Трепет

По черному небу плыл хлопьями снег – белый-белый под светом фонаря, но холодный, скользкий и мокрый. Под новогоднюю ночь немного потеплело, а от того стало еще пакостнее: ледяной ветер, грязь и вода повсюду и, главное, влажное ощущение безнадеги, что, отступая перед морозами, всегда возвращалось во время нежданной оттепели – все это убивало желание жить. Острые носки сапожек утопали в серой жиже, что покрывала перрон. Варвара ходила бесцельно туда-сюда уже больше часа. Мокрые снежинки стекали по ее щекам, облизывали пряди волос, застывали блестящим бисером на ворсинках пальто, но она этого не замечала. Чернота леса и полей, что темнели за железной дорогой, не отпускала ее… Еще днем, когда она выходила из поезда на станции небольшого города, Варвара заметила вдали, на холмах, серенькую деревеньку. Со всех других сторон были городские дома, и только отсюда, с перрона, можно было ее разглядеть. Но днем, конечно. Теперь же Варваре оставалось смотреть в пустоту ночи и слепо верить, что деревня еще была там. “Чем, интересно, заняты люди?” – думала она. Варвара с теплотой на душе вспомнила рождественские ночи, проведенные среди крестьян[1] – вспомнила самодельные вертепы с тряпичными куклами, толпившихся вокруг них ребятишек, выразительные голоса народных артистов, девушек, что пели колядки. Она вспомнила по-народному искреннее ожидание чуда, что царило тогда повсюду, и сердце ее дрогнуло. Как бы хорошо было теперь оказаться в деревне, открыть дверь своей избы перед мальчишками, что принесли тете-докторше из города гостинцы, и самой угостить их чем-нибудь… Как хорошо было бы вернуться к людям, услышать их чистые голоса, забыв о суете политических склок… “О глупостях думаю”, – одернула себя Варвара. И чего расчувствовалась – теперь же даже ночь была не рождественская, а новогодняя. Ее праздновали в городе, но едва ли в деревне. Варвара достала руку из муфты и взглянула на часы. Те показывали половину двенадцатого. “Вот и уходит 1881 год”, – подумала она. – “И скатертью дорога”. Ни один год за всю ее жизнь не принес ей столько тревог. Встретила она его затворницей – хозяйкой одной из конспиративных квартир, что была задействована в подготовке убийства императора. Потом было 1 марта[2], безумная радость от достижения цели, что погубила столько ее товарищей, а затем бесконечные моральные терзания, которые прервало лишь спешное бегство ее из Петербурга, оккупированного после убийства царя полицией. Ну а затем месяцы в Москве, совершенно чуждой Варваре по духу, попытки скрепить организацию, что разваливалась после арестов, а потом неожиданное перенаправление на юг… А там, скорее всего, новое политическое убийство, ведь чем еще теперь, когда пролилась кровь, она могла бы быть по-настоящему полезна? Впрочем, она не знала, где окажется завтра. Может быть, ее уже скоро арестуют. Может быть, даже теперь, пока она ходит по станции вместо того, чтобы скрываться в гостинице, ее схватят. Но об этом думать было нельзя – особенно теперь, когда число ее товарищей по партии неумолимо сокращалось, нужно было работать как можно дольше. Пусть даже после убийства царя, что высосало из партии лучшие силы, но прошло бесследно, и не было ясно, что делать, к чему стремиться. Варвара оглянулась, посмотрела на огни окон, что мерцали за ее спиной, и тоска сжала ее сердце. Вот поэтому, наверное, она не осталась этой ночью в гостинице, а пошла бродить по городу – в такие дни, особенные дни, даже самые железные сердца поддавались подавленным чувствам. Как бы хотелось теперь оказаться в тепле человеческого дома, в безопасности, с близкими по духу людьми и, главное, пониманием, что принесет ей новый, 1882, год… Варвара закрыла глаза, почувствовав, как на веках тают снежинки, и стала вспоминать. Она никогда не ходила на праздники, что устраивали ее товарищи – работала. Но ей нравилось смотреть на соседей по конспиративным квартирам, что возвращались домой за полночь, румяные и веселые, рассказывали ей, задыхаясь, от том, как праздновали, выбросив из головы революционные дела, пили шампанское, танцевали. Конечно, они не могли до конца расслабиться из-за вечной угрозы полиции, но оттого общий восторг только возрастал. Все чувствовали – жить на свободе осталось недолго, а оттого радовались празднику, как дети… Варвара всегда смущалась таких сходок, считала их слишком легкомысленными, но в глубине души была рада за товарищей. Многих из них уже не было не только на свободе, но и в живых, и ей было легче представлять, что где-то далеко они еще кружились в вальсе, отбивали каблуками паркет, смеясь в лицо смерти, а не лежали бездыханные в сырой земле… Но это были последние года, а вот дни еще более давние: ее сочельники в деревне, которые она любила вспоминать из-за наивного ожидания чуда, которое даже ее, атеистку, покоряло, пока она была среди народа. Или же еще раньше – ее праздники в Цюрихе, среди ярких, увлеченных учебой женщин-врачей. Как хорошо было там, в наивной юности, когда будущее казалось таким светлым… Варвара улыбнулась. Если бы еще не отец, что прервал ее идиллию, то были бы лучшие годы ее жизни… Отец. Интересно, чем он занимался теперь? Раньше даже с холодным своим характером он любил и Рождество, и Новый год – в военном министерстве, как бы Варвара не презирала власть, люди и правда работали на износ, и отец всегда был рад хотя бы просто растянуться в кресле на несколько дней, наблюдая лениво, как суетятся домочадцы. Теперь же он ушел в отставку вместе с Милютиным[3]. Варвара не знала, чем он ныне занимался, но могла предположить, что был не в духе, ведь домашние дела ему быстро бы опостылели. Ими всегда занимала мачеха. Окруженная детьми, она каждый год наряжала елку, напевая рождественские мотивы, под лепет малышей. Варвара к ним не лезла и читала спокойно книгу, сидя за столом, но наблюдать, как год от года растущие карапузы суетятся вокруг ароматных зеленых лап, было приятно. Это был не ее праздник, но все же праздник… А ее праздник был в этом доме раньше. Не было еще тогда толп прислуги, не было ни мачехи, ни братьев с сестрами, ни даже отца, что бил горцев где-то на Кавказе. А были только маленькая Варя и ее мама, добрый призрак из прошлого, в невесомых объятьях которого под теплым светом свечей, было так хорошо… Варвара мало что могла вспомнить из того времени, но чувство покоя, чувство дома, она не могла забыть. Это был ее тыл на все будущие годы испытаний и перемен, место и время, которые никто уже не мог забрать у нее… “А вот чемодан забрать могут”, – подумала вдруг Варвара, и картины прошлого рассыпались, как снежок из сухого снега. Перед ее глазами возник оставленный в гостинице большой чемодан с нелегальными прокламациями, книгами, газетами, оружием, и она выругала себя мысленно за беспечность. Нельзя было отходить от вещей, нужно было срочно вернуться. Конспиративные инстинкты возобладали, но когда Варвара бросила взгляд на чернеющий лес, мрачные поля, что-то дикое в груди вновь удержало ее. Так не хотелось возвращаться в город, к его огням, что дарили иллюзию спокойствия, пока в жизни ее царила неопределенность. Насколько же честнее была с ней эта загадочная, пугающая темнота. Она могла ей дать ровно то, что показывала – неизвестность и гибель – и этим манила к себе. Варвара смотрела на колышущиеся голые ветви, на ровные серые сугробы и черноту, что открывалась за ними, и понимала, как сильно ей хотелось затеряться там… Вот только пользы от этого не было бы никакой. Варвара одернула себя – нельзя было падать духом. Она все еще на свободе, она все нужна. Да, пусть занимаясь лишь террором, но все же она вносила посильный вклад, если не в будущее страны, то хоть в защиту своей партии, своих товарищей. А для этого нужно было работать, пробираться небольшими шагами сквозь метель, не разбирая пути, но продолжая бороться. Стараясь не хлюпать слишком громко по мокрому снегу, Варвара прошла мимо дома станционного смотрителя и направилась в сторону города. Он обманчиво слепил ее огнями, а искренняя темнота позади шептала на ухо мольбы вернуться, но маленькая женщина упрямо шла вперед. Проходя мимо домов, она слышала отголоски праздника, веселых голосов, ловила на своем лице теплый свет окон, скользила взглядом по гибким теням в их глубине. Нет, этот мир тоже не был обманчив – оно только лишь был не для нее. Не для той, кто ездил из города в город с поручениями от партии, не для той, что не могла успокоить душу после пролитой крови… Ее праздник кончился давно, в детстве, в последние дни безмятежности, и теперь вряд ли будущий год сулил ей что-то кроме напряженной работы или тюрьмы. Внезапная дрожь пробрала Варвару до костей, и она еще сильнее сжала холодные руки внутри муфты. И в этот миг из дома неподалеку, в одних платьях, смеясь, выбежали две молодые девушки. Румяные, с растрепанными буклями, они упали, обнявшись в снег, заверещали, а потом вскочили резво и, под сдержанный смех и строгие окрики кого-то из дома, должно быть, родителей, скрылись снова за дверью. Варвара, незамеченная в тени улицы, удивленно посмотрела им вслед и провела рукой по мокрой от снега щеке. Одиночество, столь привычное для нее, обычно спокойное и безмятежное, вдруг набухло в груди и надавило настойчиво на ребра. Она обернулась вперед, к перекрестку, посмотрела на окна домов – даже здесь, вокруг небольшого пятачка, жили десятки людей. А сколько жило в Петербурге, где она родилась, сколько по всей стране, по всему миру… Сколько они обустраивали уютных гнезд – домов, квартир, углов – и неужели нигде не нашлось бы места для нее… Не чтобы жить – это роскошь, но хотя бы выдохнуть, согреться, побыть немного бездомной собакой, которую взяли на вечер в тепло с мороза… Из-за угла забора вдруг возник городовой. Варвара юркнула в соседний переулок, скрылась во тьме. Мысли ушли, собранность подпольщицы сиюминутно вернулась к ней. “Лирика”, – фыркнула она про себя, направляясь к гостинице. С надеждой она думала о завтрашнем дне – после внеплановой остановки, что дала ей лишние минуты на раздумья, она поедет дальше, снова нырнет с головой в работу, ни одного мига больше не потратит на крамольные мысли… Она взглянула на часы – те показывали одну минуту после полуночи, первую минуту 1882 года. Варвара взглянула на темную дорожку перед собой. Там, за занавесом метели, ее кто-то ждал – товарищи ли, очередная жертва, а может быть и кто-то еще важнее…

***

В другом городе, за сотни миль от заснеженной станции, слушая шепот огня, что потрескивал в печи, Лида суетилась на кухне. Мысли о работе, о рабочем кружке, об издании подпольной газеты и вечной опасности разоблачения лезли ей в голову, но она отрубала их уверенными ударами ножа – сегодня был праздник, Новый год, можно было немного выдохнуть. Вот только когда она не думала о делах, тут же просыпались в груди тревоги о прошлом и будущем… Стараясь сосредоточиться на готовке, она резала на кухне рыбу. Порой Лида слишком сильно напрягала кисти, и раны на разодранных костяшках начинали кровоточить. Тогда ей приходилось останавливаться, утирать руки, и только потом приниматься за дело сызнова. – Ну что ты там все копошишься? – подтрунивала над ней Надя. Извозившись по локоть в муке, с облепленными тестом пальцами, она быстрее управилась с основой для пирога, чем Лида – с начинкой, и с видом победительницы поставила перед ней противень. Сдаваясь, Лида с улыбкой подняла руки. Надя сначала гордо подняла голову, но вдруг, заметив алые пятна на кистях подруги, посерьезнела, откинула назад темные косы и посмотрела на Лиду с вопросом, что изогнул мягко черты ее подвижного смуглого лица. – Сашу вспомнила, – призналась Лида, и плечи ее поникли. – Под Новый год больнее всего… Надя шагнула к ней, желая, как догадалась Лида, прикоснуться ладонями к ее лицу, но вдруг заметила, что руки ее были в тесте, замерла на полпути и не смогла сдержать смешка. Лиду тоже улыбнулась, а Надя тем временем коснулась лбом ее плеча. – Пусть пока так будет, – тихо рассмеялась она. – Улыбнись, солнце мое. Не думаю, чтобы он хотел видеть тебя грустной. Особенно, в новогоднюю ночь! Надя шутливо боднула подругу лбом в плечо и побежала к умывальнику, чтобы помыть руки. Лида посмотрела ей вслед с легкой улыбкой, оправляя мягкие каштановые пряди, что выбились из прически, затем вернулась к рыбе. Спустя пару минут к ней присоединилась Надя. Напевая тихо, но гармонично, какую-то народную украинскую песню, она помогла Лиде переложить рыбу в тесто, залила ее яйцом, а затем они обе, по очереди, будто соревнуясь на скорость, выложили крест-накрест скрученные из теста полосы. – Ну, вроде и ничего вышло, – оценивающе сказала Надя, с грацией художницы смазывая края пирога желтком с помощью хлебной корки. – Главное, чтобы пропекся, – заметила Лида. – Да тут пропекаться нечему! Если рыба хвостом не виляет – значит, уже готова! Надя сказала это с таким серьезным видом, что Лида не сдержалась и громко прыснула. Нет, все-таки что это была за девушка! Праздник, а не девушка! Пока Надя ходила вымаливать у хозяйки квартиры, строгой Анны Петровны, место в печи, Лида открыла окно, чтобы выветрить запах сырой рыбы. Она бы приготовила лучше что-то из мяса, но это вышло бы дороже; идея сладкого пирога, предложенная Надей, ей тоже не понравилась – нельзя же было полдня питаться булкой с вареньем, полезным это не выглядело. Надя за такую правильность назвала ее в очередной раз “классной дамой” и заметила, смеясь, что даже ее учительницы в гимназии, следившие за талиями, позволяли себе съесть в праздник булочку. Но Лида с материнским упорством ей отказала – все же за питанием, особенно с их средствами, надо было следить. И этот рыбный пирог, приготовленный по рецепту ее матушки из тех времен, когда их семья экономила каждую копейку, был как нельзя кстати. Тем более что во вкусе он был изумительным, да еще и напоминал о давно оставленном доме… Вот правда сырая рыба сильно приятно не пахла – с получаса потребовалось, чтобы кухня проветрилась и вновь наполнилась ароматом пышных еловых ветвей, что стояли на столе. Их Наде подарил очарованный ею дворник Никитич на Рождество, и вот уже несколько дней они, свежие, смолистые, пахнущие лесом, радовали женщинам душу. Ну и конечно, пусть эти ветви и были лишь символом, пусть они не были практичны и уже сыпали втихаря иголки на белую скатерть и диванчик, они создавали особый уют в маленькой квартирке, приносили немного холодной зимней нежности в кухню с розовыми цветочными обоями… Пока Нади не было, Лида накрыла на стол, ровно выложила приборы рядом с тарелками, расписанными узором из белых роз. Дождавшись, пока закипит самовар, она расставила фарфоровые чашки и налила в них горячий чай, разбавив его молоком. Когда часы уже показывали десять вечера, наконец, появилась Надя. Но вперед нее в комнату проник чарующий запах пирога, в котором переплелись гармонично ароматы печеной рыбы и теста. Выложив пирог на блюдо, Надя взмахнула руками без слов, будто все они меркли перед красой румяного, масляного, сочного чуда. В душе Лиды поднялась гордость – все-таки они были не такими уж плохими хозяйками! – Раз в год и революционерки могут сготовить не хлеб с колбасой! – будто прочитав ее мысли, кивнула Надя. Они никого не ждали, но отметить новый год хотели. Поэтому, накрыв полотенцем пирог, ушли переодеться в нарядное: Лида надела летящее голубое платье с широкими рукавами и кружевами, что шло к ее теплым каштановым волосам и карим глазам, а Надя – черную юбку с воланами и красную блузу, в которых напоминала стройную молодую цыганку. Лида даже нашла ей пару своих старых золотых серег, что закладывала в ломбард в дни денежных трудностей, и Надя, от природы артистичная, яркая, тут же вошла в образ. Стала кружиться по комнате, взмахивая юбкой, напевать глубоким голосом мотивы цыганских романсов, похлопывая себя в такт по плечу, хохотать, будто ведьма на шабаше, утягивая подругу за собой в водоворот свободного танца. Лида поначалу отмахивалась от нее, ускользая игриво в сторону, но вскоре энергия Нади поглотила ее с головой, наполнила жизнью, которую так просто было дарить миру, кружась под плясовые мотивы, что напевал родной голос. Надя, вся румяная, увлеклась пением до того, что даже закашлялась. Испугавшись, Лида тут же утянула ее на кухню пить чай, и за смехом, шутками они сразу не только выпили по чашке, но съели по куску пирога. Тот, горячий, прям из печки, масленый, с нежной рыбой, мягкой булочкой да хрустящей корочкой, плавил своим теплом острые мысли, сглаживал тревоги, даря ощущение дома. Из бодрых, пляшущих цыганок этот пирог быстро превратил обеих подруг в купчих за чаем. Наслаждаясь своеобразным новогодним чаепитием, они сидели, успокоенные теплом, тихо переговаривались обо всем на свете и ели гостинцы – конфеты, рогалики, бублики, что передала им обеим Анна Петровна. – Вот я и прихожу к ней поставить пирог, а она и говорит… – Надя встала, выпятила вперед грудь и уперла руки в бока, изображая хозяйку, а затем всплеснула руками и продолжила грудным голосом: – А ты мне с детками спой, голубушка! У тебя голосочек ангельский! Ну и я спела! Одно, другое, то романсы, то частушки, то еще бог знает что! Пока пирог пекся, я там еще мешок гостинцев заработала! Вот и говорите, что я легкомысленная! Да я самая что ни на есть деловая барышня! Лида смеялась над ее артистичностью, пытаясь не захлебнуться чаем, и все больше понимала, что тонула, по-настоящему тонула в ее бесконечной любви к жизни и лечилась ею, как целебными водами. Поднявшись, она обняла Надю бережно и сказала ей на ухо: – Ты не легкомысленная, ты легкая, воздушная! И ты даже сама не знаешь, как нужна всем нам, ангел мой! Несколько мгновений Надя пыталась глядеть на нее серьезно, но потом не выдержала и снова рассмеялась. И как же прекрасен был ее смех – искренний, пробегающий живой дрожью по всему ее телу – от подвижного стана до крошек-веснушек. – Ой, да ну тебя! – сказала она, шутливо отталкивая Лиду. – Я жуткий чертенок, ты же знаешь! И в этот миг вдруг раздался стук в дверь. Надя тут же вытянулась в струну, выхватила откуда-то из-под юбки револьвер, но Лида осторожно придержала ее. Несколько секунд она прислушивалась к стуку и затем сказала умиротворяюще: – Пароль, все хорошо. Странно было одно – они никого не ждали. Надя остановилась поодаль, не убирая револьвера, а Лида пошла открывать дверь. Дрожащей рукой она отперла ее, толкнула от себя и тут же выдохнула – одновременно с удивлением и облегчением. – Павел! – А кто же еще? – спросил он, проходя боком в дверь, что слишком узкой была для его широких плеч. В руках он держал гитару в чехле. – Про эту квартиру никто больше не знает… – А как сюда добрались вы, незнакомый юный инок? – озорно спросила Надя, подперев подбородок рукой с револьвером. Павел сердито посмотрел на нее. Недавно до кружка дошли слухи, что местной полиции прислали распоряжение с приметами, очень напоминавшими Павла, и тот, ради безопасности товарищей, вынужден был сбрить косматую бороду и теперь выглядел для всех не как мужик из деревни, а как младенец. – Вера, – шутливо-серьезно обратился он к Лиде, – что за цыганочку ты приютила? Эта юркая воровка тебя оберет, пристрелит и улизнет! – Нет, Верочку я люблю, – подмигнула ему Надя, приобнимая Лиду, – а вот у вас я бы что-нибудь да похитила… С этим словами она бросилась вперед и выхватила из рук Павла его гитару. Достав ее из чехла, она закружилась, насколько это позволял узкий коридор, и начала играть задорную произвольную мелодию. Старые струны зазвенели бойко под ее пальцами, и Лида с Павлом переглянулись, улыбаясь. – Егоза, – сказал Павел. – И не говори, – ответила Лида. Пока Надя затянула, полушутя, очередной романс, Лида усадила гостя за стол. Павел пришел не с пустыми руками – принес горячий пирог с яблоками. – Это от Лены, – пояснил он. – И от Софы – она просила вам обязательно сказать, что она помогала маме печь! – Лида и Надя с почтением кивнули. – Я только что от наших – они все вместе Новый год справляют в бараках… – А ты-то их чего покинул путник? – нараспев спросила Надя, подыгрывая себе на гитаре. – Да вас вот захотел увидеть, песни попеть, – спокойно ответил Павел. Когда Лида передавала ему чашку, их взгляды на миг встретились, и она почувствовала неловкость – не больно-то он горел желанием видеться с ней последние месяцы… – Даже не знаю, с товарищами-рабочими тебе будто было бы веселее, чем с двумя женщинами… – произнесла она. Павел понял ее намек и помрачнел, но тут между ними возникла вихрем Надя в алой рубашке, ударила по струнам гитары, затем сунула ее Павлу в руки, а сама обняла Лиду. – С нами тоже весело! – возмущенно воскликнула она, топнув ножкой. Павел поддался ее настроению и, взявшись за гитару, заиграл какую-то мелодию, но Лида успела заметить в глазах Нади искру испуга и, как бы та не старалась вести себя непосредственно, знала, что подруга прекрасно все поняла и лишь попыталась сгладить углы. Лида старалась покориться ее веселости, влиться душой в задорную песню, что они с Павлом играли, но выходило скверно. Неприятная сцена, что имела место на этой самой кухне, на этом диване, где ныне сидел Павел, всего несколько месяцев назад, всплывала у нее в голове, не хотела тонуть в беззаботности праздника. Но друзей расстраивать было нельзя – когда им еще выпадет свободная минута, чтобы провести ее вместе? Сначала через силу, потом все более естественно Лида начала подпевать, затем пританцовывать, шутить, а когда попробовала пирог Лены и сахар ударил в голову, то и вовсе стало легко! Захотелось все отпустить, все простить, все оставить в старом году – разве не в том была главная прелесть праздника? – Спойте что-нибудь новогоднее! – попросила Лида, когда друзья оборвали на бодрой ноте очередную песню. – А что заказываете? – спросил Павел, подкручивая колки. – Не знаю! Колядки какие-нибудь? Павел и Надя посмотрели на нее, как на умалишенную. – Колядки? Под Новый год? – переспросила Надя. Лицо Павла и вовсе приняло такое бессмысленное выражение, будто Лида сломала внутри него какую-то шестеренку. – Колядки поют в Рождество, – недоверчиво сказал он. – Ну да, – не понимая их смятения, сказала Лида. – Но ради настроения… Павел покачал головой. – А дальше что прикажешь спеть? Веснянку? Надя положила руку Лиде на плечо. – Нет, тебе надо было сходить в народ, городская моя девочка, – сказала она, качая головой. – Ну нельзя петь обрядовые песни просто так – они же не для красоты нужны, а для дела… – Но нам-то в городе, какая разница? – заинтересованно спросила Лида. – А такая – вон, посмотри, ты человеку голову сломала. Паша, сколько лет ты уже в городе? Больше десяти уж точно? Уже до мозга костей пролетарий, а колядку после рождества спеть не может! – Надя вдруг приняла умствующий вид. – Вон наши люди, Маркса начитаются и станут говорить, что капитализм исправит, переделает русского крестьянина – вранье! Деревня вот тут, – она похлопала по сердцу, – живет! – Это верно, – кивнул Павел. – Сам понимаю, что глупость – но такое уж воспитание. Так что давайте, товарищи-женщины, споем романс! – А потом Надя прочитает мне лекцию о крестьянских нравах, – улыбнулась Лида. – Нет уж! – Надя покачала головой. – Лекции – это скучно! Найди себе какую-нибудь закостенелую брюзжащую семидесятницу – пусть она тебе лекции о красоте деревни читает! Надя закружилась, пританцовывая. – А у меня, у нас, сегодня праздник – в сторону дела! Но лучше бы они и правда обсуждали дела – за ними не было заметно царившее напряжение. Но сквозь бурление песен оно все равно прорывалась, и Лида, что пыталась его подавить, все равно косились порой на Павла с опаской. Она видела, что тот тоже внутри был зажат сильнее, чем обычно, и невольно готовилась к чему-то. Когда они с Павлом под игру Нади танцевали польку, она боялась смотреть ему в глаза, боялась сделать лишнее неловкое движение, а оттого двигалась плохо, не так грациозно, как обычно у нее выходило. Да и не было в танце главного – непринужденности, веселья, и Павел, Лида была уверена, это ощущал. Когда Надя кончила, она ушла к себе – сказала, что нужно поправить волосы, но на самом деле хотела просто передохнуть. Лида слышала, что товарищи поначалу затянули очередную песню, но потом гитара замолкла и они стали тихо о чем-то говорить. Стараясь не шуметь, Лида медленно вышла в коридор, прислушалась… – Не надо, – сказала Надя твердо. – Ты сделаешь хуже. – Я думал, она просто испугалась тогда… – Неважно, что ты думал. Захочет, скажет сама. Лида никогда не слышала, чтобы Надя говорила так серьезно. Горячая волна благодарности поднялась в ее груди, и в комнату было вернуться гораздо легче. Надя, увидев ее, тут же замолчала, а Павел, смущенный, с красными щеками, поднялся и сказал неловко: – Ладно, засиделся я. Надо и честь знать. – Останься хоть до двенадцати, – сказала Лида, указывая на часы, что показывали полчаса до полуночи. Павел взглянул с надеждой на нее, но, не увидев на спокойном лице ничего, кроме дружеского расположения, ответил: – Нет, надо к ребятам вернуться, – сказал он. – Гитару оставить? Надя, прижимая к себе инструмент, кивнула. В глазах ее за показным весельем светилась жалость. Павел пошел одеваться. Лида, что вместе с горечью расставания с товарищем почувствовала стыдное облегчение, завернула ему в дорогу половину пирога и гостинцев. – Увидимся на собрании в следующем году, – сказал Павел, пожимая женщинам руки. – С праздником вас еще раз. И чтобы все горести остались в этом году! Последние слова он произнес с такой детской надеждой, что Лида почувствовала, как защипало глаза. Надя тоже заметила его настроение и быстро накинула на плечи шубку. – Я тебя провожу до калитки, а то дворник может не выпустить, – сказала она. – Пойдем. – До встречи, – тихо сказала Лида. Павел взглянул на нее спокойно, без трагедии, как он умел, и уверенно, по-товарищески кивнул. Когда они с Надей скрылись за дверью, Лида ушла на кухню, присела на подоконник и выглянула в окно. Через минуту ее товарищи показались на заснеженном дворе, дошли до калитки, но расходиться не спешили – говорили о чем-то. В темноте под тусклым светом окон и за мельтешением снежных хлопьев Лида не видела их лиц, но оттого на душе, измученной неизвестностью, стало еще паршивее. Она слезла с окна, закрыла слабым движением розовую занавеску, опустилась на диван, уронив руки на колени и безвольно опустив плечи. “И зачем он только пришел?” – опустошенно подумала она. – “Сам же меня видеть не может…” Лида взглянула на еловые ветви, что благоухали на столе. Новый год… Время надеяться на лучшее, но что кроме очередных неясностей он мог принести ей? Почти все, что она хотела, уже было у нее – достойная работа, верные товарищи, право выбора… Любви не было – но тут и ждать было нечего. Если она уже и сама отвергла лучшего из мужчин, что были в ее жизни, значит, не так и жаждала ее… Но если не жаждала, то откуда тогда была в груди эта ужасающая пустота?.. В коридоре хлопнула дверь, Надя вернулась в комнату. В темных волосах девушки блестели росинки погибших снежинок, опаленных ее пылкостью. Лида хотела сказать что-то, но слов не нашла, и тогда Надя взяла гитару, присела рядом и заиграла, подпевая: Красавица моя, Чего взгрустнула ты? Неужто не увижу я Улыбки красоты?.. Лида, что почувствовала, как ком встал в горле, сжала лежавшую на грифе руку Нади, и музыка прекратилась. Девушка замолчала, лицо ее стало серьезным. – Ты любила когда-нибудь? – спросила Лида. Надя пожала плечами. – В том смысле, как ты говоришь, наверное, нет… – А хотела бы? Надя откинулась на спинку дивана и задумалась, прищурившись, будто пытаясь разглядеть ответ на потолке. – Ну да, кто бы не хотел? Лида тоже опустилась на спинку дивана, но боком, и всмотрелась внимательно в лицо Нади. – А тебя не пугает, что этого никогда не будет? – тихо спросила она. – Что мы, особенно со своей-то жизнью, никогда и никого не сможем полюбить… – Ой боже, – прошептала Надя. – Зачем этот балбес только пришел… Милая, жизнь на этом не кончается – в ней столько всего есть яркого, интересного, полезного, доброго и светлого! Ну будет у тебя кто-то, ну не будет – а разница? Да и как можно загадывать? Жизнь – она, как синичка, то сала отщипнет, то пощебечет, то в руку клюнет – а что и когда, не угадаешь! Жить надо, родная, радоваться… – Как радоваться, если даже в завтрашний день боязно заглянуть? – Радоваться открытию! – Надя взяла Лиду за руки и села прямо, будто вот-вот сорвется в новую жизнь. – Разве может сравниться хоть с чем-то тот трепет, что щекочет сердце, пока стоишь перед порогом неизвестного, гадаешь, что оно прячет от тебя? Нет, это удивительная вещь… – она прижала ладонь к груди Лиды. – Послушай, как стучит сердце! Никогда оно не бьется так радостно, как в Новый год… Ни-ког-да! Лида накрыла руку Нади своей ладонью. Свое сердце она и так слышала – оно билось слишком громко – а вот почувствовать тепло родной руки ей было необходимо. И на душе вдруг стало спокойнее. Она обняла Надю, выдохнула, почувствовав надежность ее небольшой фигурки, и уткнулась лбом ее плечо. – Знаешь, чего я боюсь больше всего? – спросила Лида. – Я боюсь потерять тебя. Ты будто луч солнца среди туч – все делаешь таким ясным, таким светлым… – Я стараюсь, – тихо ответила Надя. – Няня всегда говорила, что коли бы я родилась цветком, то была бы подсолнухом… От неуместности этой реплики Лида тихо рассмеялась. – Обещай, что не оставишь меня… – попросила она. Надя ответила не сразу. – С нашей работой – не знаю, – наконец сказала она печально. – Мы, революционеры, будто маленькая лодочка в штормовом море – сегодня сюда на забросит, завтра туда, а послезавтра расшибет об скалы… Но на мне свет не кончается… Не станет меня – появится другой или другая… Быть может, твоя судьба! Надя вскочила с дивана, схватила лампу, приглушила ее свет. Комната погрузилась в полумрак, в котором Надя, принявшая загадочный вид, совсем похожа стала на цыганку. Подобравшись к удивленной Лиде плавными, размеренными движениями, она присела рядом. Лицо ее было спокойно, преисполнено уверенности и таинственности. Она взяла Лиду за руку, провела мягкими пальцами по разодранным костяшкам, затем перевернула кисть и внимательно всмотрелась в еле заметные в темноте линии на ладони. – Надя! – нервно усмехнулась Лида. – Ну ты чего… – Я не Надя, – возразила она, играя низким голосом. – Я Надья Всевидящая! Взгляну теперь, что тебя ждет… – она нахмурила брови и провела пальцем по одной из линий. – Вижу, ждет тебя жизнь длинная-предлинная, дорога долгая… – И дом казенный? – Ч-ш, не мешай! – с видом глубокой сосредоточенности сказала Надя. – Вижу я, что скоро большое счастье тебя ждет, большая любовь… – А если не так? – вымученно перебила ее Лида. – С опасностями нашей жизни мы будто дразним судьбу… Откуда нам знать, что она не посмеется над нами, что не случится какого-нибудь ужасного горя? Что мы не потеряем друг друга? Надя поначалу хотела остаться в образе, но, заметив раздражение Лиды, вновь стала собой. – А если и так, то что? – спросила она легко. – Кончится жизнь? Будет следующий год – он, быть может, принесет больше счастья… Мы не знаем, что ждет нас за стрелкой часов: не знаем, когда упадем на самое дно, не знаем, когда взлетим к звездам… И в этом есть своя прелесть. Только представь… Надя прижалась к Лиде боком, повернула бережно ее подбородок так, что она смотрела перед собой, и провела рукой по кругу, будто показывая подруге чарующий вид. – Представь… – она перешла на таинственный шепот. – В эту минуту где-то на заснеженной станции стоит человек… Человек на перепутье, он тоже гадает, куда пошлет его дальше судьба… Человек одинок, он никогда не знал любви… Ему холодно, но он не признается себе в этом, хотя в глубине души знает, чего хочет… А хочет он найти теплый уголок и самую ласковую, добрую женщину, хочет свернуться в клубочек в ее объятьях и впервые за много лет почувствовать себя дома… Человек не признается себе в этом, но он еще не знает, что совсем скоро, в этот год или в следующий, встретит тебя и полюбит всем сердцем… И словно удары этого далекого сердца, забили часы. Женщины встрепенулись и взглянули на них – стрелки показывали полночь. Терпкое тепло, неясное ощущение чуда разлилось в груди Лиды, и она задрожала от волнующего предвкушения чего-то особенного… – Ты была права, – прошептала она, чувствуя как слезы благодарности подступают к горлу. – Это волшебный трепет… Но только тогда, когда рядом чудесный человек... Не покидай меня, прошу тебя. Надя лучезарно улыбнулась и положила голову Лиде на плечо. – Не покину, – ответила она. – Не уйду, пока не научу тебя мечтать! Лида рассмеялась и почувствовала, как слеза скатилась по ее щеке. – Так хорошо, как у тебя, у меня точно не выйдет, – нежно прошептала она. – С Новым годом, выдумщица моя! – И тебя с Новым годом! – обнимая ее еще крепче, тепло отозвалась Надя. – И человека на станции тоже! В другую минуту Лида рассмеялась бы такой глупости. Но теперь, в полумраке, в котором и в черта, и в ангела можно было поверить, она осязаемо представила эту картину… Представила тень, чернеющую среди метели, и мысленно протянула ей руку… Лида улыбнулась этому образу и задумалась. Ведь предсказание Нади было возможным. Сколько людей жило в этой необъятной стране, сколько судеб она могла еще открыть?.. И, быть может, среди них найдется еще та самая тень, что, обретя лицо, поможет Лиде вновь почувствовать свое сердце… А до тех пор… Лида прижала Надю к себе еще крепче. До тех пор у нее было сокровище, дороже которого на свете не сыскать – звонкая и блестящая, словно золотая монета, сияющая, точно солнце, и бесконечно добрая Надежда. И что бы там не готовил будущий год, в эту ночь, Лида чувствовала бурлящее, словно волшебное зелье, счастье… Счастье, что не было бы таким острым, если бы не трепет… Трепет, что рождался в груди перед ликом грядущего. [1] Варвара вспоминает период «хождения в народ» – массового движения российской молодежи в деревню для помощи народу и революционной пропаганды в середине 1870-х. [2] 1 марта 1881 года было осуществлено удачное покушение на Александра Второго. [3] Приход к власти консервативно настроенного Александра Третьего привел к отставке ряда «либеральных бюрократов», в их числе был глава военного министерства Д.А. Милютин.