Переплетение сердец

Миртл была на огороде, выдёргивая упрямые сорняки из грядки, заросшей мясистой летней капустой, и размышляла о том, каково это — жить в канализации, как крыса, когда позади неё раздался оглушительный ХЛОПОК! Она взвизгнула от неожиданности и инстинктивно швырнула свою садовую лопатку в сторону — прямо в потрёпанное (и, судя по плачевному состоянию малины, совершенно неэффективное) пугало, которое папа водрузил на прошлой неделе. Одна из его пуговичных глаз с глухим стуком отлетела. — Ты меня до смерти напугал! — пискнула она, пока Том, стоявший позади, беззвучно хихикал, его плечи слегка подрагивали. Он сдал экзамен по аппарированию в июне и теперь с особым, почти ребяческим удовольствием материализовался из воздуха там, где ему вздумается, явно получая наслаждение от её испуга. — Запомни мои слова, — сказала она, поднимаясь на ноги и тыча в него грязным пальцем в грудь, — как только я сама научусь аппарировать, я от тебя ни на шаг не отстану. Посмотрим, как тебе это понравится. — Это мало что изменит в моей жизни, — напел он, с лёгкой брезгливостью смахивая длинными, бледными пальцами комок земли, который она оставила на его простой хлопковой рубашке. Миртл надула губы. Изначально она думала, что Том — что-то вроде примерного мальчика, пай-девочки. Его друзья, казалось, постоянно были в отработках, а он — никогда. Но вместо этого она узнавала, что у него просто стальные нервы и раздражающая, непробиваемая устойчивость к любым угрозам. Мама могла заставить папу дрожать одним лишь приподнятием брови (качество, которое она, как заметила Миртл, разделяла с профессором Дамблдором), но Том только фыркал, когда кто-либо пытался указывать ему, и невозмутимо продолжал делать именно то, что хотел. Тем не менее, мама всегда говорила, что папу пришлось долго и терпеливо обучать, чтобы он стал таким послушным. Не повредит продолжать пытаться и с Томом. — Что ж, — сказала она своим самым повелительным, «маминым» голосом, уперев руки в бока, — раз уж ты явился без приглашения, можешь сделать себя полезным и помочь мне с этими сорняками. Он нахмурился, оглядев грядку. — Помочь сделать с ними что? Боже, он был таким законченным городским парнем. Он ненавидел грязь, дождь и так называемый «свежий воздух». Его приходилось часами уговаривать даже на самую короткую прогулку по территории Хогвартса. Он ненавидел холод. Когда в Шотландии шёл снег, что случалось часто, он проводил целые недели в помещении, пил «Перцовку» и приклеивал грелки к внутренней стороне мантии. Он был в принципе нелюбопытен к любым животным, кроме змей, которых почему-то обожал. Мама как-то плакала над статьёй в «Таймс» о том, как некоторые дети, эвакуированные из Лондона, были настолько лишены образования и культуры, что не могли опознать обычных сельскохозяйственных животных, попав в свои сельские пристанища. У Миртл не хватило духу сказать ей, что есть высокая вероятность, что Том — именно из таких. Мама и так достаточно о нём беспокоилась; он вырос ещё как минимум на три дюйма за год, но вес не поспевал. Он был худее, чем когда-либо, его ключицы выступали, как крылья. — Ты их выдёргиваешь, — терпеливо объяснила она, — и кладёшь в то ведро, чтобы я потом могла отправить их в компостную кучу. Начни с того конца грядки и… Том! Том взмахнул палочкой, и все сорняки — вместе с доброй половиной молодого редиса — мгновенно исчезли, испарившись в воздухе. — Это нечестно! Если ты делаешь всё с помощью магии, в этом нет никакого труда! Он посмотрел на неё так, будто она только что предложила резать хлеб тупым камнем. — Зачем мне мучиться, делая что-то неэффективным, примитивным магловским способом, когда есть гораздо более элегантное и быстрое решение? Я больше никогда не собираюсь делать вручную то, что можно улучшить или заменить магией. Это абсурд. — Но это же… — О чём ты, собственно, жалуешься? — перебил он, приподняв свои идеальные, чёрные брови. — Я только что подарил тебе свободный день. Весь Лондон у наших ног. Мы можем отправиться куда угодно. — Мы не можем просто так шататься по Лондону! — Почему нет? — А вдруг будет бомбёжка? Снова? — Тогда я просто поставлю над нами защитное заклинание. Или несколько. — У меня нет с собой противогаза! — Заклинание «Пузырь» решает эту проблему за секунду. — В городе невыносимо жарко. Я провела здесь, на солнцепёке, всего полчаса, а уже потею как… ну, ты понял. — Охлаждающее заклинание. Элементарно. — Кроме того, — отчаянно добавила она, — нам там нечем заняться! Всё закрыто, или разрушено, или скучно. Он закатил глаза с таким драматизмом, будто играл в шекспировской трагедии. — Ты просто невообразимо неблагодарна и лишена воображения. Миртл, сдавшись, плюхнулась на край приподнятой деревянной грядки, почесывая ногу, на которую сел комар. — В такие моменты я по-настоящему жалею, что мы не в Норфолке. Туда меня отправили, когда эвакуировали, в год перед Хогвартсом. Я была там только во время самого Блица, но это было… совершенно изумительно. Пара, у которой я жила, была чудесная, у них не было своих детей, так что меня никто не дразнил, а их дом стоял прямо на пляже. Я проводила целые дни, купаясь и загорая. Это было… как магия. Настоящая. — Как интересно, — сказал он тоном, ясно дающим понять, что ему это совершенно неинтересно. Он отвлёкся, щипая стручок фасоли на бамбуковой опоре. — Не пойми меня неправильно, но я просто не могу представить тебя на пляже. С песком и солёной водой. — И совершенно правильно. Я их ненавижу. Песок попадает везде. — Ты вообще когда-нибудь был на пляже? — спросила она, изо всех сил стараясь не прыснуть со смеху при мысли о нём — бледном, худом и вечно недовольном — на полосатом шезлонге под соломенным зонтом. — Конечно, был, — резко ответил он, и его взгляд стал жёстким и отстранённым, как всегда, когда речь заходила о его жизни вне Хогвартса. — Нас возят на пляж каждое лето. По крайней мере, возили до войны. Церковный приход оплачивает. Мы ездим в одно и то же скучное место на побережье Кента каждый год. Это отвратительно, шумно и пахнет рыбой. — Ты хотя бы плаваешь? — Нет. — То есть… ты вообще умеешь плавать? — Я могу сделать всё, что захочу, — парировал он с лёгким высокомерием. Значит, не умеет. — Так ты просто сидишь на берегу и… дуешься? — Нет, — огрызнулся он. — Я использую время продуктивно и исследую окрестности. У Англии очень интересная, геологически сложная береговая линия, знаешь ли. Там всякие чудесные пещеры, утёсы, гроты и тому подобное. — Видишь, а вот идея тебя как человека с любимой пещерой уже имеет гораздо больше смысла, — не удержалась она. Он метнул на неё взгляд, полный немого возмущения. — Не знаю, зачем я с тобой вообще вожусь. Если ты не собираешься относиться к этому серьёзно… — Я отношусь серьёзно! Честно! — поспешила она заверить. — Я думаю, это очень… мило и характерно для тебя, что ты исследователь. Он выглядел так, будто слово «мило» было для него личным оскорблением. «Мужчины хотят чувствовать, что их интересы поддерживают и ценят, конфетка, — всегда говорила мама с хитрым блеском в глазах. — Поэтому я выучила, как работают радиоприёмники, для твоего отца. И теперь он считает меня гением». — Ты можешь показать мне ту самую пещеру в том месте, куда вас возят, если хочешь. Мне было бы интересно. — Я не уверен, что ты действительно имеешь это в виду… — Имею! Серьёзно. Я приду посмотреть на эту твою пещеру, а потом… потом ты пойдёшь со мной на пляж. На настоящий пляж, не тот, куда вас возят. На мой, в Норфолке. Справедливый обмен. Он бросил на неё долгий, нечитаемый взгляд, его лицо было совершенно бесстрастной маской. — Так и быть, — сказал он наконец после минутного размышления. Он действительно имел непоколебимую склонность к драматизму.

***

— Том. Это утёс. — Очень проницательное наблюдение. Пять баллов Когтеврану. — Нет, я имею в виду… это прямо утёс! Том балансировал на самом краю известнякового обрыва, свирепый ветер с моря хлестал его так сильно, что она боялась, как бы он не переломился пополам, как тростинка. Она сама стояла слишком далеко от опасного края, чтобы разглядеть, куда он указывал, но могла легко представить колючий ужас отвесной тёмной скалы, покрытой морской солью и влагой. Внизу волны с рёвом разбивались о камни, их пена казалась белой гримасой на бездонной синеве. — Пещера там, внизу. Видишь ту тёмную щель в скале, похожую на шрам? Туда ведёт что-то вроде тропы. Миртл сглотнула комок страха. — Ты же не имеешь в виду, что нам нужно спуститься туда? По этой… «тропе»? — В некотором смысле, да. Я делал это несколько раз раньше. Вполне безопасно. — Но я умру! Я поскользнусь, упаду и разобьюсь! — Ты ведь ведьма, Миртл? Используй магию. Левитируй, замедли падение, что угодно. — Но я не сильна в такой магии! У меня не получается! — Тогда, — сказал он просто, — самое время научиться. Он поправил свой простой серый пуловер, лежащий на его узких, острых плечах, подмигнул ей — жест такой неожиданный и живой, что она на миг забыла о страхе, — и прыгнул вперёд, за край. Миртл вскрикнула, и её ноги сами понесли её вперёд, забыв обо всех страхах — о высоте, о падении, о неровной поверхности, о бурном море и даже о том, как трясутся её бёдра, когда она бежит в коротких шортах. Она обнаружила его, покачивающимся в воздухе на пару футов ниже края утёса, совершенно невредимым и с маниакальной, торжествующей ухмылкой на тонких губах. — Ты… ты умеешь летать? Без метлы? — А как, по-твоему, я сюда спустился? — сказал он, выполняя перед ней изящную, медленную петлю, раскинув руки, как крылья балерины. — Но профессор Дамблдор говорил, что никому никогда не удавалось заставить парящее заклинание длиться достаточно долго для настоящего полёта! Даже он пользуется метлами или фениксами! — Как я уже, кажется, не раз упоминал, — произнёс он с лёгким высокомерием, — я волшебник куда более одарённый, чем Дамблдор. Ибо, как ты видишь, я разгадал эту маленькую загадку. И не одну. — Это же… невероятно… Он повис вниз головой, как летучая мышь, его чёрные волосы стрелой падали вниз. — Магия делает всё возможным. Это то, что я всегда пытаюсь тебе втолковать. Волшебники сами загоняют себя в узкие рамки — с Гэмпом, Фэрфаксом и всеми остальными теоретиками, которые ведут себя так, будто магией можно управлять с помощью сухих законов и ограничивать её предсказуемыми пределами. У нас есть сила презирать ту науку, в которую слепо верят маглы, так что просто подумай, что мы могли бы сделать, если бы действительно попытались. Если бы посмели. — Он выпрямился в воздухе и протянул к ней руку. — А теперь, героиня моя, ты идёшь? — Ты… ты собираешься спустить меня вниз на себе? Как на живом лифте? — На этот раз — да. В качестве исключения. Когда мы в следующий раз сюда приедем, я научу тебя делать это самой. — А если я упаду? — Ты не упадёшь. — А если я слишком тяжёлая, и ты меня не удержишь? Или заклинание не выдержит? — Я не инвалид, Миртл, — сухо заметил он. — Я вполне способен удержать тебя. А моя магия выдержит что угодно. — А если…? — О, давай же, — сказал он уговаривающе, и на его красивом, обычно холодном лице появилось выражение, которое могло сойти за ободряющее, хоть и казалось немного неестественным. — Поживи немного. Встряхнись. Все, что тебе нужно сделать, — это прыгнуть. И посмотреть, поймаю ли я тебя. Доверься мне.

***

Она была мёртва. Должно быть, так. Тот тёплый, парящий, невесомый покой, что сейчас обволакивал её с ног до головы, — это и был покой могилы. А полная, бархатная чернота за её веками — забвение, конечная точка. Или, может, это просто потому, что она зажмурила глаза так сильно, что увидела звёзды, и прижалась лицом к груди Тома так тесно, что слышала, как его ленивое, неторопливое сердцебиение отдавалось в её собственную грудную клетку. Одна его тонкая, но сильная рука крепко обхватила её за талию, пальцы впились в её плоть — будет синяк, но ей было всё равно. — Ты пропускаешь довольно-таки живописный вид, — усмехнулся он, и его голос, обычно такой чёткий, теперь цеплялся за ветер, становился его частью. Миртл была бы вполне счастлива продолжать пропускать вид. Но он был в таком явно приподнятом, почти игривом настроении, и ей отчаянно хотелось его сохранить. Том так часто и язвительно жаловался на трусость… Она заставила себя открыть один глаз, потом другой. Они парили над скалистым выступом, гребни пенных волн лишь слегка, игриво не касались подошв его старых туфель (её собственные ноги, осознала она с одновременной дрожью смущения и дикого удовольствия, были крепко обвиты вокруг его стройных бёдер). Сверху, с утёса, скала казалась лишь зазубренной, тёмной и зловещей глыбой, а море — бездонным чёрным провалом. Теперь же она видела цвета — бирюзовый, опаловый, глубокий сапфировый и чернильный — танцующие в его глубине. Видела радужный, маслянистый отлив на мокрых скалах, когда солнечный свет ловил морскую воду, цеплявшуюся за них. Видела, как само солнце сверкало на бескрайней водной глади, зажигая золотые искры в его чёрных, развевающихся волосах. — Это… красиво, — прошептала она, и её голос был едва слышен над шумом ветра и прибоя. — И всё же очень немногие люди видели мир под таким углом, — задумчиво сказал он, и она почувствовала его дыхание — тёплое и живое — на своей щеке. Он смотрел не на море, а на само солнце, и его глаза, обычно такие тёмные, казались наполненными светом, как два бокала дорогого виски, за длинными, опущенными ресницами. Она задавалась вопросом, что бы он сделал, если бы она слегка наклонила голову и прижалась губами к острой скуле его челюсти. Или что бы он сделал, если бы, когда он повернул к ней лицо, его взгляд скользнул к её губам, она взяла бы его челюсть в свои неуверенные руки и поцеловала. Сейчас, здесь, в воздухе. — Пещера вот здесь, — внезапно, деловито сказал он, разрывая волшебство момента. Он развернул её в воздухе и высадил, не особенно изящно, но твёрдо, на ноги на скользкой скале. Сам он рванул прочь, подпрыгивая с такой проворной грацией горного козла, что она лишь могла завидовать. Он перескакивал с валуна на валун, через узкую, заполненной водой расщелину в скале, брызги ледяной морской воды летели на брюки его штанов. Хорошо, что был отлив, подумала она. Иначе ему пришлось бы плыть. А плавать он не умел. Ей не особо хотелось следовать за ним в эту тёмную щель, но она предпочитала эту идею другой: стоянию на скользкой скале посреди моря в полном одиночестве с постоянной возможностью быть смытой волной или, чего доброго, съеденной акулой. Она глубоко вдохнула и попыталась перепрыгнуть на ближайший крупный валун. Но нога её поскользнулась на мокрой поверхности, она отчаянно вытянула другую, потеряла равновесие и чуть не улетела в море. Её крик — «Том!» — был мгновенно унесён и заглушён воющим ветром. Или, по крайней мере, она надеялась, что он был заглушён, а не то что Том просто решил её проигнорировать. Она беспомощно зацепилась, не имея опоры, чтобы вернуться на плоскую часть скалы, лишь за маленький, ненадёжный осколок гранита. Её ноги болтались прямо над бурлящей, жадной водой. К тому времени, как он поймёт, где я, будет слишком поздно, — промелькнуло у неё в голове, и она была слишком напугана даже для слёз, чувствуя, как хватка ослабевает с каждой секундой. Ему, наверное, даже будет всё равно, что я утонула. Как и всем остальным в школе. Солнце, высокое и расплавленное в безупречном летнем небе, слепило её. Мама всегда говорила, что у неё «меланхолический темперамент», предрасположенность к унынию и нездоровая очарованность смертью, что неприлично для юной леди. Она никогда не была той девочкой, что пеленает кукол и устраивает для них чаепития. Она предпочитала разбивать их фарфоровые лица и смотреть на ватную, жуткую пустоту их черепов. Как только она узнала, что призраки существуют, она мечтала стать одним из них — жестоким, как тот, что, по слухам, водился на Тайнсайде и заставлял детей бросаться с мостов, — и следовать за Олив по пятам, не давая ей ни минуты покоя ни в жизни, ни в смерти. Но теперь, столкнувшись лицом к лицу с первым реальным шансом умереть, который у неё когда-либо был, все, чего она хотела, — с такой силой убеждения, что казалось, будто её физически ударили в грудь, — это жить. Магия, — говорил профессор Дамблдор на своих загадочных уроках, — это не орган. Она не существует в каком-то центральном месте внутри тела, заряжаясь и истощаясь, как батарейка. Она не фильтруется через селезёнку и не выводится почками. Она не создаётся в костном мозге, как кровь. Она просто… есть. Везде. И нигде. Но в этот момент она чувствовала её. Была в этом уверена. Она чувствовала, как становится спокойной, уверенной в себе и — впервые в жизни — совершенно бесстрашной. Она чувствовала, как что-то ревет и просыпается внутри неё, в самом сердце, в лёгких, в каждой клетке печени. И когда её пальцы наконец разжались на скале, это что-то ринулось наружу с тихим, но мощным электрическим треском. Оно подхватило её, подняло всё выше, сделало лёгкой, как пух. Оно позволило ей прыгнуть — не шатко и неуверенно, а с внезапной, поразительной грацией феи или птицы — с валуна на валун. Её кожа трепетала, купаясь в опаловом свете, когда солнце освещало её. Её обычные, мышиного цвета волосы, казалось, сияли, как спряденное золото. И в этот миг она наконец, по-настоящему почувствовала, что могла бы быть героиней в истории собственной жизни. А героини, подумала она, стремительно скользя через узкий вход в тёмную пещеру вслед за Томом, — храбры. Они не боятся сказать мальчику, что он им нравится. Не боятся насмешек. Не боятся падения. Не тогда, когда они могут летать.

***

Том стоял посреди огромной пещеры перед сияющей гранитной стеной. Светящийся кончик его палочки был единственным источником света в густой, поглощающей темноте. К счастью, Миртл больше не боялась темноты. По крайней мере, не этой. — И это всё? — сказала она, чувствуя разочарование, что эта тесная, мокрая дыра, полная скользких камней, не стоила всех усилий и риска, чтобы сюда попасть. Том посмотрел на неё, и острые кости его лица превратились в резкие тени в призрачном свете палочки. — Когда-то здесь и вправду не было ничего, — сказал он так тихо, почти благоговейно, будто молился. — Когда я впервые пришёл сюда, это была просто пустая полость в скале. Но я… преобразил её. — Что ты имеешь в виду? Она уловила лёгчайший, едва заметный намёк на улыбку в уголке его рта, когда он провёл длинными пальцами по гладкому, как отполированный обсидиан, участку стены. И появилась она — сияющая серебряная арка, столь же эфемерная и загадочная, как луна в чернильной темноте пещеры. Миртл смотрела, ошеломлённая, как он шагнул сквозь неё, не оглядываясь. Игнорируя тот факт, что сердце колотилось у неё в груди, как пойманная птица, она сделала глубокий вдох и последовала за ним. Она оказалась стоящей на краю огромного подземного озера. Вода его была изумрудно-зелёной, кристально чистой и на удивление пустой — неподвижной и блестящей, как гигантское чёрное зеркало. Сводчатый потолок пещеры тянулся над ними, словно неф готического собора, переливаясь витражным светом, источник которого она не могла определить. Посреди озера был плоский каменный островок, и когда Том щёлкнул пальцами, из самого воздуха возник тонкий серебряный мост, мерцающий, как лунная дорожка, и ведущий к нему. Миртл последовала за ним по пятам, цепляясь за влажный рукав его рубашки, пока он уверенно шагал вперёд. — Что это за место? — спросила она тем приглушённым, почти шёпотом, который всегда чувствовала нужным использовать в церкви. — Оно моё, — просто сказал он, стоя в благоговейном, почти религиозном восторге на островке, глаза устремлены на неподвижную гладь озера. Свет, падавший сверху, делал его похожим на серебряную икону, вырезанную из самого мрака. — Я захотел, чтобы оно существовало. И оно появилось. — Ты… создал это? — Да. Я создал его из камня и пустоты, используя лишь магию. Только волю. — Сколько тебе было лет? — Девять. — Девять? Том, большинство взрослых волшебников не смогли бы этого сделать! Это… это невозможно для ребёнка! Он усмехнулся — коротко, беззвучно. — Я мог делать то, что большинству взрослых волшебников не под силу, когда едва умел ходить и говорить. Я всегда был… необыкновенным. Я это знал. — Но это уже другой уровень. Это… — Я всегда знал, что я волшебник, понимаешь. Я, конечно, не знал слова для этого, но я знал. Я знал, что не могу быть как остальные никчёмные дети, брошенные гнить родителями, которые никогда их не хотели. Я знал, что буду великим. Я знал, что я особенный. Я знал, что могу использовать эту силу, чтобы преобразить свой мир. И ничто — ни люди, ни страх, ни сама твердь скалы — не могло встать на моём пути. — Это невероятно, но… — Они, конечно, никогда этого не видели, — сказал он больше для себя, чем для неё, его временная ухмылка исчезла, и напряжение начало проявляться в тонкой, жёсткой линии его плеч. — Они говорили, что моя мать была какой-то бродячей цыганкой, покрытой лохмотьями. Но она была ведьмой. Потомком самого Салазара Слизерина. Они называли меня сумасшедшим, когда я заставлял предметы двигаться, ломаться или летать, предпочитая сомневаться в своём рассудке, а не в свидетельстве собственных глаз. Миссис Коул отправляла меня окроплять святой водой, а когда это не помогало, водила к врачам, которые хотели разобрать меня на части и проанализировать, как механизм. Няньки пытались запирать меня в чулане. А другие дети… другие дети пытались драться со мной; жестокость — единственный язык, который они знали. Они пытались одолеть меня, причинить боль, унизить. Они пытались отнять у меня то единственное, что было по-настоящему моим — эту силу. Миртл почувствовала ледяное дыхание сырого воздуха, пробежавшее по её коже. Мурашки покрыли руки и спину. — Том… ты пугаешь меня. — Но я заставил их заплатить, разве нет? — тихо, почти ласково сказал он, его глаза прикованы к кристальной воде, как будто он видел там отражения прошлого. — Я заставил их спускаться по этой скале, дрожа от ужаса, обмочившись от страха. Я заставил их наблюдать, как я создаю это место прямо у них на глазах, пока их разум тщетно пытался это постичь. Я заставил их пожалеть — глубоко, до сокровенных глубин их душ, — обо всех тех разах, когда они смели сомневаться во мне. Миртл ахнула, и дыхание застряло у неё в горле, стало холодным и тяжёлым. — Том… ты приводил сюда других детей? Из приюта? Он безрадостно, почти отстранённо усмехнулся. — Не по их собственной воле, разумеется. В памяти Миртл всплыл острый, забытый эпизод. Однажды группа девочек, которые, как она думала, были вполне милыми, заманила её в заброшенный сарай за их начальной школой, пообещав игру в прятки. Вместо этого на неё напали, дёргали за косички до слёз и растоптали очки, прежде чем украли её карманные деньги на обед и убежали с диким, жестоким хохотом. У неё до сих пор был маленький шрам в форме полумесяца чуть ниже мочки уха, где часики одной из девочек зацепили кожу, когда та дёргала её за волосы. И сейчас этот старый шрам заныл, как будто его тронули, когда в ней поднялась жгучая, знакомая обида — такая сильная и чистая, что она на мгновение забыла бояться ситуации, в которой оказалась. Что было бы, пожалуй, разумно. Как бы то ни было, она просто взбесилась. — Том, какого чёрта? — закричала она, топая ногой по каменному полу так, что эхо разнеслось по пещере. — С чего ты взял, что я хочу это слышать? Это же безумие! Он резко обернулся к ней, прекрасный и внезапно ужасающий, его нежное лицо озарено лихорадочным, внутренним сиянием, а глаза стали чёрными, как свернувшаяся кровь или пустота между звёздами. — Разве ты не слышала, что я сказал? — спросил он, склонив голову набок с той же птичьей, изучающей грацией, что и в Хогсмиде. — Они превращали мою жизнь в ад. Каждый день. Их нужно было наказать. Так, чтобы они поняли. — Не так! — выпалила она. — Один только этот подрыв их реальности, одна эта пещера… это могло бы свести их с ума. Он ужасно, по-змеиному улыбнулся. — И, собственно говоря, так и произошло. С одним из них. Навсегда. — Ты себя слышишь? — пришла она в настоящую ярость, и её голос зазвенел от неё. — Ты звучишь так, будто сошёл с ума! Улыбка мгновенно исчезла, смытая ледяной волной. — Я не сумасшедший, — выплюнул он, и в словах была сталь. — Мучить людей, сводить их с ума — это определение безумия, Том! — рявкнула она в ответ, не отступая. Он бросился вперёд так быстро, что она не успела моргнуть, и его лицо оказалось в дюймах от её собственного. — Не так ты пела, когда я раскроил драгоценный череп Хьюберта Фоули. Ради тебя. — Это был ты? Том, ты сказал, что это был несчастный случай! Что они споткнулись! Он усмехнулся, и в этом звуке не было ничего человеческого. — Ты и секунды в это не верила, не ври мне. Я вижу тебя насквозь. — Я верила! Я не просила тебя этого делать. Я не хотела этого. Это… это варварство! — О, заткнись, — прошипел он. — Ты бы с радостью сделала бы то же самое с Олив Хорнби. В глубине души. Я это видел. — Нет, не сделала бы! — Сделала бы! Ты бы убила её, если бы думала, что сможешь избежать наказания. Я видел это в твоих глазах. — Нет! — Говори правду! Он выкрикнул это с такой звенящей, сокрушительной силой, что казалось, сама пещера содрогнулась. Полированная поверхность озера заколебалась, исказив отражения. И в этот миг Миртл с жуткой ясностью представила, каково было бы увидеть тело Олив — с стеклянными, невидящими глазами и раздутое от воды, — плавающее в этой зелёной глубине под ними. И она решила, что больше не боится быть честной. До конца. — Ладно, — ледяным, ровным тоном сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Да. Я думала о том, каково было бы убить Олив. Много раз. Я думала отравить её зельем, или столкнуть с высокой лестницы, или придушить подушкой, пока она пытается слабо сопротивляться. Я представляла, как бы я себя чувствовала, увидев её лежащей в куче крови и сломанных костей, свет навсегда угас в её глупых голубых глазах. Я мечтала о её смерти по ночам, и мне ни разу не было плохо или стыдно от этих мыслей. Ни разу. Но я никогда бы не довела это до конца. Как бы сильно ни хотела. Никогда. — Это и есть безумие, — бросил он. — Разве? Или она просто одна из голов гидры? Я могла бы избавиться от неё. Мне бы, чёрт возьми, понравилось избавиться от неё. Но на её месте просто появились бы два новых врага, я бы не решила ни одной из своих настоящих проблем и в конечном счёте не стала бы счастливее. Убийство не даёт счастья, Том. Оно даёт только пустоту и страх, что за тобой придут. — О чём ты говоришь? Ты бы одержала победу! Одну, чистую победу! — Ненадолго, — грустно, но твёрдо сказала она. — Раньше я думала, что жизнь — это выигрыш или проигрыш, и я была на стороне проигравших. Но играть по таким правилам… это бессмысленно, правда? Теперь я это вижу. Ты можешь выиграть одно состязание, но затем появляется другое, и приходится начинать всё сначала. Всегда есть новая угроза, всегда найдётся новый враг. Так устроен мир. Нельзя всегда побеждать. Рано или поздно ты проиграешь. — Это чушь. Всегда есть тот, кто сильнее всех, кто стоит на вершине, и… — Но они не остаются там, правда? Не навсегда. Всегда есть кто-то, ждущий в тени, моложе, голоднее, злее, чтобы победить их. И как только это случается, они теряют всё. Я имею в виду… думаешь, хоть один из приспешников остался бы верен Грин-де-Вальду, если бы появился кто-то могущественнее его? Думаешь, кто-нибудь будет признаваться в согласии с Гитлером, когда он наконец проиграет эту войну? Нет. Они скажут, что просто выполняли приказы, что их заставили, что они никогда в него по-настоящему не верили. Если ты превращаешь всю свою жизнь в одну сплошную битву, твои же солдаты в конце концов дезертируют или повернутся против тебя. Вот что случится с Олив. Я это знаю. И поэтому я могу мириться с тем, что она просто стерва. Она сама сделает что-то, что станет последней каплей для всех её подхалимов, и тогда ей конец. И с тобой тоже случится то же самое, если ты попытаешься жить только так. У тебя не будет друзей, Том. Не будет союзников. Не будет никого, кто останется с тобой просто потому, что захочет. Ты будешь просто… один. Навеки. — Тогда я одержу победу без союзников, — парировал он, но в его голосе уже не было прежней непоколебимой уверенности. — Единственное, что у меня когда-либо было, — это магия. Она мне никогда не изменит. Зачем мне друзья? Она прищурилась на него, думая о бесчисленных часах, проведённых в библиотеке, о том, как она кормила его шоколадными лягушками, а он ворчал, но доедал каждую. О том, как он слушал её бесконечные жалобы, даже когда делал вид, что нет. — Скажи мне сам, — бросила она вызов. Он смотрел на неё, не моргая, минутами. Тишина в пещере пульсировала вокруг них, живая и тяжёлая, прерываемая лишь отдалённым, вечным рокотом моря где-то за стенами. — Ты считаешь себя моей подругой, — сказал он наконец. И хотя это было утверждением, а не вопросом, оно всё ещё звучало… сбитым с толку. Растерянным. — Да, — твёрдо ответила она. — Считаю. — И ты считаешь, что Абраксас, Тарквин и все эти… тоже так думают. Что они мои друзья. — Да. — Почему? — Ну, я не могу говорить за них… — Говори за себя тогда. Почему ты? Миртл пожала плечами, чувствуя, как сложность ответа давит на неё. — Ну… наверное, потому что ты умный. Ты забавный, когда захочешь. И ты… добр ко мне. И я теперь понимаю, что ты сам, может, и не знал, что поступаешь как добрый, но ты всё равно был таким. Мне просто… нравится быть рядом с тобой. Чувствовать, что ты меня слушаешь. По крайней мере, когда мы не в этой твоей жуткой пещере. — Но ты только что сказала, что не хочешь, чтобы я причинял боль Хьюберту… — начал он, и в его голосе прозвучала та самая детская, искренняя нестыковка. — Это не та доброта, о которой я говорю, Том! — перебила она. — То, что ты сделал с Хьюбертом… это было, когда я была в ярости и несчастье. Это было местью. Я не хотела бы, чтобы ты делал такое снова. Ни для меня, ни для кого. Он хмурился, его брови сошлись, как будто он пытался решить сложнейшую головоломку. Она шагнула вперёд, преодолевая остатки страха, и положила руки на его костлявые, напряжённые плечи. — Ты помогаешь мне с уроками, даже когда ворчишь. Ты мило — ну, по-своему — отзываешься о моей внешности, когда я ненавижу себя. И я знаю, что это ты прислал мне тех сахарных мышек. Он заерзал, потупив взгляд, его пальцы нервно теребили манжеты рубашки. — У меня был… скрытый мотив. Не альтруистический. — Что-то мрачное и манипулятивное, без сомнения, — вздохнула она. Он слегка вздрогнул, как будто её слова были уколом. Она утешительно похлопала его по груди, чувствуя под ладонью быстрое биение его сердца. — Возможно, ты причинял боль другим людям, — тихо сказала она. — Но ты никогда не причинял боль мне, Том. Ни разу. Ты один из очень немногих людей в Хогвартсе, кто этого не делал. И я считаю, что в этом — в этой способности не причинять боль тому, кто рядом, — есть некая… доброта. Глубоко внутри. Под всеми этими очень, очень недобрыми частями. Она думала, что довольно хорошо справилась со своей речью. К несчастью, лицо Тома снова стало бесстрастным, гладким, как замерзшее озеро. Его глаза стали матово-чёрными, неотражающими, как бархат. — Но я причиню, — сказал он просто, без интонации. — Причиню тебе боль. Рано или поздно. Миртл осторожно, но твёрдо потянулась к своей палочке, спрятанной в кармане шорт. — Ты… угрожаешь мне? Ты причинишь мне боль сейчас? Его лицо не дрогнуло. — Это неизбежно. Я не могу поступать иначе. Я… я причинял боль многим людям. Я чуть не убивал… — Ты чуть не убил кого-то? Кроме тех детей в пещере? Он издал короткий, безрадостный, надтреснутый смешок. — Я убил кого-то. Это было самое первое, что я сделал в своей жизни. Я убил свою собственную мать. Миссис Коул рассказала мне, когда я был достаточно взрослым, чтобы понять. Я разорвал одну из её артерий пополам, просто появившись на свет. Она… истекла кровью. Из-за меня. — Но… разве твоя мать не умерла при родах? — пролепетала Миртл, чувствуя, как пол уходит у неё из-под ног. — Это же… это случается… — Именно, — прошипел он, и в этом слове была вся горечь мира. Облегчение — странное, горькое облегчение — омыло Миртл. Боже, он был таким драматичным. Таким одиноким, раненым ребёнком, носящим эту чудовищную корону вины. — Том, — сказала она мягко, почти с нежностью. — Это не убийство. Это просто… жестокость жизни. Так иногда случается. — Она была ведьмой, — упрямо настаивал он. — Она могла спасти себя магией, но даже не попыталась. — Ох, Том… — Она увидела, кто я… что я такое… и не захотела выбрать меня. Предпочла умереть. Миртл с трудом сдержала порыв закатить глаза — не от неуважения, а от острой жалости к тому, насколько он был смешон и трагичен в своих искажённых убеждениях. — О, перестань, пожалуйста. Магия не может остановить смерть, Том. Ничью. Она может отдалить её дольше, чем многое магловское лечение, безусловно, но мы всё равно люди, правда? Волшебники могут заболеть раком, попасть под автобус или получить пулю в голову, и магия их не спасёт. И ведьмы, которые любили своих детей и хотели остаться в живых ради них, и пытались выжить… всё равно могут умереть в родах. Это не хорошо, это не мило, это несправедливо. Но это просто… путь мира. Так оно есть. — Есть магические способы жить вечно, — возразил он, и в его глазах на миг вспыхнул тот самый фанатичный блеск, который она замечала, когда он читал о крестражах. — Известные способы. Она горько рассмеялась, и звук отдался эхом в пещере.        — Я знаю. Я не совсем тупая, Том. Я видела, что ты читаешь каждую ночь в библиотеке. Я просто… надеялась, что твой интерес чисто академический. Но вот мы здесь. — Значит, ты знаешь, что ошибаешься. Что вечность достижима. — Не думаю, что ошибаюсь. Потому что что требуется, чтобы жить вечно? — спросила она, и её голос стал твёрдым. — Смерть. Ты должен расколоть свою душу, убив кого-то. А затем убедиться, что любой, кто захочет отомстить за убитого, тоже будет убит. И затем продолжать убивать всех, кто захочет отомстить им. Это бесконечная спираль. И ты должен будешь сидеть и смотреть, как все вокруг тебя стареют, а ты — нет. Смотреть, как они увядают и умирают, и знать, что никогда их больше не увидишь. Потому что мир будет вращаться, жизнь будет идти вперёд, а ты просто… застрянешь. Замороженный. Это как быть призраком. Только хуже. Том смотрел на неё так, будто видел её впервые. От этого его лицо выглядело внезапно измождённым, постаревшим. Темные круги, казалось, появились из ниоткуда под его глазами. — Я ухожу, — сказала Миртл твёрдо, поворачиваясь к серебряному мосту. — Надеюсь, ты прислушаешься к тому, что я сказала. Это твой выбор. Если предпочтёшь не слушать… что ж, тоже твой выбор. Но я не думаю, что смогу проводить с тобой больше времени, если ты выберешь этот путь. Я не хочу смотреть на это. — Она… — его голос остановил её, когда она уже сделала первый шаг. Он звучал тихо, сломанно. — Она прожила достаточно долго, чтобы дать мне имя. Медсестра сказала. Том — в честь отца. Марволо — в честь её отца, моего деда. Риддл — его фамилия. Она успела это сделать. Миртл медленно обернулась. — Значит, она хотела, чтобы у тебя было что-то. Что-то твоё, от неё, что ты всегда будешь знать. Она дала тебе это. Не похоже на того, кто не хотел тебя. Похоже на того, кто хотел, чтобы ты знал, от кого ты. Он ничего не сказал, лишь вздохнул — долгим, дрожащим выдохом, в котором, казалось, уходило что-то тяжёлое. — Когда ты приводил тех детей сюда, — спросила она напоследок, уже стоя на краю моста, — ты делал это только потому, что ненавидел их? Или… или потому что думал, что у тебя нет другого выбора? Другого способа заставить их увидеть тебя? — Я ненавидел их, — повторил он, но теперь это звучало как заученная фраза. — Обоих. Мне не жаль, что я это сделал. — Ну что ж, — сказала Миртл. — Тогда, кажется, всё ясно. Увидимся… или нет. Она уже почти сошла с островка, когда его голос снова настиг её, тихий, почти унесённый эхом: — Кроме того… возможно… — он замолчал, подбирая слова. — Я просто хотел… чтобы они наконец поверили. Чтобы они увидели и поверили, что я могу всё это сделать. Если они не принимали, что я могу заставлять предметы летать, не прикасаясь к ним, или животных делать то, что я хочу… тогда я хотел, чтобы они знали, что я могу сделать с ними что-то плохое, если продолжат меня раздражать. Я хотел, чтобы они знали, действительно понимали в самых глубинах своего существа, что я могу причинить им невообразимую боль. И так я и сделал. Я показал им. — И… что-то изменилось? После этого? — спросила она, не оборачиваясь. — Ни на йоту, — прозвучал его ответ, усталый и пустой. — Они стали бояться меня ещё больше. Но понимания… не было. Я был… очень, очень несчастным ребёнком, Миртл. — Не удивлена, — прошептала она. Потом, собравшись, добавила громче: — Знаешь, мама абсолютно ненавидит миссис Коул за все те истории, что ты рассказал. Не думаю, что тебе придётся сильно стараться, чтобы уговорить её отправиться в этот приют и высказать всё, что она думает. Она уже писала премьер-министру о том, что срочно нужна проверка всех детских домов, и уверена, скоро будет организовывать целые протесты. В подростковом возрасте она была суфражисткой. Как-то раз бросила апельсин в самого принца Уэльского. Провела ночь в камере. Она не боится ничего. — Она… очень впечатляющая женщина, — сказал он, и это было такой обыденной, человеческой вещью, так далекой от ужаса и метафизики их недавнего разговора, что у Миртл неожиданно, вопреки всему, навернулись слёзы. Горячие и быстрые. — Какого чёрта ты плачешь? — резко, почти испуганно спросил Том, услышав её всхлип. — Я просто… почувствовала облегчение, — выдавила она, вытирая лицо тыльной стороной ладони. — Ты плачешь от облегчения? — Да. — Это бессмысленно. — Тебе стоит попробовать самому как-нибудь, — фыркнула она сквозь слёзы. — Это… довольно приятно. Очищает.

***

«Мужчины любят практичных женщин, конфетка», — всегда было маминым неизменным советом. Мужчины, которые любят прогулки по сельской местности, не хотят девушек на головокружительных каблуках — они хотят девушек в резиновых сапогах, которые не боятся грязи. Мужчины, которые любят сытную, домашнюю еду, не хотят девушек, которые ковыряются в тарелке с одним салатным листом. Мужчины, состоящие в профсоюзах, не хотят девушек, которые не платят зеленщику вовремя или смотрят свысока на труд. Но мужчины-сироты, которые считают себя проклятыми с рождения, слишком худые от хронического недоедания, плохо спят по ночам и живут, питаясь лишь потоком убийственной, направленной вовнутрь ярости… они требуют другого, особого типа практичности. Их не нужно убаюкивать или лелеять мокрым одеялом жалости — с такими девушками они будут только испытывать судьбу, нарываться на неприятности и в конце концов окажутся либо в больнице, либо в тюрьме, либо в могиле. Им нужна девушка, которая возьмёт бразды правления твёрдой, но любящей рукой и будет неуклонно вести их по пути праведному — раз уж они так безнадёжно запутались в управлении собственной жизнью до сих пор. Именно так она и поступила. Она заставила его высушить их одежду с помощью магии (на что он бурчал, что мог бы сделать это и раньше), а затем полететь обратно на вершину утёса, всё время планируя следующий шаг. Как только Том, всё ещё выглядящий довольно ошарашенным и отрешённым, оказался на твёрдой, солнечной земле, она отконвоировала его на набережную, усадила перед тарелкой крабовых сэндвичей, велела ему трансфигурировать им обоим купальники из бумажных салфеток (что он сделал с одним изящным взмахом и презрительной гримасой) и объявила, что они проведут остаток дня, будучи добропорядочными, обычными гражданами на пляже. Это будет полезно для него, сказала она ему, просто попытаться существовать в мире и быть счастливым от этого. Хотя бы на несколько часов. Он, разумеется, не воспринял это лежа. Он язвительно ворчал о невероятном количестве маглов, о песке, который непременно попадёт везде, и о бесполезности всего этого предприятия. Но его пришлось физически затащить в кафе-мороженое (хотя, заметила она, его сладкое пристрастие, в котором он никогда не признавался, довольно быстро прекратило большую часть жалоб, когда перед ним поставили вазочку с тройной порцией клубничного). В конце концов они нашли шаткий компромисс. Миртл оставила его растянувшимся на принесённом ею пляжном полотенце — как длинную, недовольную змею на горячем плоском камне, — и поплыла, наслаждаясь прохладой воды. Она периодически возвращалась проверить его и находила растущую, аккуратную кучку ракушек и отполированных морем стёклышек, которые он, оказывается, методично намывал из песка рядом с собой, словно золотоискатель. — Посмотри на это, — сказал он без предисловий, когда она очередной раз подошла, стряхивая с себя воду. Он держал на ладони гладкий, идеально отшлифованный кусочек бледно-голубого стекла, как будто это был не мусор, а какая-то бесценная, древняя безделушка. — Прелестно, — искренне сказала она, награждающе похлопав его по мокрой от морской воды голове. Он, к её удивлению, непроизвольно потерся о её руку, как котёнок, ищущий ласки. — Видишь? Разве это не мило? Находить маленькие сокровища? — Сойдет, — буркнул он, но не выпустил стеклышко из пальцев. — Ты начинаешь обгорать, — сказала она, заметив красные, воспалённые пятна на его бледных, почти прозрачных плечах и на переносице. — Ну и ладно. — Тебе нужно прикрыться или намазаться кремом! Будут волдыри и адская боль, если станет хуже. — Не пили, — отмахнулся он, всё ещё просеивая песок сквозь пальцы, пока она садилась на полотенце рядом с ним. — Есть магические средства от солнечных ожогов. Сильные. Я справлюсь. Миртл фыркнула, но решила не спорить дальше. — Я не откажусь от магии ради тебя, — вдруг мягко, но очень твёрдо сказал он, не глядя на неё. — Я и не просила, — ответила она. — Я просто просила тебя выбирать, какую магию использовать, немного разумнее. И когда стоит, а когда не стоит её использовать. Это всё. Том сухо кивнул, как будто принимая это к сведению, и продолжил своё занятие, с выражением напряжённой — и внезапно очень детской — сосредоточенности на лице. В этот момент она могла ясно представить, как он, должно быть, выглядел в пять или шесть лет. Уже столь же красивый, как кинозвезда, но уже тогда закутанный в невидимый, но непробиваемый плащ собственной магии и мощи, который использовал, чтобы скрыться от страшной веры, что убил собственную мать и что никто его не любил и не хотел. Постоянно преследуемый крадущимся зверем одиночества и невысказанного горя. — Ты счастлив сейчас? — спросила она его прямо, нарушая тишину. Он вздрогнул. — Что? — Ты сказал, что был очень несчастным ребёнком. А ты счастлив сейчас? Хотя бы немного? Вот здесь, на песке? Он ничего не сказал в ответ, вместо этого безучастно уставившись куда-то в пространство перед собой, наблюдая за вечным приливом и отливом моря. Он был, казалось, единственным человеком на всём пляже, кто не заметил, что самая ослепительно красивая женщина, которую Миртл когда-либо видела — с каскадом струящихся тёмных локонов и талией, как у Риты Хейуорт, — натирала маслом свои длинные, загорелые ноги на ближайшем шезлонге. — Должно быть… да, — сказал он наконец, так тихо, что она едва расслышала над шумом волн. — Наверное. И затем, по-видимому, совершенно без его осознанного намерения, одна его бледная рука потянулась и смахнула несколько крупинок песка и соли с её пухлой, покрасневшей от солнца лодыжки. Легко. Почти нежно. «Мужчины любят практичных женщин, конфетка», — снова пронеслось у неё в голове. И она подумала, что, возможно, её мама была права. Но лишь отчасти. Потому что иногда практичность — это не только резиновые сапоги и своевременная оплата счетов. Иногда практичность — это умение найти тропинку к сердцу, которое заблудилось в собственной тёмной пещере, и вывести его обратно на свет. Даже если для этого нужно самой сначала научиться летать.