Переплетение сердец

— Ну и что же ты ему ответила? — выдохнула одна из девушек, впиваясь в Олив взглядом, полным жгучего любопытства. Олив Хорнби снисходительно улыбнулась кругу подруг, сидевших вокруг нее. Они смотрели на нее с обожанием, словно эльфийские придворные — на свою сияющую принцессу. — Что же еще? Конечно, да! — Боже правый! Я просто зеленею от зависти! — Это же несправедливо! Ужасно ревную! — Ох, девочки, успокойтесь, — с легкой небрежностью протянула Олив, поправляя прядь идеальных волос. — Это же всего лишь Реджи… — Всего лишь Реджи?! — хор возмущенных голосов прорезал воздух. — Олив, да ты что! Реджинальд Чайв — самый красивый парень на всём курсе, и ты это знаешь! — Он просто божество с обложки! — От одного его взгляда можно потерять сознание. — И он ужасно, безумно богат. — Если бы он со мной заговорил, я бы на месте умерла! — Да он бы на меня и не взглянул. У меня просто огромный нос. — А у меня волосы — как мочалка. — И бёдра слишком полные. — У меня ужасный большой палец на ноге, просто смотреть противно! — А мое колено… оно странно вывернуто. — О, и правда, вывернуто. Не трогай его! — Как бы там ни было, — возвысила голос Олив, одним движением руки усмиряя гвалт с той лёгкой уверенностью, что даруется лишь красотой, молодостью и всеобщим обожанием, — по крайней мере, ни одна из вас не выглядит как Плакса. Раздался взрыв ядовитого, тошнотворного смешка. — Фу! Это уж точно! — Я не похожа на шкаф в мантии! — И второго подбородка у меня, слава Мерлину, нет! — И прыщей тоже! — И противного круглого лица! — И голос у меня не такой раздражающий! — И у меня, в конце концов, есть друзья! — А эти её очки… они просто ужасны, — с сладкой язвительностью заключила Олив, встреченная всеобщим одобрительным хихиканьем. Её акулья ухмылка была направлена на хрупкую фигурку, застывшую на краю гостиной. Девушка стояла будто вкопанная, наблюдая, как четверо соседок по спальне, живших с ней бок о бок с первого курса, разрывают её на части, даже не утрудившись убедиться, здесь ли она. — Не правда ли, Плакса?

***

Если вы хотите устроить сцену в Хогвартсе, идеальное для этого место — дамский туалет. Каждая уборка в замке функционирует как площадь Пикадилли для сплетен: заскочишь туда перед Защитой от Тёмных искусств, чтобы втихомолку разреветься из-за того, что Мартина ван Дьюйзен весь урок Травологии промолчала про твою мантию, заправленную в трусы, а к обеду вся школа уже будет знать, какого децибела достигли твои рыдания и какого цвета было твоё нижнее белье. Если хочется поплакать романтично, под звёздами, вспоминая, как целовалась с парнем (настоящим или воображаемым) — Астрономическая башня подходит идеально, и все семикурсницы об этом знают. Если нужен плач театральный, будто из готического романа, где ветер треплет подол, словно метафору душевных мук, — тогда вам прямая дорога к Чёрному озеру. А если хочется выплакаться по-настоящему, в полном одиночестве, потому что осознание, что все остальные девушки на твоём факультете тебя ненавидят, бьёт, как миллион крошечных молоточков, сердце разбивается на десять миллионов острых осколков, и, может, стоит просто убить себя и покончить с этим… Хотя нет, тогда придётся вернуться призраком, ведь нужно будет узнать, что они говорят о тебе потом. А они, наверняка, не скажут ничего, кроме как как рады, что ты умерла. И ты навеки останешься четырнадцатилетней, а это уже настоящий ад — смотреть, как они хорошеют, взрослеют, а ты всё такая же толстая и прыщавая, только ещё и полупрозрачная, и… На чём мы остановились? Ах, да. Так вот, если хочется выплакаться по-настоящему, лучшее место для этого — библиотека после девяти вечера. Потому что если запереть сотни подростков в одном замке и дать им выбор — зубрить до ночи или, пользуясь отсутствием присмотра в гостиных, предаться более… увлекательным занятиям, — они, не колеблясь, выберут последнее. Невыносимо пытаться найти уголок в Башне Когтеврана, чтобы спокойно позаниматься, и постоянно спотыкаться о целующихся простофиль, увлечённых соревнованием по квиддичу миндалин. Вот и сейчас, словно по заказу, она увидела, как в коридор у библиотеки ввалилась группа старшекурсников из Слизерина — видимо, закончив притворяться, что им важны их сочинения по Трансфигурации, и теперь готовые уделить внимание тем сортам жеманных чистокровных дурочек — с ровными зубами и настоящими бриллиантами в ушах, — которые, казалось, всегда оказывались на этом факультете. — Он мне просто мозги выносит, — услышала она, как один из парней говорит своим приятелям. — Серьёзно, кому какое дело до какого-то секретного бункера под школой? Я теперь опоздаю на встречу с Белладонной, а ты помнишь, что она со мной сделала в прошлый раз, когда это случилось. — Дам тебе пятьдесят галлеонов, если повторишь это ему в лицо, — сказал другой, который, как она была почти уверена, был ловцом в команде по квиддичу и обладал соответствующими рельефными мускулами. — Ни за что на свете! Не хочу отправиться домой в спичечном коробке. — От тебя бы и коробки не осталось, — съязвил третий. Раздался взрыв высокомерного, аристократичного смеха. — Чего уставилась, грязнокровка? — бросил ей тот самый третий, с платиновыми волосами, гладко зачёсанными назад, проходя мимо и бросая на неё холодный, оценивающий взгляд.

***

Плакса устроилась в одном из самых дальних книжных рядов — там, где пылились особо занудные труды по истории магии — и, не ожидая, что её кто-то услышит, отдалась буре рыданий. Она плакала о том, как несправедлива, ужасна, трансцендентно невыносима её жизнь, с полным набором слёз, соплей и всхлипов для драматического эффекта. Вообще-то, ей даже начинало нравиться — плач всегда помогал прочистить голову, — и она уже вошла во вкус этой грандиозной, полной самосожаления истерики, как была грубо и бесцеремонно прервана. — Ради всего святого, можно потише? Я пытаюсь работать, — раздался резкий голос; тихий, но отточенный, как лезвие. Плакса с трудом сглотнула целую реку слёз. В поле её зрения возник худощавый, раздражённый на вид юноша с иссиня-чёрными волосами и значком старосты на мантии. Он перегнулся через край стеллажа, и его глаза, тёмные и недовольные, прищурились. — А я пытаюсь плакать! — выпалила она, опасаясь, что он не уловил всей серьёзности её занятия. У юноши дёрнулась мышца в скуле. — Рыдайте в своей гостиной. Это библиотека. Плакса открыла рот, чтобы парировать, но юноша уже бесшумно скользнул прочь между стеллажами, будто разговор был исчерпан и не подлежал обсуждению. Ей же казалось, что он только начался. В конце концов, это верх бестактности — уходить, когда дама расстроена, вместо того чтобы предложить ей утешение и галантно протянуть носовой платок. Но многие знакомые ей мальчики, как она заметила, были удручающе слабы в социальных условностях. Не лишним было бы напомнить им об их долге. Позабыв про первоначальную цель своего визита в библиотеку, она шумно вышла из-за стеллажей и направилась к столу — заваленному пергаментами, вороньими перьями и невыносимо скучными древними фолиантами, — за которым сидел тот самый юноша, погружённый в изучение какой-то унылой книги по генеалогии Салазара Слизерина. — Какого чёрта? — прошипел он, и его глаза — теперь она разглядела, что они красивого тёмно-карего цвета, с невероятно длинными ресницами — расширились от неподдельного шока, когда она с размаху плюхнулась в кресло напротив. — Мы же не закончили разговор! — Закончили. — Вы даже не спросили, почему я плачу! — Потому что мне совершенно всё равно. — А должны бы! Это чертовски невежливо с вашей стороны. — Переживёшь. — Все девушки с моего курса сидели в кругу и обсуждали, какая я толстая и уродливая, хотя прекрасно знали, что я их слышу! Он всего лишь приподнял одну изящную бровь и вернулся к чтению. — С их стороны это крайне глупо. — Вот именно! — Им следовало бы либо тщательнее следить, чтобы их не подслушали, либо говорить вам в лицо всё, что они о вас думают. — Им следовало бы перестать быть такими отвратительными! Они делают это каждый день, и я это ненавижу! — Тем не менее, мне от этого не жарко и не холодно. — Я не могу никуда пойти, чтобы они не сделали мою жизнь невыносимой! — Мне всё равно. — Я так мечтала попасть в Хогвартс, а они всё испортили! — Мне всё равно. — Я ненавижу их так, что аж физически больно! Юноша с силой захлопнул книгу, и звук эхом разнёсся по тихим залам. — Ради всех древних рун, что нужно, чтобы ты наконец оставила меня в покое? — Вы вообще меня слушали? — Сложно было не слушать, с тем как ты тут орёшь! Но вся проблема в тебе самой. Если эти девушки так тебя изводят, как ты утверждаешь, тебе стоит научиться давать сдачи, вместо того чтобы реветь, как трусливый ребёнок, который ждёт, что все остальные будут драться за него. — Давать сдачи? — Ты глухая? — А как это — давать сдачи? — Откуда мне знать? Столкни их с лестницы, подлей яду в чай, прибей их питомцев. Просто сделай это где-нибудь в другом месте, пока я пытаюсь хотя бы что-то прочесть в этом безнадёжном месте.

***

Два дня спустя Олив Хорнби вышла из вечернего душа с головой, гладкой и блестящей, как фарфоровое яйцо. Пока её в истерике уносили в больничное крыло — для курса «Сонного зелья» и срочного подбора хоть какого-нибудь парика — выяснилось, что она по трагической ошибке использовала на своих шелковистых светлых волосах не шампунь, а «Эликсир депиляции» — бесцветное, без запаха и исключительно сильнодействующее зелье для удаления нежелательных волос. Мадам Помфри прочла всему курсу пламенную лекцию — с наглядными и пугающими иллюстрациями — об опасностях слепого тщеславия и предупредила держаться подальше от модных косметических зелий, которые продают на Перекрёстке, и довольствоваться старой доброй водой с мылом. Олив, конечно же, клялась и божилась, что не перепутала флаконы. Что кто-то подменил её вещи. Но ей, увы, никто не поверил.

***

И, как вскоре выяснилось, Олив была не единственной на факультете Когтевран, чья неделя стремительно катилась под откос. Сандраудига Роул — та самая, что шепнула Плаксе, пока Олив уносили из гостиной, что надеется, та облысеет совсем, ведь её волосы и так жидкие и противные, — на следующий день на уроке Травологии зацепилась за собственные ноги и шлёпнулась лицом прямиком в корыто со свежим драконьим навозом. Новое прозвище, «Вонючка Роул», прилипло к ней быстрее, чем сам навоз. К ужину гриффиндорцы уже отчеканили про этот инцидент целый музыкальный номер, включавший зажигательные танцевальные па. Автоноя Дэшвуд-Брэндон — которая стащила лучшее воронье перо Плаксы после того, как профессор Мерритроуп настояла, чтобы та одолжила его, нарочно сломала его пополам, а потом пыталась убедить Плаксу, что та сама во всём виновата, — заработала себе целых шесть месяцев отработок на следующий же день. Её накрыли с поличным, когда профессор Слизнорт обнаружил в её сумке дорогой рулон кожи бумсланга, украденный из кладовой, пока все остальные склонялись над своими котлами. Изабелла Спатс — которая на большой перемене прямо в лицо Ангусу Даву заявила, что Плакса в него по уши влюблена, а потом носилась по коридорам, вопя всем, кто готов был слушать, что Плакса покраснела, как маков цвет, и уронила пенал, а Ангус хохотал так громко, что его чуть не вырвало, — покрылась ужасными гнойными фурункулами. Выяснилось, что она по ошибке нанесла на лицо не ночной крем, а сильнодействующий доксицид. И мальчиков постигала не менее суровая участь. Реджинальд Чайв, обожавший говорить, что у Плаксы «морда собачья», проснулся однажды утром и обнаружил, что все его мантии выкрашены в кричаще-жёлтый цвет. Ему пришлось выдержать целый день насмешек от пуффендуйцев, предлагавших ему перейти к ним на факультет, «если очень попросит». Ангус Дав, чьи преступления нам уже известны, получил воющую розовую телеграмму от своих взбешённых родителей, которых привело в ужас его письмо о том, что он бросает магическую карьеру ради цирка. Айгор Бэгмен, который во время первого урока полётов столкнул Плаксу с метлы, продемонстрировав всему курсу её трусики, врезался в Северную башню во время тренировки по квиддичу — прервав занятие по Прорицанию у семикурсников, чего, похоже, не предвидел ни один пророк, — и из-за сломанной ключицы вынужден был пропустить следующую игру. К вечеру пятницы, когда когтевранцы топали на Трансфигурацию, Плакса оказалась единственной, кто не находился на грани полного морального и физического краха. — Знаешь, я до сих пор не понимаю, как тебя вообще распределили в Когтевран, — фыркнула Олив, пока профессор Дамблдор возвращал Плаксе её сочинение, испещрённое его аккуратным фиолетовым почерком, — если ты тупая, как желе, которое кто-то уронил на пол. — Ох, да успокойся ты уже в своём новом паричке, — парировала Плакса, и в её голосе впервые за долгое время прозвучала не дрожь, а сталь.

***

Плакса грузно шла по тропинке, соединявшей Хогвартс и Хогсмид, и осенняя грязь брызгами летела на её практичные, неказистые туфли. Она и сама не знала, зачем пошла в деревню. Её никогда никто не приглашал. Олив — теперь уже с глянцевым новым париком — традиционно занимала лучший столик в «Трёх мётлах» и целый день, попивая тыквенный сок, вещала о том, какая Плакса ужасная, под одобрительный кивок целой свиты подхалимов. В «Кабанью голову» она не решалась — тамошний бармен наводил на неё первобытный ужас. На почту — потому что одна из сов в первый же раз клюнула её за палец, и она разревелась на глазах у всей очереди. В «Зонко» — потому что большую часть их товара уже опробовали на ней, и даже смотреть на витрину было тошно. В «Гладрэгс» — потому что мысль о себе в изящных кружевных лоскутках, бывших сейчас в моде, вызывала лишь горькую усмешку. А в «Кафе мадам Паддифут» — потому что у неё не было парня и, судя по всему, никогда не будет. Зато ей удалось заскочить в «Сладкое королевство» — хоть и какой-то противный хлыщ по имени Хьюберт Фоули при виде её в дверях тут же изобразил рвотный позыв — и купить пакет шоколадных конфет размером с теннисные мячи, каждая с клубничным муссом внутри. Они выглядели божественно и пахли райским наслаждением, их сладость смешивалась с ароматом поздних полевых цветов и вереска в холодном осеннем воздухе, и она легко могла бы проглотить их все одну за другой, даже не разжёвывая. Но они были не для неё. Как она снова и снова напоминала себе, каждый раз, когда пальцы сами тянулись развязать яркий пакет. Проблема была лишь в том, как передать их тому, кому они предназначались. Она выяснила, что юношу из библиотеки зовут Том Риддл. Генриетта Савернейк — которая знала о мальчиках замка всё, обменявшись слюной с доброй половиной из них, — сообщила, что его повсеместно считали невероятно привлекательным, происходящим из древней и почтенной семьи (если верить слизеринцам), ненавидящим квиддич, необычайно умным и совершенно неприступным. Похоже, он никогда никому не говорил «да», даже ослепительной Домитиане Розье, печально известной своей доступностью. Его недосягаемость лишь подчёркивалась тем, что его постоянно окружала компания богатых и влиятельных слизеринцев. Иными словами, в экосистеме Хогвартса он был золотым фениксом, а Плакса — тиной на дне чёрного озера. Она пыталась поймать его взгляд в коридорах, и ей чудилось, что его глаза на мгновение задерживались на ней пару раз, когда она неловко пыталась помахать, но это могло быть и игрой света, и её больным воображением. То же самое она подумала, когда, повернув за угол у подножия холма, увидела его. Он сидел, скрестив длинные ноги, на калитке для поцелуев, отмечавшей начало последнего крутого подъёма к замку. — Добрый день, — сказал он голосом гораздо более мягким — и заметно более отточенным, аристократичным, — чем в тот раз в библиотеке. — Здравствуйте? — Неужели это бич башни Когтеврана собственной персоной, — произнёс он, и в углу его рта дрогнул намёк на улыбку. — Я не знаю, о чём вы… — Неплохие трюки ты провернула на этой неделе, — продолжил он, бегло окинув её оценивающим взглядом. — Не думал, что в тебе таится такая… изобретательность. Плакса насторожилась. — Это вы сами сказали мне давать сдачи! Не нужно теперь пытаться втянуть меня в неприятности! Его губы искривились в лёгкой, почти невидимой усмешке. — Я говорю, что впечатлён. — А. Спасибо. Он спрыгнул с калитки и приблизился, внимательно рассматривая её, склонив голову набок, как учёный — редкий, не совсем приятный экземпляр. Если бы он не был так чертовски красив, это было бы откровенно жутко. Как бы то ни было, Плакса отчётливо чувствовала, как жаркая краска заливает её щёки. — Где ты раздобыла то зелье для облысения? — спросил он. — Я не встречал ни одного, которое было бы совершенно бесцветным и без запаха. Во всех трактатах, что я читал. Конечно, это не сокрушительный удар, но весьма остроумный инструмент для первоначального обезоруживания. — «Ведьмин досуг». Я искала что-нибудь от чёрных точек, но потом наткнулась на рецепт… Риддл слегка нахмурился. — «Ведьмин досуг»? — Это журнал. Там много всего полезного — не только зелья, но и малоизвестные чары, обереги. Я читаю его от корки до корки. Могу рассказывать, если найду что-то интересное. Если хотите? Риддл уставился на неё так, будто её слова были сложной головоломкой, требующей расшифровки. Затем его лицо вдруг преобразилось, перестроившись с утончённой, слегка аскетичной заострённости на открытую, почти мальчишескую улыбку. Он одарил её очень широкой, очень обаятельной улыбкой, под которой, однако, чудилась тень искусственности, как под слишком ярким гримом. — Я был бы очень признателен. — Ох, — сказала Плакса, чувствуя лёгкое головокружение. Но, может, это от крутого подъёма — у неё всегда от этого перехватывало дыхание. — Мне не сложно. Совсем нет. — Прекрасно. Что ж, мне пора в «Кабанью голову». — Вы ходите в «Кабанью голову»? — Мне нравится… атмосфера. — Даже с тем ужасным барменом? — Этот «ужасный бармен» никогда не проверяет возраст. — Подождите, — выпалила она, неловко шагнув вперёд и сунув ему в руки пакет с конфетами. — Раз уж встретились. Я купила это… вам. Он уставился на свёрток в своей ладони, не разворачивая его, с видом человека, которому только что вручили неразорвавшуюся гранату. — Что это? — Конфеты. Шоколадные. — Я вижу, — сказал он, и его лицо снова стало холодным, отстранённым, словно высеченным из льда. — Зачем? — Чтобы сказать спасибо. За совет. Я бы никогда не нашла в себе смелости дать им отпор, если бы не вы. А на этой неделе… на этой неделе я чувствовала себя лучше, чем обычно. Глаза Риддла потемнели, в них мелькнуло что-то быстрое и опасное. — И чего же ты ждёшь от меня взамен? Позволь заверить — ничего не получишь. Плакса смутилась ещё сильнее. — Ничего. Это просто подарок. Разве вы не знаете, что такое подарок? — Конечно, я знаю, что такое подарок, — отрезал он резко, почти сердито. Но что-то в лёгком, едва заметном румянце, поползшем по его стройной шее, заставило Плаксу усомниться в его словах.

***

Когда Плакса была маленькой, как любила рассказывать её мама всем, кто готов был слушать, она была «буквально прилипалой». Капризной и робкой, как щенок, боящийся собственной тени, она цеплялась за любого, кто проявлял к ней малейшую доброту. Сначала это казалось милым, но стоило ей перерасти возраст, когда её можно было носить на руках, всё изменилось. «Тебе нужно завести хороших друзей, конфетка», — говорила мама, подталкивая её к другим детям, которые неизменно начинали смеяться над ней, едва замечали её пухлые щёки и толстые линзы очков. В первый день начальной школы она пролила на себя варенье и заварной крем, и учительница сказала: «Миртл, попробуй есть чуть помедленнее», а весь класс взвизгнул от восторга, какая она толстая и неряшливая. Её дразнили «Свинкой» до самого выпуска. С Хогвартсом было не лучше. Немодные хвостики, устаревшие очки и домашние бутерброды в поезде сделали своё дело. Почти облегчением стало, когда началось половое созревание — по крайней мере, увеличивающаяся попа и прыщи были тем, чего, как все знали, нужно стыдиться. Быть нелюбимой за то, что ты толстая, было куда привычнее, чем быть нелюбимой просто за сам факт своего существования. Но, возможно, спустя четырнадцать лет у неё наконец-то появился друг. Том Риддл не выбросил конфеты, которые она ему купила. Он даже кивнул ей — ну, скорее, едва заметно скривил губы, но это определённо был знак — за слизеринским столом на ужине в тот же вечер. И поэтому она, отбросив все сомнения, даже если это была глупая, наивная затея, на которую она бы пошла лет в пять, решила пойти и попытаться найти его в библиотеке тем же вечером, после того как его друзья отправились на свои аристократические утехи. И нашла. И тараторила ему о своём дне, не смущаясь тем, что он даже не пытался поддерживать разговор и целый час просто стонал, уткнувшись лицом в ладони, пока она не спросила его, что он читает, и он не разразился невероятно сложной и скучной тирадой о том, как волшебники Средневековья открыли принципы магического водопровода. И она приходила на следующий день, и послезавтра, и каждый день до конца семестра, предпочитая верить, что его ежедневные ворчливые угрозы «положить этому конец раз и навсегда» — просто маска, за которой скрывалось… что-то. И она с удивлением обнаружила, что, когда его удавалось оторвать от книг и вынудить говорить, Риддл оказывался на удивление… интересным собеседником. У него был язвительный, точный юмор, он помогал ей с домашними заданиями (в основном, казалось, потому что любил поиздеваться над примитивностью методов преподавания в Хогвартсе), а когда она задавала вопрос о какой-нибудь особо тёмной или сложной магической теории, он забывал о своей холодной, неприступной маске. Его глаза загорались, он начинал возбуждённо жестикулировать, речь его становилась быстрой и страстной, сбивчивой, с лёгким простонародным акцентом, которого она раньше у него не замечала.

***

Одним вечером, накануне рождественских каникул, его не было в библиотеке. Плакса прождала до одиннадцати, почесывая шею, где колол свитер, перекладывая содержимое пенала, вздрагивая при каждом шорохе, прежде чем уныло побрести обратно в башню Когтеврана. В голове крутилась одна мысль: Риддл, очевидно, взял пример со своих гламурных друзей и нашёл себе девушку, с которой можно улизнуть в тёмный уголок. У неё, наверное, была змеиная грация, длинные ноги, хитрые глаза и полная готовность закрыть глаза на его странности, потому что его профиль был безупречен, как у греческого бога. Проходя по второму этажу, уже почти готовая разреветься, она подверглась излюбленной насмешке судьбы: голубь пролетел и накакал ей прямо на макушку. И, словно этого было мало, профессор Дамблдор стоял прямо посреди коридора, в роскошных бархатных мантиях цвета звёздной ночи, и аура предстоящего нравоучения и снятия баллов витала в воздухе вокруг него. Она почувствовала, как краснеет в предвкушении выговора, и открыла рот, чтобы выпалить какое-нибудь жалкое оправдание. Но Дамблдор заметил не её. — На позднюю прогулку при лунном свете, Том? — прозвучал его спокойный, мелодичный голос. — Разве это проблема, профессор? — услышала она в ответ голос Риддла. Он только что вышел со стороны входного зала, его фигура выплыла из тени. — Нисколько, Том, нисколько. Я и сам имею привычку бродить по ночам. Нахожу, что это часто лучший способ обдумать проблемы, которые не дают покоя. — Прекрасно, сэр, — сказал Риддл, шагнув в полосу лунного света, серебристым сиянием озарившую его бледную, почти мраморную кожу. Он смотрел на Дамблдора с ледяной, стеклянной отстранённостью, его прекрасное лицо было бесстрастной маской. — Поэтому я чувствую, что должен спросить, — мягко, но настойчиво продолжил Дамблдор, — есть ли что-то, что тебя беспокоит? — Он сделал шаг вперёд, и Плаксе легко было представить себе пронзительный, всевидящий блеск его синих глаз за полумесяцами очков. Он использовал этот взгляд на каждом уроке Трансфигурации, когда её игла наотрез отказывалась становиться острее спички, а чайная чашка норовила укусить за палец. Риддл, похоже, испытывал схожие чувства. — Нет, сэр, — сказал он, но в его ровном голосе прозвучала тончайшая струна напряжения. — Правда, Том? — Дамблдор приблизился ещё на шаг. — Я заметил, тебя не было сегодня на матче по квиддичу, и должен признаться, я обеспокоен, что ты… В этот момент стоящие у стены рыцарские доспехи с оглушительным, душераздирающим грохотом рухнули на каменный пол. Лезвие топора отломилось и, зловеще звеня, проскользило по полу, остановившись в сантиметре от щиколотки Дамблдора. — Это не я, — мгновенно, почти машинально отреагировал Риддл. — Я так и не подумал, — сказал Дамблдор, переводя взгляд на груду разбросанного металла. Он тяжело вздохнул. — Полагаю, Пивз счёл, что замок слишком тих в этот час. — Ах. — Извини, Том, мне нужно немедленно поговорить с директором Диппетом об этом инциденте. И с этими словами он удалился, не оглядываясь, его мантии развевались за ним как тёмные крылья. — Не могу поверить, что сработало, — прошептала Плакса, высовываясь из глубокой тени ниши. Риддл резко обернулся, и в его глазах на миг вспыхнуло нечто нечитаемое — удивление, раздражение, расчёт? — Это была ты? — Я подумала, он сейчас втянет тебя в неприятности. Опять. — Весьма вероятно, — согласился он рассеянно, с лёгким, почти брезгливым жестом снимая невидимую пылинку с манжеты своей мантии. Он выглядел необычно помятым, даже взъерошенным, будто только что вернулся с долгой и тяжёлой прогулки. — Я ждала тебя в библиотеке, — сказала Плакса, выходя на свет. — Олив Хорнби толкнула меня по дороге с Ухода за магическими существами, и мне пришлось провести весь день, покрытой слизью и грязью. Я хотела рассказать тебе об этом. Риддл медленно перевёл взгляд с неё на груду доспехов, и на его идеальных, бледных губах появилась тонкая, оценивающая ухмылка — как у хищника, уловившего интересный запах. — Не беспокойся, — сказал он наконец, и его голос прозвучал тихо, но с металлической твёрдостью. — Я разберусь с Олив Хорнби. Лично.

***

На следующее утро Олив Хорнби была обнаружена на месте преступления с грудой неопровержимых улик, доказывающих, что это именно она среди ночи перебила всех школьных петухов. Хагрид был в ярости, профессор Диппет — в полном недоумении, мадам Помфри убеждена, что это признак тяжёлого гормонального расстройства, а сама Олив погрузилась в пучину такого позора, что даже её новый парик, казалось, поник. У Плаксы же появилась прекрасная, сочная возможность посплетничать с другими девчонками об этом инциденте, пока «Хогвартс-экспресс», пыхтя и скрипя, неспешно тащился в сторону Лондона.

***

Однажды утром в конце января она спустилась из спальни в поисках второго туфля и обнаружила, что гостиная Когтеврана замерла в неестественной, гнетущей тишине. Профессор Мерритроуп о чём-то встревоженно беседовала со старостой, и её лицо было бледным. — Что случилось? — прошептала Плакса одной второкурснице, которая застыла у камина, как статуя. — Одного из гриффиндорцев сегодня утром нашли… полумёртвым. — Что? — Говорят, он окаменел. Совершенно. Как статуя. Не дышит, не двигается. — Боже правый! — Профессор Бири говорит, что сможет его вылечить, но на это уйдут недели, и никто не знает, что это было. — Ещё хуже, — вмешалась одна четверокурсница, её глаза были круглыми от ужаса. — Они знают, что это повторится. На стене было оставлено… послание. — Какое послание? — Кровью, — выдохнула девушка. — «Тайная комната открыта. Монстр Слизерина снова свободен охотиться в этой школе».

***

И охота началась. К Пасхе в больничном крыле стояли, словно мраморные изваяния, уже восемь человек, а школа погрузилась в водоворот лихорадочных сплетен и откровенной истерии. Впрочем, «лихорадочных» — только для большинства. Была выявлена зловещая закономерность: монстр нападал исключительно на маглорождённых, и те, чья кровь защищала их от атак, по-видимому, не находили ничего лучше, чем заключать пари, кто станет следующей жертвой таинственного создания. Плакса втайне размышляла о своих шансах. Наверное, это был первый раз в жизни, когда она оказалась в очереди на что-то — даже если это была очередь на гибель. Она отсчитывала дни до своей очереди, периодически охватываемая приступами истеричных рыданий в библиотеке о том, что она, скорее всего, умрёт, а не просто окаменеет, и никто — меньше всех остальные девчонки — даже не заметит её отсутствия. — Тебе не о чем беспокоиться, — сказал как-то раз Риддл, даже не отрываясь от своего древнего фолианта. — Монстр к тебе не подойдёт.

***

Олив изливала изящные, фотогеничные слёзы за завтраком, в то время как потолок Большого зала отсвечивал тёплой синевой первого по-настоящему майского дня. — Что с ней? — спросила Плакса у Изабеллы, которая жевала тост с видом знатока трагедий. — Прошлой ночью было ещё одно нападение, — торжественно сообщила та. — На Генриетту Савернейк. Не думаю, что Олив ожидала, что монстр посмеет тронуть такую, как она. Генриетта была вылитой Хеди Ламарр. Плакса уже поняла негласное правило: все волшебники, кажется, свято верили, что чудовища не трогают красивых людей. Это было в порядке вещей. Реджинальд Чайв сидел рядом с Олив, неловко похлопывая её по плечу, его волосы лоснились от бриолина. — Не волнуйся, старушка, — произнёс он громко, нарочито бодро. — Профессор Бири скоро разберётся с Генриеттой, и всё будет хорошо. Она не умрёт. — Но он может убить кого-то другого! — завопила Олив, прикрывая лицо изящными пальцами. Реджинальд многозначительно почесал затылок. — Он же охотится только на грязнокровок, разве нет? Ну, их осталось не так уж много. Миртл, например. Может, он прикончит её для тебя. Освободит место. Олив одарила его слезливой, благодарной улыбкой, а её взгляд поверх его головы уткнулся прямо в глаза Плаксы. — О нет, Реджи, — прошептала она сладким, ядовитым голоском, который был слышен через весь стол. — Даже отвратительному монстру не выдержать вкуса Миртл. Наверное, она на вкус как старый жир от чипсов. Потому что ты ужасно жадная, правда, Миртл? Ты бы, наверное, попыталась съесть его, прежде чем он добрался бы до тебя. Плакса опрокинула кувшин с тыквенным соком, когда бросилась прочь, под оглушительный свист и улюлюканье в адрес её толстой, неуклюжей задницы. Она пробежала от стола Когтеврана через весь зал, выскочила в коридор. Она была унижена до слёз, но это не мешало ей оставаться практичной: сейчас должен начаться урок Защиты от Тёмных Искусств, так что если она хочет хорошенько прореветься, лучше сделать это в тамошнем туалете — там отличная акустика для настоящих страданий, да и он уже полгода как затоплен, так что, возможно, будет полупустым… Она с размаху столкнулась с высоким худощавым юношей прямо у самой двери в кабинку. — Ради всех древних рун, — рявкнул Риддл, морщась. Она наступила на его ногу в дорогой замшевой туфле. — Мне что, суждено натыкаться на тебя в самых неподходящих местах? Плакса выпрямилась во весь свой невысокий, плаксивый рост. Она доставала ему едва ли до середины груди. — Я могла бы сказать то же самое! Это тебя здесь не должно быть! Это женский туалет! Взгляд Риддла скользнул по потертой двери, и в его глазах на миг мелькнуло что-то похожее на замешательство. — Ох… э-э… да. Моя ошибка. — Что ты здесь де… — О чём ты плачешь на этот раз? — плавно, почти гипнотически перебил он. — Да обо всём на свете! Уголок его глаза нервно дёрнулся. — Конкретнее. — Была ещё одна атака. — В курсе, — ровным, безэмоциональным тоном сказал он. — И теперь маглорождённых практически не осталось! Я точно следующая! А Реджинальд Чайв сказал, что надеется, я буду первой, кто умрёт! Риддл выглядел мрачным. Это выражение ему не шло — оно делало его черты слишком резкими. — Я уже говорил тебе. Тебе не о чем беспокоиться. На тебя не нападут. — Монстр охотится на маглорождённых! А я и есть маглорождённая. — Ты не… — резко начал Риддл, но тут же остановился. — То есть, ты другая. — Чем я другая? Мои родители оба маглы. У нас в доме даже нет волшебного радио! — Но ты… ты же знаешь. Ты не ведёшь себя как большинство маглорождённых. Я уж точно не считаю тебя похожей на остальных… — Но я всё равно одна из них! Ты не можешь этого понять. Ты в Слизерине, ты чистокровный, ты всегда принадлежал этому миру. А я — нет! — Она почувствовала, как безобразная струйка соплей поползла по её подбородку. Риддл смотрел на это с откровенным ужасом и брезгливостью. — Со мной ужасно обращались в магловской школе, и я всегда чувствовала себя среди них такой чужой и странной, и поэтому, когда мне сказали, что я ведьма, я подумала, что теперь всё наладится. Я думала, наконец почувствую, что на своём месте, что буду среди людей, которые понимают меня. Но ничего не изменилось! Ты единственный, кто не превращает мою жизнь в ад. Я ненавижу каждый день, проведённый здесь. Жалею, что вообще узнала о магии. — Но ты же не хочешь вернуться жить к маглам? — спросил он, и в его голосе впервые прозвучало искреннее изумление. — Для меня это не имело бы ни малейшей разницы. Может, было бы даже лучше. Они бы дразнили меня, но по крайней мере не могли бы при этом ещё и насылать на меня чары. — Ты предпочла бы жить среди маглов? — он произнёс это слово так, будто оно было неприятно на вкус. — Не думаю, что ты осознаёшь, что говоришь. — В любом случае, скоро, наверное, придётся. Риддл встревожился по-настоящему. Его брови сошлись. — Почему? — Ты не слышал? Профессор Диппет сказал сегодня утром остальным учителям, что школу придётся закрыть, если нападения не прекратятся. Он побледнел так, что его кожа стала почти прозрачной. — Закрыть Хогвартс? Я не думал, что дойдёт до этого… — У меня сейчас Защита, — угрюмо бросила она, вытирая лицо рукавом. — Поговорим позже. — Постой, — резко сказал он, пристально глядя на неё своими глазами цвета чёрного кофе, в которых не было ни капли тепла. — Что говорят про монстра? В Когтевране? Какие теории? — Никто ничего не знает. — Вообще никаких идей? Никаких слухов? — Никаких. — Ладно, — сказал он, и Плакса не поняла, почему в этот момент на его губах появилась та самая, тонкая, как лезвие бритвы, улыбка.

***

Плакса пришла в гостиную Когтеврана в половине двенадцатого той ночью, после очередного вечера в библиотеке, проведённого в одиночестве — Риддл снова не пришёл. Она обнаружила комнату по-прежнему полной народу и густой от нервных, возбуждённых разговоров. — Где ты была? — шикнула Автоноя, хватая её за руку так, что та вздрогнула. — В библиотеке, зубрила… — Ты ещё не слышала? — Что? — Реджинальд Чайв. Его поймали. Оказалось, это он был тем, кто нападал на всех этих… грязнокровок… то есть… маглорождённых. — Что?! — Монстром была какая-то особо ядовитая акромантула. Он держал её в подземельях. Думаю, называть её «Монстром Слизерина» было уловкой, чтобы сбить всех со следа. — Боже мой… — Его исключили. Навсегда. Олив, говорят, в полнейшем шоке. Не выходит из спальни. — С ума сойти. — Правда? Знаешь, — добавила Автоноя задумчиво, — не могу поверить, что он мне раньше нравился. Какой же он, оказывается, отвратительный.

***

— Как думаешь, каково это — быть призраком? — спросила она в конце июня, разворачивая фольгу от кекса «Котелок». Завтра у неё последний экзамен, летние каникулы уже маячили на горизонте, а зубрёжка начинала навевать смертную скуку. — Понятия не имею. Сосредоточься на вопросе. Что входит в стандартное зелье замешательства? — Хочешь половинку? Ты никогда не задумывался? О том, каково быть призраком? Парить над землёй, проходить сквозь стены… — Разумеется, нет, — отрезал он, даже не поднимая глаз. — А я задумывалась. Часто. Я часто думаю о том, каково быть мёртвой. Иногда мне кажется, это может быть даже… приятно. Спокойно. Риддл содрогнулся, будто её слова были физическим прикосновением. — Мне кажется, было бы очень разумно, если бы ты завела дневник и записывала туда все эти… мысли, вместо того чтобы докучать ими мне. — Я ужасно веду дневники. Никогда не могла. Не хватает усидчивости. И дисциплины. — О, вести дневник — проще простого, — протянул он, и в его голосе зазвучала странная, почти певучая нота. — Нужно просто… вложить в него свою душу. — Он закинул в рот свой кусок кекса, выглядел чрезвычайно довольным своей репликой, хотя Плакса не находила её особо остроумной. Но, может, он просто устал. У него только что закончились С.О.В., и он, ходят слухи, сдавал целых тринадцать предметов — немыслимое количество. — Ты будешь делать что-нибудь интересное летом? — спросила она, глядя, как за окном библиотеки солнце красит шпили замка в золотой цвет. — Возможно, — ответил он с загадочным, отстранённым видом. — Понятно, — сказала Плакса, когда стало ясно, что больше информации не последует. — Ну, пока не забыла… — она порылась в своей потрёпанной сумке и достала аккуратно оторванный клочок пергамента, — вот мой адрес. Можешь написать мне, если… если захочешь? Можем переписываться. Он ничего не сказал, лишь длинными, бледными пальцами взял пергамент, сложил его в идеальный маленький квадратик и сунул в глубокий карман своей мантии, не глядя. — Знаешь, — сказала она тихо, глядя на его профиль, освещённый закатным светом, — если бы я стала призраком… я бы всё равно приходила сюда. К тебе. В библиотеку. Риддл брезгливо сморщил свой идеально прямой нос, будто учуял дурной запах. — Ты бы не посмела, — произнёс он холодно, и в его глазах не было ни капли шутки. — Мёртвые должны знать своё место. И держаться от меня подальше.