Переплетение сердец

Пятнадцатилетие Миртл началось в унылых, голубиного-серого цвета тонах. Дождь яростно хлестал в высокие стрельчатые окна башни Когтеврана, пока она в одиночестве разрывала упаковки подарков от родителей, игнорируя язвительные, хихикающие комментарии остальных девушек из спальни о том, сколько сладостей — и особенно магловских, таких вульгарных! — было среди них. В ванной тем же утром она разглядывала своё отражение в зеркале, пытаясь определить, выглядит ли хоть на йоту взрослее, и тыкала пухлыми пальцами в кожу лица — которая, как она всегда с горечью думала, была цвета старой, слегка подкисшей сметаны, а не идеального холодного перламутра, как у Тома, или сияющего фарфора, как у Олив Хорнби. Жировая подушечка на скуле безвольно сдвигалась под нажатием, и она тяжело вздохнула. Похоже, сам факт пятнадцатилетия был недостаточен, чтобы избавить её от сходства с полной луной, ожившими карманными часами или, как обожала повторять Олив, со свиньёй, которой наспех намазали лицо. Что было по-настоящему странно, так это то, что теперь этот факт беспокоил её чуть меньше, чем когда ей было четырнадцать. Она ущипнула себя за круглый подбородок и задумалась о том, что с начала семестра, три недели назад, она плакала всего один раз — и то по очень веской причине: Пивз запустил в неё мраморным бюстом Сократа и вырубил наповал. (Она очнулась в луже собственной крови и увидела, как профессор Дамблдор в гневе кричит на Пивза, а Олив, согнувшись от беззвучного смеха, стоит наверху лестницы, указывая на неё пальцем.) — Интересно, почему все говорят, что он так противится попыткам что-то сделать с Грин-де-Вальдом, — невозмутимо заметил Том, доедая её виноград, пока она лежала в больничном крыле, и они вдвоём мысленно разбирали сцену, где Пивз пытался отразить заклинания Дамблдора с помощью внезапно материализовавшейся трости. — Может, он Грин-де-Вальду нравится, — предположила Миртл, уставившись в потолок. — Может, он в него тайно влюблён. Том посмотрел на неё с таким нескрываемым ужасом, будто она только что предложила выпить яд. — Я сейчас позову мадам Помфри. У тебя явно бред и повреждение мозга.

***

Потолок Большого зала в её день рождения был угрожающе-тёмным, с клубящимися свинцовыми тучами, пока она собирала себе праздничный завтрак из кипперсов и «пузыря-и-писка» — любимое блюдо отца, которое должно было заменить тёплые именинные объятия от него, — в окружении болтающих одноклассников, от мантий которых уже начинало разить мокрой овчиной. Остальные девушки её года сидели чуть дальше по столу, давая понять, что обсуждают именно её, частыми и преувеличенно-драматичными взглядами в её сторону. Миртл сыпала сахар в чай и мрачно смотрела в ответ, хотя её очки были слишком толстыми, чтобы добиться желаемого ледяного эффекта. Наверное, просто выглядело так, будто она тупо таращится на них сквозь мутное стекло. Или нет? Она почувствовала кратковременный, пьянящий прилив силы, когда лицо Олив внезапно лишилось привычного самодовольства и приняло выражение полного, мухоловного неверия. — Доброе утро, — раздался мягкий, знакомый баритон на несколько дюймов выше её левого плеча. — Э-э… здравствуй, — сказала Миртл, нервно уронив вилку с оглушительным грохотом и тут же сунув локоть в тарелку с яичницей-глазуньей. Том дёрнулся так, как она начинала понимать, что означало его попытку сдержать приступ сардонического смеха, и она мысленно решила потом хорошенько его за это отругать (хотя он, как всегда, не послушает). Чему тут, впрочем, удивляться? Это был первый раз за всю историю, когда он публично покинул слизеринский стол, чтобы поговорить с ней. — С днём рождения, — протянул он, вручая ей свёрток пергамента. Внутри было её сочинение по Трансфигурации, которое он согласился проверить после недели её назойливых приставаний. Всё началось после того, как профессор Дамблдор сказал, что её аргументация «слабая» и что ей нужно «начать работать усерднее, если ты хочешь получить хорошую оценку на С.О.В., чего я от тебя ожидаю. Будучи маглорождённой, ты обязана добиваться лучших результатов, чтобы доказать тем, кто пытается разделить наш мир по абсурдным понятиям чистоты крови, что происхождение никак не влияет на силу магического таланта». — Спасибо, — сказала она, быстро пробегая глазами по его витиеватому, почти каллиграфическому почерку. Комментарии в основном подчёркивали замечания Дамблдора и гласили что-то вроде «абсурдная постановка вопроса» или «непостижимо, как этому человеку до сих пор позволено здесь преподавать». Том элегантно, почти по-придворному, кивнул ей и удалился, не оглядываясь. Миртл смотрела, как он присоединился к крайнему озадаченному Абраксасу Малфою (тому самому белокурому мальчику с острым подбородком, который однажды назвал её грязнокровкой и которого, как она узнала, Том считал «идиотом с куда большими деньгами, чем умом») во входном зале. — Какого чёрта это было? — услышала она шипение Малфоя. — Не задавай глупых вопросов, — отрезал Том, щёлкнув пальцами, и его небольшая свита двинулась за ним гуськом, как утята за матерью. — Миртл, что, чёрт возьми, только что…? — выдохнула Изабелла, широко раскрыв глаза, в то время как Сандраудига рядом с ней подавилась кусочком яичницы. — Не задавай глупых вопросов, — парировала Миртл, самодовольно ухмыляясь с полным ртом кипперса.

***

Миртл свернулась калачиком в одном из глубоких синих бархатных кресел с видом на промокшие от дождя замковые территории, попеременно наблюдая за чрезвычайно унылой тренировкой по квиддичу у пуффендуйцев и строча в новом дневнике, который родители прислали ей в подарок на день рождения. Он был, как она решила, наверное, первой по-настоящему красивой, роскошной вещью, которой она владела, — с гладкой тёмно-синей кожаной обложкой, плотными, кремовыми страницами и её именем, изящно тиснённым золотом на корешке. Ни у одной из других девушек в спальне не было такого изысканного дневника. Она тщетно надеялась, что они дико завидуют, и тот факт, что Олив всё утро громко и нарочито рассуждала с Хьюбертом Фоули о том, что вести дневник «совершенно вышло из моды», заставлял её думать, что это чистая правда. От этой мысли у неё слегка кружилась голова от смутного восторга. У дневника была и сугубо практическая цель. Она наконец позволила себя убедить, что угрозы Тома — «если ты не начнёшь записывать свои бесконечные мысли и не перестанешь докучать ими мне, я лично скормлю тебя гигантскому кальмару» — могли иметь под собой некоторые основания. Особенно после того, как Эдмеру Эйвери дали дюжину отработок за утверждение профессору Мерритроуп, что он не смог выполнить свои первые три сочинения, потому что «кто-то скормил кальмару все его учебники, профессор, клянусь!» (— Он просто не слушает, вот в чём его коренная проблема, — мудро, с налётом превосходства, сказал Том, когда она позже осторожно спросила его об этом инциденте.) Она смотрела, как капля чёрных чернил растекается по идеально гладкой странице, сидит на ней, вопросительная и почти обвинительная. Она, должно быть, знала позорную тему её первой записи: неопровержимый, смущающий факт, что у неё была влюблённость в своего единственного друга, и эта влюблённость стремительно выходила из-под всякого контроля. Разумеется, она не была слепа — несмотря на свои толстенные очки. Она сразу отметила красивые, иссиня-чёрные волосы Тома и его губы, которые отчаянно хотелось поцеловать, но она делала такие мысленные отметки почти для каждого встречного симпатичного мальчика. Впервые же ей кто-то нравился настолько, что она постоянно чувствовала лёгкую, сладковатую тошноту под ложечкой. Она наконец-то поняла, что имели в виду семикурсницы в своих взволнованных шёпотах о любви и о том, что «это просто физически больно». Решающим же стало наблюдение за ним через призму её родителей. После его первого, совершенно импровизированного визита в её дом мама настояла, чтобы он приходил несколько раз в неделю — «этот мальчик слишком худой, конфетка, — говорила она с непоколебимой убеждённостью суфражистки, которая управляла всеми её поступками, — о нём нужно как следует позаботиться». Его пичкали глазированными булочками, фруктовым пирогом и густыми супами, пока мама суетилась вокруг, жалуясь на состояние его подошв и откровенно ругая экономку, управлявшую приютом. Поначалу, судя по тому, как темнели его глаза и напрягались скулы, Том явно с титаническим трудом сдерживался, чтобы не вспылить. Но сила материнской решимости, пропахшей мукой и ванилью (в сочетании с готовностью Тома терпеть что угодно, лишь бы получить что-то бесплатно и питательное), оказалась достойным противовесом его полному, врождённому отсутствию интереса к материнской опеке и ледяному отношению к простой человеческой ласке. К концу августа, когда мама с папой, потрясённые ужасом над тарелками «Вултонского пирога», обнаружили, что Том каждый год сам добирается до Кингс-Кросс, таща свой сундук через пол-Лондона в метро, он, казалось, был к ним даже… немного привязан. Или, по крайней мере, терпим. — То есть эта ужасная экономка даже не подвозит тебя на машине? — говорила мама, поджав губы так, что они становились тонкой белой ниточкой. — Она понятия не имеет, куда я на самом деле еду, понимаете, — отвечал Том с деланной лёгкостью. — Она не семья, поэтому ей, по закону, не положено знать, что я волшебник. — Хм, ну этот ваш мистер Дамблдор что-то подобное упоминал, но, честно говоря, Том, я считаю это полным абсурдом. Я же ему говорила, правда, Тимоти, что этот ваш Статут о секретности не работает. Действительно, похоже, волшебникам не помешала бы полная смена правительства. Сжечь всю прогнившую систему дотла, вот что я говорю. — Знаете, миссис Уоррен, — промурлыкал он тогда, и в его глазах на миг вспыхнул самый настоящий, неподдельный интерес, — я полностью и всем сердцем согласен. Разумеется, его внешность тоже не была лишним бонусом, как мама постоянно ей намекала. Очень кстати было и то, что приглушённый свет ламп в библиотеке скрывал её предательский румянец, и то, что Тома так легко было увлечь чтением манускриптов из Запретного отдела, которые, казалось, были переплетены в человеческую кожу со ещё видимыми выцветшими татуировками, что он не заметил бы, как она таращится на его тонко вырезанные, аристократические черты, даже если бы ему за это предложили целое состояние. Она как раз думала о его длинных, тонких пальцах, вцепившихся в зловещий переплёт, когда над ней внезапно нависла тень. Олив Хорнби стояла перед ней, её голубые глаза — обычно яркие и круглые, как у мультяшного оленёнка — сузившиеся до щёлочек, полных холодного, обвинительного любопытства. — Почему Том Риддл разговаривал с тобой за завтраком? — потребовала она без предисловий. — Вы что, друзья? — Какое это, вообще, имеет к тебе отношение? — огрызнулась Миртл, начиная подниматься с кресла, чувствуя, как сердце начинает биться чаще. Олив резко, с силой ткнула её пальцем в ключицу. — Это имеет ко мне самое прямое отношение. Видишь ли, Автоноя с самого начала семестра просто без ума от него, и мы все согласились, что ей стоит набраться смелости и пригласить его на свидание. Ты же знаешь, что она дальняя потомок самой Кандиды Когтевран? Ну, а ходят слухи, что он — дальний потомок Салазара Слизерина, так что это был бы весьма… занимательный союз. Но его весь семестр не видели ни на одной встрече Клуба Слизнорта. О, — сказала она, внезапно затрепетав ресницами тем манером, который, как она, очевидно, считала, был неотразимо очаровательным, — ты, наверное, даже не знаешь, что это такое. Это такой эксклюзивный клуб, который профессор Слизнорт ведёт для людей, которые действительно… — Я знаю, что такое Клуб Слизнорта, — резко отрезала Миртл. Том считал его смертной скукой. — Зачем мне проводить вечера, сидя на каком-то бархатном пуфике и слушая, как Слизнорт бормочет о каждом подхалиме, которого когда-либо встречал? — говорил он, пока его «друзья» исчезали в подземельях, уплетая огневиски и засахаренный ананас. — Я вытерпел это пять лет, и ни к чему не пришёл. Я лучше останусь здесь. Работать, — уточнял он, хотя они оба знали, что он имел в виду их вечерние посиделки. В последнее время у них было несколько весьма приятных вечеров, представляя, как Автоноя и Абраксас застряли в разговоре с каким-то отвратительным карьеристом из Министерства, давясь канапе и пытаясь не уснуть на ходу. — Прелестно, — усмехнулась Олив, и в её голосе зазвенела сталь. — Ну, все слухи гласят, что Риддл пропускает их, потому что тайно встречается с Домитианой Розье, но Друэлла Розье клянётся, что ничего такого не происходит. Если ты с ним знакома, могла бы просто спросить, правда это или нет? Сделай одолжение. — Не думаю, что… Но она остановилась, смутный инстинкт самосохранения сработал при одной только мысли о том, как Олив будет хохотать до слёз и немедленно побежит рассказывать всей гостиной, какая она жалкая, влюблённая дурочка, если попытается настаивать: «Нет, он пропускает те встречи, потому что проводит время со мной в библиотеке». — Послушай, — сказала Олив, и её голос внезапно пропитался фальшивой, сиропной искренностью, — я уверена, у тебя есть маленькая, несчастная влюблённость в него. У большинства девушек нашего года она есть. Но он никогда не посмотрит на такую, как ты. Никогда. Так почему бы тебе не помочь мне и Автоное — по-хорошему, — и мы никому не расскажем о тех глупых, жалких мечтах, которые ты, наверное, записываешь в этот свой дневничок… о том, как страстно целуешься с ним в лунном свете и становишься миссис Риддл. — Она торжествующе улыбнулась, увидев, как густая краска заливает щёки и шею Миртл. — Я уж точно ему ничего не скажу. При условии, что ты сделаешь, о чём я прошу. — Ты не посмеешь, — прошептала Миртл, но в её голосе не было уверенности, только страх. — Проверим, — сладко ответила Олив, и её глаза блеснули, как лезвия.

***

— Ты встречаешься с Домитианой Розье? — выпалила она, плюхнувшись в свой обычный стул в библиотеке тем вечером, едва отдышавшись. — Боже правый, нет, — отозвался Том, даже не отрываясь от конспекта, который делал из подозрительной на вид книги в чёрном переплёте; книга время от времени тихо стонала, словно в театральной мелодраме. — Что за вопрос? — Она… очень красивая, — неуверенно добавила Миртл. Он едва заметно приподнял бровь, всё ещё глядя на пергамент. — И тем не менее. — Все говорят, она самая красивая девушка в школе. Вообще-то, на всём архипелаге Британских островов, если верить Абраксасу. — Почему ты так внезапно заинтересовалась мадемуазель Розье? — наконец спросил он, закрывая книгу (та попыталась укусить его за палец) и устремив на неё взгляд, полный лёгкого, но пронзительного любопытства. — Вы же вряд ли когда-нибудь обменивались и парой слов. Миртл почувствовала, как под его изучающим взглядом покрывается пятнами, от шеи до самых кончиков ушей. — Автоное в тебя влюблена, — неловко выпалила она, глядя на свои манжеты. — И как это, интересно, связано с Домитианой? — Она слышала слух, что вы тайно встречаетесь. Олив Хорнби велела мне спросить у тебя, правда ли это, чтобы Автоноя могла решить, стоит ли ей приглашать тебя на свидание или нет. — Мы не встречаемся. — Я пыталась ей это сказать! — Понятно. И когда мне ожидать нападения со стороны влюблённой мадемуазель Дэшвуд-Брэндон? — Она хочет сделать ход на следующей встрече Клуба Слизнорта. Говорит, там будет подходящая атмосфера. Миртл почувствовала, будто её ударили в солнечное сплетение, когда перед глазами промелькнули яркие, невыносимые образы: Том и Автоноя — с их одинаковыми иссиня-чёрными волосами, прямыми носами и высокими скулами — сплетённые в каком-то укромном тёмном уголке подземелий, его длинные тонкие пальцы скользят по её спине, которую Автоноя вечно называла «кривой», но которая с точки зрения Миртл выглядела изящной и хрупкой. — Ничего страшного, — сказала она, осознавая, что её голос поднялся до визгливого, неестественного писка. — Я знаю, мы договорились сегодня разобрать моё сочинение по Трансфигурации, но я правда не против, если ты решишь пойти и… ну, развлечься. Я сама как-нибудь справлюсь. Том посмотрел на неё так, будто она только что предложила выпить жидкую ртуть для улучшения пищеварения. — О чём ты, вообще, ведёшь речь? Я не собирался идти на эту дурацкую встречу. — Ах, — выдохнула она, и напряжение стало понемногу уходить. Он одарил её своей самой неприятной, хищной ухмылкой. — Тогда прекрасной Автоное придётся применить свои чары к Абраксасу. Несомненно, она будет крайне разочарована. Его разговоры ограничиваются квиддичем, галлеонами и генеалогией. Тихо посмеиваясь про себя, он вернулся к чтению, и единственными звуками во всей огромной, пыльной библиотеке остались скрип его гусиного пера и жалобные стоны книги на плохое обращение, пока Миртл глотала беззвучные, сладкие слёзы облегчения. — И вообще, я ни с кем не встречаюсь, — бросил он через некоторое время, не поднимая глаз, но с лёгкой, едва заметной розовой дымкой на своих высоких, бледных скулах. — Просто для полной ясности.

***

Предсказание Тома о реакции Автонои на Абраксаса оказалось пророческим. — Тома Риддла не было сегодня на встрече Клуба Слизнорта, — набросилась она на Миртл, едва та переступила порог гостиной Когтеврана поздно вечером. — Мне просто пришлось слушать, как этот мальчишка Малфой тараторил без умолку о своей новой гоночной метле «Стрела» и о том, как он собирается обыграть Хетти Бэйли в первом матче. — Я знаю. Он был… — Но Домитиана Розье была там, и она недвусмысленно, при всём честном народе, дала понять, что они не вместе. — Я знаю, что нет, я же говорила… — Но ты мне ничего не сказала! Единственное, о чём тебя просила Олив, — убедиться, что он будет там сегодня! Профессор Слизнорт подавал пунш с настоящим огневиски. Все были изрядно навеселе. Это был бы идеальный момент для моего хода! — Олив только сказала мне спросить про Домитиану… — Не будь подлой маленькой сучкой! — выкрикнула Автоноя, и её красивое лицо исказилось злобой. — Ты хочешь оставить его для себя, да? Жалкая, толстая ты жаба! Миртл почувствовала, как по щекам разливается жар. — О чём ты?! — Ты ему не нравишься, Миртл. Надеюсь, ты это понимаешь. Он входит в первую десятку самых красивых мальчиков во всём замке, хоть и немного странный, а ты… ты даже с Оггом не смогла бы свидания добиться. Он бы, наверное, предпочёл свою свиноматку. Боже, ты просто жалкая. — Том мне не нравится, — прошипела Миртл, отлично сознавая, что выдала свою ложь тем, что покраснела, как маков цвет, а голос её задрожал. Автоноя громко, презрительно рассмеялась. — Да, конечно! Хочешь, я докажу, что ты врёшь? Она внезапно рванула в сторону спален. Миртл бросилась за ней так быстро, как только могли её короткие ноги, но не успела помешать. Автоноя ловко залезла в её сундук и вытащила оттуда тёмно-синий кожаный дневник — тот самый, что делал её такой счастливой всего несколько часов назад. — Не смей открывать его! — закричала Миртл поверх нарастающего ропота; вокруг начала собираться толпа любопытных. — «Дорогой дневник», — прочитала Автоноя жестокой, но до боли точной имитацией её голоса, пока Олив фыркала в подушку, а Сандраудига подпрыгивала на своей кровати от восторга. — «Сегодня Том Риддл сказал мне «доброе утро». Я думаю, он, возможно, любит меня…» — Отдай его назад! — завопила Миртл, бросаясь вперёд. Но Автоноя была выше и проворнее. Она ловко перебросила дневник через голову Миртл к двери в спальню, где его подхватила Изабелла и передала дальше по цепочке хихикающих девушек, пока он не оказался в главной гостиной. Где же старосты? — отчаянно подумала Миртл, зрение уже затуманилось предательскими слезами. Где профессор Мерритроуп? Почему никто не останавливает это? Дневник добрался до Хьюберта Фоули, чьи маленькие свиные глазки сияли неудержимым, злобным злорадством. — Давай-ка посмотрим, что тут у нас, Миртл, — проорал он на весь зал. — Спорю, тут есть что-то выдающееся. «Дорогой дневник, я чувствую себя так одиноко…» — Отдай его назад! — взвыла Миртл, делая последний, отчаянный бросок и вырывая драгоценную книгу из его мерзких, жирных пальцев. Раздался оглушительный, душераздирающий звук рвущегося пергамента и кожи. Дневник — её идеальный подарок, принёсший ей радость взросления на несколько жалких часов, — разорвался пополам в её руках. Хьюберт громко, победно расхохотался, пока Миртл, скорчившись на полу, пыталась собрать разлетевшиеся, испачканные страницы, кружившиеся в воздухе вокруг неё, как павшие листья.

***

Она даже не добралась до ближайшего туалета, рухнув вместо этого у подножия мраморной статуи Авиценны на шестом этаже. Рыдала она так сильно и безутешно, что сама удивилась, как её не вырвало прямо здесь, на ковёр. Ей было уже всё равно, принадлежат ли мягкие, размеренные шаги, которые она услышала, учителю, призраку или самому мистеру Филчу. — В чём, собственно, дело? — спросил косвенный виновник всех её сегодняшних бед. Том стоял над ней, глядя так, как опытный аукционист мог бы рассматривать треснувший кусок дешёвого фаянса. Миртл, всхлипывая, развернула комок разорванной и смятой бумаги, который она инстинктивно прижала к груди под мантией. История вырывалась из неё отрывисто, с мучительными паузами и всхлипами — хотя часть про её собственную, безнадёжную влюблённость в Тома была, разумеется, стратегически опущена, — пока она не дошла до печального, безнадёжного заключения. «…и он весь порвался. Я была так счастлива сегодня утром, и… и в одно мгновение они всё испортили. Я напишу маме с папой завтра и попрошу… попрошу забрать меня домой. Навсегда». — Нет, — резко, почти свирепо сказал Том. — Я просто… с меня хватит, Том. Он уничтожен. Я уничтожена. — Нет, не уничтожен, — прошипел он, и в его голосе впервые прозвучала не имитация эмоции, а самая настоящая, ледяная ярость. — Их можно наказать. Этот дневник можно починить. Никогда нет оправдания, чтобы отказываться от магии. Ты не можешь просто уйти. Ты не можешь просто бросить… Она заметила, что его рука, сжимающая палочку, мелко дрожит. Она тяжело поднялась с пола и, не думая, неуклюже взяла его другую руку в свою. Она была ледяной, как мрамор статуи. — Я просто хочу быть счастливой, — булькнула она, осознавая, насколько жалко, по-детски это звучит. Том, казалось, не слышал её. Он смотрел на их переплетённые пальцы — её пухлые, розовые и его длинные, бледные, — как человек, которому демонстрируют какую-то причудливую биологическую аномалию: телёнка с двумя головами или младенца, рождённого с полным набором зубов. Что-то, что его блестящий, аналитический ум не мог сразу обработать. — Я всё улажу, — сказал он ей после долгого — и, для неё по крайней мере, всё более согревающего — молчания. Его голос снова стал гладким, контролируемым. — Я разберусь со всем этим. И ты останешься в Хогвартсе. — Том, я не… — Скажи, что останешься, — приказал он, и это не было просьбой. — Ладно, — всхлипнула она, покорно. Он издал короткий, резкий звук, похожий на выдох раздражённого дракона. — Хорошо. А теперь, где сам дневник? — Ничего уже нельзя сделать, он в клочьях… — Всегда есть что-то, что можно сделать, — перебил он её. — Всегда. Он взмахнул своей палочкой в воздухе сложным, завораживающим узором, и Миртл с благоговением наблюдала, как разорванные страницы поднимаются с пола, разглаживаются, складываются в идеальном порядке и возвращаются в безопасность тёмно-синей кожи переплёта, который срастается без единого шрама. — Вот, — сказал он с оттенком окончательности, бегло осмотрев переплёт и передавая его ей. — Как новенький. Лучше, чем был. И, не добавив больше ни слова, он развернулся и удалился в сторону лестницы, ведущей в подземелья, его чёрная мантия развевалась за ним, как тень. Миртл осталась стоять одна в коридоре, прижимая воскресший дневник к груди, и тихо, навзрыд, заплакала — но на этот счёт слёзы были другие.

***

На следующее утро Миртл сидела за завтраком угрюмая и опустошённая, бесцельно ковыряя ложкой в тарелке холодной овсянки и размышляя о том, каково это — медленно утонуть в Чёрном озере, когда из входного зала донёсся оглушительный, костедробительный грохот, и в Большой зал вбежал бледный как смерть пуффендуец с дикими глазами, крича что-то невнятное про убийство и кровь. Последовав за толпой, ринувшейся вслед за учителями, ей чудом удалось протиснуться сквозь стену более высоких учеников и увидеть жуткое зрелище: Хьюберт Фоули и Автоноя Дэшвуд-Брэндон лежали в спутанной, безжизненной куче у подножия парадной лестницы. Их лица и мантии были в крови, а вокруг голов — тёмные, мокрые пятна. Они были неподвижны и мертвенно-бледны. — Боже милостивый, — прошептала девушка перед ней, закрывая рот рукой. — Похоже, они… — Они живы, — услышала она, как профессор Мерритроуп говорит профессору Слизнорту дрожащим, но твёрдым голосом. — Они живы, Гораций. Дышат. — Слава Мерлину, — выдохнул Слизнорт, вытирая лоб платком. — Я отправлю срочное сообщение в Св. Мунго. Нужны специалисты по черепно-мозговым… — Кто-нибудь видел, что произошло? — прокричал профессор Диппет поверх нарастающего гула лихорадочных перешёптываний, пока мадам Помфри уже материализовала носилки из воздуха. — Кто-нибудь?! — Девушка споткнулась, директор, — запищал тонкий голосок с ближайшей стены. Это был портрет маленького, похожего на хорька волшебника в старомодной трехугольной шляпе. — Споткнулась о собственную мантию, на мой взгляд. И налетела на мальчика. От страшного удара они оба кубарем полетели с лестницы. — Она споткнулась сама? Никто её не толкал? — переспросил Диппет. — Ни души рядом не было, директор. Совершеннейшая случайность. — Ну, это… это хоть какое-то облегчение, — дрожащим голосом сказал Диппет, в то время как профессор Дамблдор молча уставился на тёмные пятна крови на древней каменной кладке, как будто они могли поведать ему какую-то иную, более мрачную историю. — Ну же, незачем вам всем стоять и глазеть на этих несчастных детей. Расходитесь! По урокам! Он беспомощно хлопнул в ладоши, и толпа начала медленно расходиться, но перешёптывания не стихали, а лишь нарастали. — Сомневаюсь, что кто-то из них вернётся в школу до конца учебного года, — прошептал Том прямо на ухо Миртл, проплывая мимо, будто призрак. — Какая глубокая трагедия для нас всех. Мы будем скучать по их… остроумию. — Как думаешь, что на самом деле случилось? — спросила она, чувствуя холодный комок в желудке. — Как сказал тот почтенный портрет, — пропел он с лёгкостью. — Они споткнулись. Опасное место, эти лестницы. — Ты не думаешь, что это… что это было преднамеренно? Ты же говорил, что их нужно наказать… Он одарил её своей самой ослепительной, чистокровной улыбкой, но глаза оставались холодными, как глыбы льда. — С чего бы? Они оба популярны, богаты, из самых что ни на есть правильных семей. В этой школе, насколько мне известно, нет монстра, который охотится на чистокровных. — А что, если это я? — забеспокоилась она, и голос её дрогнул. — Что, если я это сделала неосознанно? Магией? Потому что они оба так меня вчера расстроили? Том положил руку ей на плечо — жест, формально утешительный, но без капли тепла. — Не терзай себя глупостями. Это трагическая случайность. Не должна удивлять — в конце концов, это очень, очень опасная школа. Со множеством… скрытых угроз. И с этими словами он важно поднялся по лестнице, мимо того самого портрета-свидетеля. Миртл в последний момент успела разглядеть табличку в его раме: «Роджер Гонт. 1634–1703». И ей показалось — наверное, это игра света и тени, — что старый волшебник на портрете, когда Том проходил мимо, едва заметно, почти неприметно, подмигнул ему.