Переплетение сердец

Жизнь лорда Волдеморта была катастрофой с самого начала. Лондон, никогда не умевший справляться с жарой, в то лето буквально пылал. К середине августа сиротский приют «Вул» стал невыносимым: его кирпичные стены, казалось, потели от духоты, а воздух был густым от вони бедности и слишком многих никчёмных детей, втиснутых в одно пространство. Большую часть времени он слонялся по городу, как тень, игнорируя дыру на подошве своих единственных туфель, стариков из отрядов самообороны, что важно расхаживали повсюду, и доступных женщин, чьи парни сейчас разрывались на куски где-то в Европе. Он прикарманивал лакомства с прилавков, на которые продовольственных карточек миссис Коул никогда бы не хватило, полагаясь на ослепительную улыбку, чтобы усыпить бдительность торговцев, и на впечатляющую скорость для быстрого отступления, если поблизости появлялся полицейский. Он перечитывал свои заметки о крестражах, готовился к СОВам и не получил абсолютно ничего за свои тринадцать безупречных «Превосходно», потому что никто в «Вуле» не знал, что он волшебник, у них всё равно не было денег на подарки, а миссис Коул в целом придерживалась мнения, что он одержим демоном. Он сказал бы то же самое о ней, если бы проводил в её обществе больше пяти минут. Вместо этого он покидал приют на рассвете, возвращался на скудный ужин, а затем скользил в свою спальню, иногда позволяя себе маленькое удовольствие — заставить Билли, самого надоедливого из младших, споткнуться о собственные ноги и с грохотом свалиться с лестницы. И каждый день он ходил. И думал о вопросе своего провала. Двух мнений здесь быть не могло. История с Тайной комнатой обернулась полным, оглушительным крахом. Окаменевших грязнокровок вернули к полному здоровью без каких-либо последствий, и в школе снова всё было в порядке. Он провёл прошлый год, уверяя своих Рыцарей, что он — величайший волшебник, ступавший по коридорам Хогвартса со времён самого Слизерина, что он искоренит скверну, пятнающую замок, и увидит, как он восстанет в былой славе. А в итоге единственное, что ему удалось убить, — это несколько несчастных петухов. И даже это оказалось сложнее, чем он ожидал. Он отвлекался. В этом был корень проблемы. Он отвлекался на Миртл, на её панические разговоры о закрытии школы, на животный страх, который это вселило в него при мысли о возвращении в «Вул» навсегда, и на тот факт, что она была совершенно беспомощна в Трансфигурации. (В этом, он был уверен, был целиком и полностью виноват Дамблдор.) Было странно, постоянно корил он себя, что кто-то настолько незначительный занимал такое колоссальное количество пространства в его мыслях. У неё, конечно, были свои скрытые глубины. В ней таилась жилка жестокости, которая ему скорее нравилась — она едва не отправила Айгора Бэгмена на тот свет, когда наколдовала на его метлу, и лишь пожала плечами, когда он указал на это. Она слушала его с обожанием, глаза сияли преданностью, которой он так и не смог добиться от своих Рыцарей Вальпургиевой ночи. Она стала его фанатичной последовательницей после самого мимолётного проявления внимания. Она познакомила его с «Ведьминым досугом» — на который он оформил подписку на имя Абраксаса Малфоя — и его сокровищницей мрачных рецептов, одним из которых он сжёг кожу до мяса у той нудной грязнокровки, что сидела рядом с ним на Травологии. Она сияла на него со стола Когтеврана во время каждой трапезы и была в восторге, получая в ответ лишь высокомерный кивок — манеру, которую, он был уверен, сохранит и в дни своего тёмного владычества. Она постоянно приносила ему мелочи — после великолепных шоколадок, которые она вручила ему в октябре, последовал постоянный поток шоколадных лягушек и кексов «Котелок», к которым он, к своему ужасу, начинал привыкать, — и, казалось, никогда не расстраивалась, что он ничего не предлагал взамен. Ну, кроме своего внимания. Ему приходилось уделять его в огромных, изнурительных количествах, чтобы держать её в узде. Она, казалось, существовала в состоянии вечной, всепоглощающей агонии, которую даже он не мог до конца постичь, а он-то вырос в отвратительных трущобах, окружённый магловской тупостью. Тот факт, что её врагов было так легко устранить, похоже, нисколько не облегчил её страданий. Каждое второе её слово было не чем иным, как нудными сплетнями, нытьём о несправедливости жизни или болтовнёй о её противной магловской семье. Он был уверен, что слушать это заставляет его выдающийся ум медленно атрофироваться. Но он никогда не прогонял её. Вот что было по-настоящему странно. Он даже беспокоился пару раз, что ему отчасти нравится слушать её бессмысленную болтовню. Что он, возможно, даже начинал ждать её в библиотеке по вечерам. Но он тотчас же яростно отгонял эту мысль прочь. Всё изменится в сентябре. Он проследит за этим. Он вернёт свои планы на бессмертие и непоколебимое величие в нужное русло. Может, ему стоит убить Миртл, раз она явно станет лишней в его грандиозных замыслах, и использовать её смерть как первый, бросающий вызов самой смерти, раскол своей души. Нет. Нет, это было бы… нерационально. Глупо. Она была достаточно полезна. Она знала кучу информации о замке и его обитателях. Ему никогда бы не пришла в голову идея свалить атаки василиска на акромантулу, если бы её жалобы на идиотизм Хагрида не привлекли его внимания настолько, чтобы приказать Лестрейнджу начать слежку за этим громадным болваном. Она задавала ему много интересных вопросов о магии и вполне успевала за его мыслями. Возможно, её даже можно было бы обучить правильным вещам. Тёмным вещам. Она была грязнокровкой, конечно, что было досадно. Но непреодолимым это не было. Как и он сам, по меркам родословных некоторых его «друзей», и это перестало иметь значение в тот самый момент, когда он этого потребовал. Магловское происхождение всегда можно было… нивелировать.

***

Он не писал ей. Она сказала, что можно, но у него не было ни малейшего интереса тратить время на чтение писем её корявым детским почерком, которые, наверняка, будут полны того же бесконечного нытья, что и её разговоры. Возможно, она разочаруется в нём из-за его молчания. Возможно, будет дуться и хмуриться, как подружки его друзей — единственные женщины, которых он наблюдал со стороны, — когда те опаздывали на свидания или присланные цветы были недостаточно роскошными. Неважно. Это лишь облегчит задачу дистанцироваться от неё, когда начнётся новый учебный год. А если он запомнил её адрес, так что с того? У него была исключительная, фотографическая память. Информация сохранилась случайно, такова была его природа. А если иногда он сворачивал с пути во время своих бесцельных прогулок и проходил мимо улицы, где она жила? Ну, это ничего не значило. Дойти от Спиталфилдса до Уолтемстоу не так уж далеко. Он определённо не делал крюк специально, чтобы взглянуть на маленький квадратный кирпичный домик с аккуратными шторами и беседкой из плетистых роз вокруг двери — так непохожий на серую громаду приюта, что казался иллюстрацией из сентиментальной детской книжки, — в котором маячила Миртл, вероятно, скучно листая нудные материалы Дамблдора для подготовки к четвертому курсу, её волосы — невзрачного мышиного, или, может, медового цвета — взлохмаченным ореолом в полуденной жаре.

***

Его поезд должен был отойти от вокзала Юстон ровно в полдень. При условии, что он вовремя сделает пересадку в Престоне, он будет в Литтл-Хэнглтон чуть после шести. Всё было спланировано. Возвращение блудного сына. Он войдёт в родовое гнездо — вероятно, величественное поместье, рядом с которым Манор Малфоев показался бы лачугой, — затерянное среди холмистой зелени ланкаширской сельской глуши, и будет встречен с распростёртыми объятиями советом других Гонтов, у всех будут те же утончённые аристократические черты, которые всегда выделяли его среди тяжеловесных, пухлолицых щенков из приюта. И они расскажут ему, как открыть Тайную Комнату с должным успехом в следующий раз, и как звали его мать, и как они помогут ему в его планах стереть маглов и их психиатров, и их приюты, и их священников с лица земли, пока волшебники не воцарятся в подобающем им величии над всем миром. Предыдущей ночью он не сомкнул глаз. Внутри него гудел ток, слишком велико было чувство цели, предназначения. Он заставлял себя оставаться в постели до половины шестого, глядя, как тени пляшут на потрескавшейся штукатурке потолка, прежде чем встать, одеться и вылететь из парадной двери, никому не сказав, куда направляется. Пусть сами догадываются. Он больше никогда не вернётся в это место. Он, конечно, не планировал обнаружить себя, бредущим аж до Уолтемстоу, пока Лондон только пробуждался в утренней дымке. Он просто хотел взглянуть на дом в последний раз, убеждал он себя, наблюдая, как тот стоит, розовея в первых лучах. Чтобы напомнить себе, что сегодня он навсегда оставляет позади весь этот магловский мир с его убогим, искусственным укладом. Вот и всё. В его груди не было никакой тяжести, когда он отвернулся, прошёл мимо газетного киоска и… буквально наткнулся на неё. — Том? — Доброе утро, — сказал он, поражённый тем, насколько он поражён, увидев её в магловской одежде — строгом хлопковом сарафане, подчёркивающем талию, и белых носках — с экземпляром «Дейли Миррор» под мышкой. — Что ты…? — Я просто вышел прогуляться. — Я не знала, что ты живешь где-то поблизости! — Я… ну… — Ты завтракал? Мама как раз начинает готовить. Будешь очень желанным гостем. — Я не… Миртл весело взглянула на него. — Всё в порядке. Знаю, у тебя, наверное, дома эльфы уже ждут с великолепным угощением. Боже, я бы, кажется, убила, чтобы так питаться каждый день. Тебе так повезло. Я уже шесть недель на пайках и схожу с ума. Просто хочу настоящих сосисок. Когда я в Хогвартсе… — Я живу в приюте, — выпалил он, тут же проклиная себя за то, что позволил словам вырваться против воли. Сработало её упоминание о карточках. Это тоже сводило его с ума. — В Спиталфилдсе. Там точно нет домашних эльфов. — Что… я думала… — Я не чистокровный, — выдавил его идиотский рот, пока мозг кричал ему заткнуться. — Моя мать была, но она умерла, рожая меня. Мой отец был маглом. Понятия не имею, что с ним случилось. Нижняя губа Миртл неприятно задрожала. — Мне жаль. — Я не просил твоей жалости. — А мне всё равно жаль, — сказала она твёрдо и положила свою маленькую пухлую руку ему на рукав. — Должно быть, тебе было очень тяжело. На самом деле, нет. Не после того, как он обнаружил, как заставлять людей бояться его. — Мою бабушку тоже воспитывали в работном доме, — торжественным тоном сказала Миртл. — Она тоже была сиротой. — Понимаю, — сказал он, не особенно заботясь. Миртл почесала руку короткими, обгрызенными ногтями. — Предложение насчёт завтрака всё ещё в силе. — Я должен был бы… Но она смотрела на него — акварельный свет без четверти восемь переливался на стёклах её очков, как техниколор на экране кинотеатра, — как пёс смотрит на единственного хозяина, и он осознал, что голоден — даже изголодался, — что у него болят ноги от долгой ходьбы, что он забыл взять книгу для чтения в поезде на север, и что если Гонты вышвырнут его вон из-за того, кем был его отец, и… — Чашка чая не помешает, — услышал он, как сам выдавливает. И лицо Миртл озарилось таким сиянием, что на миг стало больно смотреть.

***

Лорд Волдеморт переживал психотический эпизод. У него были галлюцинации. Не иначе. Это было единственное логическое объяснение. Он переживал невероятно реалистичный бред, со всеми запахами, вкусами и звуками, который методично разрушал его рассудок. Может, его уже увезли в Бедлам. Может, он всё ещё в своей каморке в приюте, раскачиваясь взад-вперед и глядя на побеленные стены в полной уверенности, что они мягкого кремового цвета гостиной Уорренов, пока миссис Коул закатывает глаза и говорит врачу: «Я же говорила». Потому что если он не сошёл с ума, тогда ему пришлось бы признать кошмарную, немыслимую правду: он приятно проводит время в обществе маглов. А это уже было бы верхом безумия. Уоррены были ужасающи в своей заурядности, во всём, против чего он всегда выступал. Отец занимался каким-то презренным магловским ремеслом, играл вратарём в местной команде и проводил вечера в отряде самообороны. Мать шила себе одежду и придерживалась левых взглядов. На каминной полке стояли неподвижные фотографии улыбающегося парня в форме — какого-то старшего брата, чьё имя лорду Волдеморту было неинтересно запоминать, — который в настоящее время вовсю пытался не дать разорвать себя на куски где-то в Малайе. У них был огород, и кот, они любили петь семейные песни у пианино и ходили по воскресеньям в какую-то безобидную протестантскую церковь. И они любили свою дочь. Ему не пришлось долго всматриваться в глаза мистера Уоррена — за такими же круглыми очками, как у Миртл, — или миссис Уоррен — такого же тёплого орехового оттенка, — чтобы увидеть это. Их воспоминания — о том, как Миртл заставляла предметы летать или щёлкала пальцами, и розы вокруг двери расцветали буйным цветом, — всплывали в воздухе при малейшей Леглименции, а с ними и целый океан эмоций, которых он не ожидал найти в головах маглов. Уоррены гордились тем, что Миртл ведьма, что было верхом идиотизма, ведь её магия давала ей невероятную власть над ними, и однажды они неизбежно стали бы её рабами. Они радовались, видя, как она становится увереннее. Они беспокоились, что ей одиноко в Хогвартсе. Они были искренне рады, что она встретила его, глупо считая его всякими утомительными вещами, вроде «благоразумного», «умного» и — хуже всего — «красивого». Они никогда не боялись Миртл, не злились на неё за вспышки непроизвольной магии, не были убеждены, что с ней что-то не так. Не было походов к врачу или на исповедь, ночей без ужина из-за какой-нибудь нелепой провинности. Не было того гула, который постоянно атаковал его в приюте, — что люди боятся его, или ненавидят, или считают смешным, или жалеют, что детские приступы скарлатины не прикончили его. Они были просто… добрыми. И он абсолютно не знал, как на это реагировать. Его внутренний компас, всегда указывавший на презрение или манипуляцию, бешено крутился, не находя верного направления. — Миртл говорит, твой любимый предмет — Защита, Том, — сказал мистер Уоррен, возясь с хрипящим радио, пока миссис Уоррен суетилась с чайником и сковородой. — Звучит весьма разумно, учитывая нынешнее положение в мире, хотя я, конечно, ничего не понимаю в магической стороне. Но вижу, что у тебя голова на плечах есть. Не было на свете другого мужчины, который бы высказал ему такое мнение. Никогда. — Э-э… верно, — сказал лорд Волдеморт, застигнутый врасплох и не находивший лучшего ответа. — Чёртова штуковина снова барахлит. Не поможешь с отвёрткой, Том? Было очевидно, что отказаться нельзя, хотя он всегда презирал ручной труд. Он ненадолго задумался о том, чтобы просто использовать магию. По крайней мере, так его арестуют, и он сможет с достоинством покинуть этот нелепый дом. Плюс, он проверит свою теорию о том, что сможет сбежать из Азкабана… Но Миртл с безграничным обожанием улыбнулась ему с другого конца дивана, и он встал, передавая ей свою чашку, чтобы та зажала её в своих пухлых, как у херувима, ручках. И он заметил — впервые — что всё её лицо было усыпано веснушками, как коричной присыпкой на рисовом пудинге. Он никогда раньше этого не замечал.

***

Том Марволо Риддл так и не сел на свой поезд в Литтл-Хэнглтон. Измученный и сбитый с толку после утра, проведённого в доме Уорренов, он вернулся в приют в ошеломлённом, почти сомнамбулическом состоянии и провёл день под пристальным наблюдением миссис Коул, которая решила, что он подхватил солнечный удар. Касса на вокзале Юстон не вернула ему денег за билет, и у него не было средств, чтобы снова отправиться на север тем летом. Он убеждал себя, что сделает это в следующем году. По причинам, которые нам ещё предстоит узнать, он этого так никогда и не сделает. Для жителей Литтл-Хэнглтон тот день был самым обычным августовским днём. Мясник и пекарь пошли на работу как обычно, служанки в доме Риддлов убирались и сплетничали в кухне, Фрэнк Брайс, садовник, разбрасывал навоз на клумбы с розами, аромат цветов витал, тяжелый и пьянящий, вокруг прекрасного поместья на холме. Томас Фицуильям Риддл-старший, который стал отшельником с тех пор, как вернулся домой в двадцать один год, разорвав чары, порабощавшие его, провёл день за чтением в утренней гостиной. Ребёнок, которого он невольно оставил после себя, ни разу не занимал его мысли; но этого и следовало ожидать, учитывая обстоятельства его зачатия. Под вечер Том-старший прогуливался по садам, остановившись поболтать с Фрэнком, пока тот ловкими, обветренными пальцами направлял душистый горошек вокруг металлической опоры. Потребуется ещё несколько лет, чтобы он осознал, почему он так тянется к Фрэнку и почему Фрэнк так предан ему, и чтобы взять натруженную руку садовника в свою длинную, тонкую ладонь. Потребуется ещё несколько лет после этого, чтобы британское правительство признало их любовь, нежную, как первый саженец, законной. Но Том и Фрэнк были готовы ждать. К июлю 1994 года, когда мальчик по имени Гарри Поттер безмятежно спал в своей постели в Годриковой Лощине, Том и Фрэнк провели лучшую часть полувека, прижавшись друг к другу, залечив раны, нанесённые войной и чужеродным колдовством. По ту сторону холма от дома Риддлов Морфин Гонт провёл день с бутылкой самого дешёвого огненневиски, мрачно бормоча проклятия в адрес своей сестры и уставившись на черный перстень с печатью своего отца. Не отвлечённый никаким таинственным посетителем, он заснул прямо за кухонным столом, опрокинув свечу. Он и его перстень сгорели дотла, когда ветхая лачуга вспыхнула вокруг них, как факел. В тот день, в той реальности, всё было хорошо. Судьба свернула на другую тропу, тихую и залитую солнцем. Возможно, где-то в ином времени и пространстве зло всё же восторжествовало, но здесь, в этом конкретном августе, мир спал глубоким, мирным сном.