковры. Однако, здесь живет Арсен. Гостиная пребывает в несколько «нездоровом» состоянии. Журнальный столик перегружен: блистеры, таблетки, пачка сигарет, пепельница и зажигалка, оранжевая книжка в мягкой обложке, банка редбула, полупустая бутылка виски и стакан с грязным янтарем на дне. По всей комнате разбросана одежда. Стену украшает картина с бананом. Палексия не знает, но это труд Энди Уорхола, которого Арсен, конечно же, любит, уважает и которому он старается систематически подражать, нагло, бессовестно, в меру способностей — в те периоды, когда он не подражает Хантеру Томпсону, Лимонову или прочим богемным любителям саморазрушения и творческой самореализации. Возле одной из стен возвышается огромный книжный шкаф. Палексия подходит, перебирает корешки, вытаскивает случайные тома. «Кто убил Влада Листьева?», «Ромовый дневник», «Гламорама». Леся недоуменно разглядывает обложки, листает страницы, и в ее голове смешиваются насилие девяностых, наркотический угар, гламур эпохи MTV и экстремистские сблевы. — Чай, кофе. Виски. — Арсен показывает рукой на стол. — Трамадол, алпразолам, габапентин. Славик, угощайся. Фармацевтический фуршет. Шведский стол из препаратов, алкоголя и немного кофеина. — Не, спасибо, мне нужна трезвая голова. — Мне тоже нужна трезвая голова. Арсен садится на серое кресло и смотрит уставшим, замученным взглядом. Губа опухшая, с насыщенным синяком. На лице пестрят сыпь и гнойные прыщи. Новое приобретение. Богатый внутренний мир так и лезет изо всех щелей, думает Палексия. Если вскрыть налитый фурункул на скуле Арса, то можно будет насытиться его мудростью, как материнским молоком. Слава шагает по комнате и, потупив глаза, говорит: — Арсен, я на равных, по-мужски, прошу у тебя прощения. За драку. Бить до крови это неправильно было. Я не хотел. Он говорит: — Тем более ты журналист… бить журналиста по лицу это как бить плотника по рукам — отбирать у человека хлеб. На работе ругались? Палексия взирает на стол. В ячейках мятых блистеров сокрыты розовенькие таблетки с гравировкой непонятного, подобного египетскому иероглифа. Арсен чешется, и его отчетливо колотит тремор. — Я тебя прощаю. Арсен закуривает сигарету и наклоняет голову — в такой сломленной позиции, будто перед ним не стол, заваленный наркотиками и мусором, а плаха. — Это все юношеский максимализм, — говорит Арс. — За девочку заступался. Благородный рыцарь в ржавых латах. Дурость сплошная. Палексия журит его мягким тоном: — Ты говорил не очень красивые слова. Вроде такой умный, образованный человек, а культуры как у сельского пьяницы… — Я не сельский пьяница, я городской наркоман. Урбанизированный полиаддикт. Слава присаживается на свободное кресло. Палексия, взволновавшись тонким веянием, опускается на подлокотник, будто колибри на жердочку. Славик обнимает за талию, и его ладонь оказывается на заде, чуть выше выпирающей тазовой косточки, обтянутой джинсами, и Леся внутренне вздрагивает, но вида не подает. Выдохнув струю дыма, Арсен чешется и говорит: — Я-то прощу тебя, но с чужими и на улице таким не занимайся: убьешь кого-то, а в тюрьму сядешь ты, а не Палексия твоя. Впрочем, чего нам — игрокам — тюрьмы бояться, да? Внеигровая зона всего лишь… Такой тон не устраивает Палексию. Скрытое обвинение. Шерше ля фам. Нет, Леся бы ни за что не манипулировала Славой, чтобы он побил кто-то, кто ей не нравится… вроде Арсена. У Леси раньше были грезы, как (уже) покойный брат покарал бы ее обидчиков. Испачканными в крови руками, повторил бы свою страшную трагедию и — застрелил всех этих тупых выродков, которые высмеивали его сестренку, унижали, оскорбляли, вытирали ноги — и во многом из-за самого Всеволода. Своим бесчеловечным поступком Волечка обеспечил младшей сестре запомоенные старшие классы. Провинциальную «Кэрри» в холодных сибирских снегах. Леся была странненькая. Но какая жертва буллинга не мечтала отомстить своим обидчикам? Собственными руками, чужими, или может — волею случая, как цунами из ближайшей лужи, которое бы поглотило всех-всех плохих людей. Сейчас Палексия преодолела такие инфантильные фантазии, выпустилась, поступила в университет, и ей безразлично, как живут ее бывшие одноклассники со всех бывших школ. И Слава для Палексии — не инструмент мести, а любимый человек. Личность со всеми проблемами. Были ли у него проблемы с одноклассниками? — Ты прав, мне следует быть осторожнее, — соглашается Славик. — Извини. — Нужно почаще дядю Арсена слушать. Арсен тушит сигарету. Его колотит тремор. — Суть в том, Славик, — произносит Арс и отпивает редбула, — что глобально мы никому не нужны. Все сам, понимаешь? Как любят говорить заплесневелые квазиправославные философы и домохозяйки: каждый сам кузнец своего счастья. Арсен чешется и говорит: — Вячеслав, я отлично понимаю, как у меня все плохо. Я полинаркоман. Даже хуже: я полиаддикт. Мои губительные привычки и зависимости не ограничиваются химией. У меня нет академической карьеры. Я трачу время и деньги на тусовки, наркотики, сомнительные темки, женщин, которых не люблю и которые не оставят во мне ничего, кроме зияющей пустоты и-и мефедроновых отходняков. Чешется и говорит: — Во мне, блядь, за последние несколько дней было пять разных веществ. Пять. Слушайте, малыши: прегабалин, габапентин, бутират, мефедрон, трамадол и, сука, литры алкоголя. У меня все нутро выжжено. Мой мозг не функционирует. — Шесть, — говорит Слава. — Алкоголь — шестой. — Схватываешь, — усмехается Арсен. Палексии становится по-настоящему жутко, как в тот раз, в квартире Ильназа. И ее слизистых — конкретнее, ноздрей — вновь касается зловоние мира, который до этого был за стеклом аквариума; мира, в котором изолированно жил ее брат. — Мне скоро двадцать пять, я проебываю жизнь, к двадцати семи я сдохну от своей прожженной наркомании, — резюмирует Арсен и отпивает из банки. — И я единственный сын в своей семье, здорово? — Я тоже, — отвечает Слава. Палексия грустно думает: и я. Я единственная дочь в семье. Теперь. С недавних времен. Однако такого гнета по поводу своей обязанности перед семьей она не ощущает — совсем. — Мне, блядь, перед матерью и отцом стыдно, понимаешь? — Арсен вскакивает, и Палексия замечает в уголках его черно-угольных глаз бусинки слез, будто капли спирта бэ-дэ-о. — Брат, я не могу умереть и оставить после себя целое ни хуя. Мне нужны деньги, Слав. Нам всем нужны деньги. Арсен расхаживает по комнате и неистово чешет свои руки, шею, щеки, расцарапывая фурункулы и жесткие волосы. — Я сдохну в канаве, — не унимается Арсен. — Или на вписке в окружении нанюханных девятиклассниц. Может, у меня остановится дыхание от комбинации опи и бензо, пока я буду пытаться просраться в самом грязном туалете в России. В конце концов, меня может ебанутая телка зарезать! взять и зарезать на паранойе от солей или собственной менталки переебанной! Взбесившись, Арсен выхватывает из книжной полки случайный томик и швыряет в стену. — Автокатастрофа, открытый тубик в СИЗО, суицид на отмене транков или захлебнуться собственной блевотиной! — орет Арс. — Блядь, молодежь, вы бы знали, как много вариантов умереть есть у каждого из нас каждый божий день. И знаете что? Арсен вцепляется пальцами в спинку своего кресла и взирает безумными глазами. Из носа тихо, неспешно струится кровь. Палексия трусливо жмется к Славе, хватается за его одежду, трется щекой о всклоченные волосы. Славик выглядит завороженным. — Я не хочу оставить свою мать без ничего, — говорит Арсен. — Я ужасный сын. Но я не могу позволить, чтобы моим родителям пришлось даже похороны мне оплачивать за свой счет. Я хочу, чтобы у них были средства на жизнь. Какая-то материальная компенсация за то, что их маленькое чудо проторчало жизнь. Я помню, как нюхал кокаин и заряжал мощнейшие экспрессы в ставках на третьем курсе, а сейчас меня кумарит от трамадола, мефедрона и таблеток для эпилептиков. Это пиздец. Арсен чешется и говорит: — Слава, я бываю таким отребьем. У меня были периоды в жизни, когда я подсасывал шмаль у малознакомых людей и просил пиздюков купить мне габу. Понимаешь? — Пиздюков? Арсен рыдает: — Слава, я плохой сын. Ты знал, что меня мать в детстве пиздила? — Арс пинает коленом кресло и рычит. — У меня шрам на затылке остался! Я могу показать, хочешь, Слав? хочешь, бля? — Арсен, у тебя психика на отмене скачет пиздец просто… — Но я люблю маму, Слав. И папу люблю. И я оставлю им хоть какие-то деньги после моей смерти, чтобы им было легче. Легче без меня. Измываемый тремором, Арсен делает пару рваных движений, как робот, и садится, почти падает, подбитый судорогой, и бьет его кулаком пол: — Сука! Бьет кулаком. — Я уже не могу! Бьет кулаком. — Знаешь, Слав, — говорит Арсен, поникнув. — Я иногда скучаю по дому. По своему маленькому городку под Ереваном, где росли огромные виноградники. Это было такое спокойное место. Винодельня. Я не могу в городе. Ты меня поймешь. Ты сам из ебучей деревни, «стани-ицы». Здесь вся жизнь быстрая. И в Москве еще хуже — как на скоростях. Глаза Славы выражают печаль: «Да, быстрая…» — Но в Москве есть деньги. — Арсен с трудом встает на ноги. — Я работал дроповодом. Закладчиком по аптеке. Я отсылал фарму по почте и получал достаточно хорошие деньги, которых хватало и на съем жилья, и на кокаин по выходным, и на блядей. Нужно только научиться более рационально тратить — и хранить — деньги. Арсен долго всматривается в Славика. Слава молчит. Палексия еле заметно трясется. — У меня в холодильнике есть БДО, можешь взять. С розовой этикеткой «мыло для рук», Хэллоу Китти. — Не, Арсен. Я не хочу сегодня ничего употреблять. — Вот и хорошо. Арсен подходит к столу, допивает остатки редбула и швыряет банку в картину с бананом. Говорит: — По поводу работы. У меня сейчас больничный. Когда я выйду, меня уволят по собственному. Я стану безработным. — Почему тебя уволили? — тихо спрашивает Леся. Глумливо улыбнувшись, Арсен отвечает: — Даже не знаю, Леся. Он чешет руку и говорит: — Хорошо, что квартира принадлежит моему двоюродному дядьке, хотя бы с жилья не выгонят. В общем, Слав. Я уже свободен почти от обязательств. Ты решай по поводу моего предложения. Слава растерянно кивает. Палексия робко целует его в скулу. Остается красноватый след помады. — Мы пойдем, — отвечает Славик. — Пока, молодежь. В коридоре градус неловкости возрастает. Леся разглядывает обутые, но не зашнурованные лакированные ботинки, сидя на прохладном полу. Арсен вяло чешется, его руки все розовато-красные от расчесанных борозд, и кожа источает запах пота — есть в нем и что-то аптечное, и что-то химическое, вроде растворителя. Самое ужасное последствие затяжного полинаркомарафона: Арс банально воняет. Леся вздыхает и берется за кончики шнурков. Слава, обувшись, разворачивается и говорит: — Арс, честно… я тебя уважаю. Ты умные вещи рассказываешь. «Слава, твой очень умный друг воняет аспирином и бензином», — мысленно фыркает Палексия, но не произносит, только уводит взгляд в сторону. — Ты… ты лучше не помирай, — дрогнувшим голосом добавляет Слава. — Козел. Мудак. — Иди ты, сопляк, — небрежно оскаливается Арс. — Не дорос меня учить.

*

…Их встречает пыльная лестничная площадка. Спертый воздух, будто пронизанный пылью бетона. Палексия держит Славу за теплую, но вспотевшую руку и замечает, что, кажется, ее мальчик плачет. Беззвучно. Леся спрашивает: — Слава, что такое? Вячеслав выдавливает из себя сиплое: неважно. Палексия не унимается: Слава. — Пожалуйста, Лесь, не еби мозги. Не хочу ни о чем говорить. Так отношения не строятся, говорит Палексия. Ты должен доверять мне, иначе — — Боже, отстань! — грубо отрезает Слава, пытаясь передавить громким тоном собственную дрожь, и вырывает свою ладонь из ладони девушки. — Мне, мне нужно побыть одному. Не хочу задушевных разговоров, уже хватило по горло! Палексия пугается и замирает на месте. Слава, накинув на голову капюшон и утерев нос рукавом, бегло спускается по лестнице, и его сумка-барсетка бьется о его бедро в такт каждой ступеньке, все отдаляясь и отдаляясь. В груди, самой грудной клетке Палексии крутится что-то беспокойное, как спираль. Они еще ни разу не ссорились за их столь короткую историю общения.