Переплетение сердец

— Тебе непременно нужно пойти, — сказал Абраксас своим самым грозным, «главного старосты» голосом, хотя эффект был несколько испорчен тем, что на нём был нелепый домашний свитер, который связал ему один из переусердствовавших домашних эльфов — с огромным синим плюшевым медведем на груди. — Тебе не отвертеться, знай. Он лично попросил меня проверить, в какие даты ты свободен в декабре. — Но я не хочу идти. — Это будет полезно для тебя, Том. Слизнорт знает всех нужных людей в Министерстве. — Слизнорт знает зануд и карьеристов. — Ты обязан пойти. Это рождественская вечеринка. Я не оставлю тебя в покое, пока ты не согласишься. Том с раздражением щёлкнул пальцами, и его дневник захлопнулся. — Ладно. Угомонись. — И ты должен привести кого-то. — Что? Почему? — Так принято. Это хороший тон. Ты должен пригласить Домитиану Розье. Она уже оттаяла после своей обиды из-за того, что ты целовался с Антонимой Тремблей в прошлом году, и с начала семестра она просто изводит меня вопросами о тебе. И она абсолютно великолепна. И Орион Блэк намекнул мне, что она… ну, не отказывает тем, кто ей нравится. Том перевернулся на живот и закричал прямо в подушку — долгий, протяжный, полный отчаяния звук. — Я не передумаю только потому, что ты решил устроить истерику, — важно сказал Абраксас, закладывая большие пальцы за пояс. — Ты идёшь на вечеринку, ты приводишь девушку, и точка. Конец обсуждения. — Я буду просто продолжать кричать, Абраксас, — сказал Том, его голос был приглушён тканью. — Ты не сможешь меня остановить. — Никто не говорит, что ты обязан приводить Домитиану, — повысил голос Абраксас, теряя терпение. — Ты можешь привести практически кого угодно. Только… — он понизил голос до шёпота, — только пожалуйста, не приглашай ту грязнокровку.

***

— Пойдёшь со мной на рождественскую вечеринку Слизнорта? Миртл так дёрнулась от неожиданности, что уронила на себя целую бутылку чёрных чернил, оставив огромное пятно на пергаменте и на своей блузке. Что, по-видимому, и было её немым, но красноречивым ответом: «ДА».

***

Вечернее небо — звёзды сверкали, как рассыпанные алмазы на мантии из чёрного бархата — было великолепно над замком Хогвартс, пока Том ждал у входа в башню Когтеврана. Он игнорировал поток студентов — включая Хьюберта Фоули, теперь передвигавшегося с неуклюжей, заметной хромотой, — которые продолжали выходить из гостиной, чтобы с неподдельным неверием глазеть на него. — Это действительно он, — услышал он, как одна первокурсница взвизгнула, исчезая обратно в гостиную. — Она говорила правду… — Привет, — раздался маленький, неуверенный голосок позади него. Миртл стояла в дверях, освещённая сзади мягким золотым светом гостиной. На ней было блестящее платье изумрудно-зелёного цвета — цвета Слизерина, тупо подсказал его мозг, — а её обычные медово-каштановые волосы были уложены в неожиданно элегантную причёску у основания шеи, открывая её щёки и шею. Он не ожидал, что такая изысканность ей подойдёт, но понял, что она начинает медленно сбрасывать тяжёлую, подростковую неуклюжесть, которую он всегда с ней ассоциировал. Теперь он мог разглядеть что-то новое — намёк на грацию, даже на чувственность — в плавном переходе её шеи в круглые плечи, в мягком изгибе её верхней части рук, в очертании её бёдер под тканью. Тот факт, что вырез её платья был глубже, чем он ожидал, тоже, признавал он про себя, не шёл во вред общему впечатлению. Поняв, что, наверное, нужно что-то сказать, Том неловко откашлялся. — Ты выглядишь… прекрасно, — сказала она, положив маленькую руку на его рукав из бархата. — Я одолжил это у Тарквина, — буркнул он в ответ. Это был его худший костюм, что, казалось, означало лишь то, что на одной манжете была оторвана нитка, а швы были слегка поношены. Но в нём он всё равно выглядел как наследник престола. — Мама с папой купили мне это на шестнадцатилетие. Не уверена, что это пик моды. — Мне нравится. — Олив сказала, что оно уродливое и что я в нём выгляжу как гниющая тыква. — Олив не приглашена на эту вечеринку, — холодно заметил Том. — Какая разница, что она думает?

***

Миртл атаковал профессор Слизнорт в тот же момент, как они переступили порог его украшенной гирляндами гостиной, и с энтузиазмом утащил её знакомиться с каким-то «очаровательным молодым маглорождённым» из своего министерского департамента, которого этот нудный, желеобразный мужчина был уверен, что ей обязательно понравится — странно, подумал Том, ведь она постоянно жаловалась, что этот громадный болван с трудом помнит её имя на уроках, — оставив его самого бесцельно стоять у края импровизированного танцпола с бокалом слишком сладкого шампанского в руке. Он наблюдал, как профессор Дамблдор отплясывает довольно энергичный, даже молодежный чарльстон с художественным критиком из «Пророка», когда перед ним появилась пара холодных, недовольных серых глаз. — Ты пригласил ту грязнокровку? — выдохнул Абраксас, наполовину недоверчиво, наполовину яростно. — Да. — Ты с ума сошёл? — Ты же настоял, чтобы я пришёл с кем-нибудь. — Я настоял, чтобы ты пришёл с кем-нибудь подходящим! А не с ней! — Какая разница? — Том махнул рукой, разбрасывая брызги шампанского. — Эта вечеринка — одна большая шутка. Слизнорт устраивает их только для того, чтобы наблюдать, как вы все слюнявите подошву его ботинка и льстите ему, надеясь на протекцию. Несколько голов поблизости повернулись на его громкий голос. Абраксас, покраснев от ярости и смущения, затащил его в уединённый угол за шторой. — Слизнорт устраивает их, чтобы мы все могли завести нужные связи, Том! Он знает всех, кого только можно знать в нашем мире! — Твой отец — самый богатый волшебник в Англии, Абраксас, — устало сказал Том. — Ты и так знал бы этих людей с пелёнок, будь у тебя хоть капля самостоятельности, и без всякого Слизнорта. — Но ты — нет! — прошипел Абраксас. — Слизнорт, знаешь ли, довольно… либерален для своего круга. Большинство людей не пошли бы на такие ухищрения, чтобы обеспечить людям с подходящим талантом, но… ну, не из наших кругов, продвижение в жизни. Если бы ты приложил хоть немного усилий, он мог бы познакомить тебя с сотнями людей, которые помогли бы тебе начать политическую карьеру. Устроить тебя! — У меня нет никаких политических… — Тебе бы не помешало начать концентрировать усилия на правильных людях, а не на всяком… сброде! — У меня нет проблем с концентрацией на правильных людях, — холодно возразил Том. — Я сам могу решать, кто они. — Ну, это очевидная неправда, разве нет? — язвительно сказал Абраксас. — Не если ты проводишь всё своё время, общаясь с бесполезными грязнокровками в библиотеке, вместо того чтобы быть здесь, с нами! Том почувствовал, как что-то холодное и опасное щёлкнуло внутри него. — Придержи свой язык. — Не уверен, что ты понимаешь, как это начинает выглядеть, Том. Мы — твои друзья, так что мы все были очень снисходительны к некоторым твоим… странным идеям и выборам, но… — Как великодушно с вашей стороны, — прошипел Том, и в его глазах вспыхнули зловещие искры. — Это меньшее, что мы могли сделать! В конце концов, я знаю, что ты всего лишь… — Всего лишь что, Абраксас? — голос Тома стал тише, но от этого только опаснее. Абраксас замолчал, слегка побледнев, осознав, куда зашёл. — Всего лишь что? — повторил Том, делая шаг вперёд. — Я… оговорился. — Всего лишь полукровка? — Том произнёс это слово с ледяным презрением. — Потому что насколько я помню, на разветвлённом генеалогическом древе Малфоев их полным-полно, если копнуть поглубже. Или всего лишь воспитанный маглами? Потому что это, кажется, касается половины шлюх в Ноктюрн-Элли, которых твой драгоценный отец платит, чтобы они ублажали его, пока твоя мать в отъезде на континенте! — Как ты смеешь… — Как я смею? — Том рассмеялся — коротко, беззвучно. — Я не тот, кто не может думать о магах без нервного срыва и паники, Абраксас. Ты. — Ты позоришь себя. И нас. — Нет, — тихо сказал Том. — Я позорю тебя. А что до себя… я чувствую себя превосходно. — Ребята, ребята, вы оба выпили, — вмешался Ромул, вставая между ними и кладя руки им на груди. — Давайте просто успокоимся. Это же праздник. — Забудь про «успокоимся». Я ухожу, — отрезал Том, резко развернувшись и выходя из переполненного зала, отлично осознавая, что пронзительный взгляд профессора Дамблдора, сидящего в стороне, прожигает ему затылок.

***

Он драматично растянулся на каменном оконном сиденье в одном из пустынных коридоров, куда донёсся лишь приглушённый гул музыки, когда услышал торопливые шаги — короткие, отрывистые и на непривычно высоких каблуках, — бегущие по каменному полу. — Том? Том, ты здесь? — Я здесь, — мрачно отозвался он из тени. Миртл появилась из-за поворота, её лицо было бледным от волнения. — С тобой всё в порядке? Профессор Дамблдор сказал, что у тебя была какая-то… ссора с Абраксасом, и ты ушёл… — Этот человек одержим тем, чтобы совать свой длинный нос, куда не следует, — проворчал Том, глядя в тёмное окно. — Ответь на мой вопрос. — Абраксас вёл себя как невыносимый, заносчивый мудак. Я просто высказал ему это. Миртл осторожно села рядом с ним на холодный камень, её бедро мягко прижалось к его собственному. — Он мне, честно говоря, не очень нравится. Я знаю, он твой друг, но… — Я мог бы прекрасно обходиться и без него, — перебил Том. — Том, мы говорили об этом летом… о друзьях… — Я не имею в виду, что не вижу ценности дружбы вообще, — с раздражением сказал он. — О чём ты мне читаешь лекции с прошлого лета. Я имею в виду… конкретно его. Потому что он, ну… он вроде как мудак, правда? — Ты это сказал, не я, — заметила она, но в уголках её губ дрогнула улыбка. Том молча осмотрел тыльные стороны своих рук, тонкие сухожилия под бледной кожей. — Не думаю, что я ему на самом деле очень нравлюсь, — сказал он неожиданно для себя. — Думаю, ему нравился тот… образ, темного гения, которым я пытался быть раньше. Не я сам. — Что ж… его потеря, — твёрдо сказала Миртл. — Честно говоря… это даже хорошо — знать это сейчас. Он никогда бы не остался мне верен, если бы дело стало по-настоящему серьёзным. Что бы он там сейчас ни говорил. Миртл утешительно похлопала его по запястью, и её прикосновение было тёплым и твёрдым. — Я, знаешь… я рада, что ты ушёл с той вечеринки. Я не уверена, что мне вообще нравятся такие мероприятия. Все эти люди… они путаются под ногами, и все смотрят. — Ох. — Но я всё равно рада, что ты меня пригласил. Очень. — Хорошо, — сказал он, наблюдая, как мерцающий свет от настенных факелов заставляет тени танцевать причудливые па, как влюблённые, по великолепному веерному своду потолка. Пальцы Миртл, мягкие и тёплые, как змея, греющаяся на солнце, всё ещё лежали на его запястье. Она глубоко вздохнула. — Том… вон там. Омела. Так и было. Небольшой пучок омелы с белыми ягодами расцвёл в футе над их головами, вися на невидимой нити, вероятно, оставленный каким-то предприимчивым (или романтичным) призраком. Том несколько секунд моргал на него, его обычно острый ум, которым он так гордился, внезапно покинул его. Он заметил лишь, что Миртл выглядит всё более нервной и расстроенной, её щёки покрылись ярким румянцем. Я думаю, милорд, тебе, наверное, стоит поцеловать её сейчас, — ударило его по внутренней стороне черепа. Вместо того чтобы корчить ей рожи, как перепуганный пуффендуец на первом уроке Защиты. Но пока его тело и разум перестраивались, подыскивая удобный угол и правильное выражение лица для такого дела, она вдруг вскочила, выглядя ужасно взволнованной. — О Боже, мне так жаль, — выдохнула она, отстраняясь. — Что…? — Я подумала… это было глупо с моей стороны… конечно, ты не хотел… — А? — Том был совершенно сбит с толку. — Мне нехорошо… я, наверное, просто вернусь в башню… — Я… — Спасибо за… за прекрасный вечер, — пискнула она и, развернувшись, умчалась прочь так быстро, как только могли нести её ноги на непривычных каблуках, звук её сдавленных всхлипов отдавался эхом от холодных стен коридора. Том остался сидеть один под омелой, с глупым, ошеломлённым выражением лица, чувствуя себя самым большим идиотом во всём Хогвартсе.

***

Том проснулся на следующее утро с раскалывающейся головной болью, сухостью во рту и отвратительным привкусом. Открыв глаза, он обнаружил, что все остальные мальчики в их спальне смотрят на него с благоговением и странным уважением — так, как они смотрели на него в самом начале, когда считали его непоколебимым, загадочным лидером. Его вчерашняя размолвка с Абраксасом, по-видимому, не только забыта, но и каким-то образом возвеличена. — Знал, что ты в конце концов придёшь к моему образу мыслей, старина, — сказал его вновь обретённый друг, бодро хлопая его по спине так сильно, что Том чуть не вывернулся наизнанку от тошноты. — Какого чёрта ты несешь? — простонал Том, прижимая ладони к вискам. Потребовалось почти час сонного, путаного допроса — с участием Тарквина, Ромула и самого Абраксаса, — чтобы полностью понять, что произошло после того, как Миртл убежала. Оказалось, что он, охваченный странной смесью ярости, смущения и непонятного чувства потери, вернулся на вечеринку в ужасном настроении. Ведь, по его тогдашней логике, если сама идея поцеловать его Миртл была настолько отвратительна, что она убежала от него… что ж, тогда нужно было это компенсировать. В приступе мрачного раздражения он выпил почти целую бутыль огненного виски, жалуясь какому-то седому, старомодному колдуну из Визенгамота, которого Слизнорт вытащил из небытия, на коварство и непостоянство женщин. Затем, почувствовав, что исчерпал тему, он вернулся в гущу вечеринки, где его немедленно окружила группа восхищённых слизеринцев и их девиц. И, по всеобщему свидетельству, он провёл остаток вечера в крайне оживлённой и физической беседе с Домитианой Розье, которая, по слухам, не отказала ему в своём обществе до самого утра. Том слушал это, и его лицо постепенно становилось всё бледнее, а в животе образовалась тяжёлая, холодная пустота, которая не имела ничего общего с похмельем.

***

Когда Лорд Волдеморт — великий властитель всего волшебного рода — впервые был задуман в его сознании, в тот дикий промежуток между приходом Дамблдора в «Вул» и моментом, когда алый паровоз отправился с платформы Кингс-Кросс, он поклялся себе, что осуществит все свои грандиозные мечты в одиночку. Он довольно быстро пересмотрел это мнение, когда прибыл — всё ещё чувствуя лёгкую тошноту от непривычно богатого ужина в поезде — в слизеринские спальни в первый раз и обнаружил, что остальные пятеро мальчиков там были не только терпимы, но и обладали отпечатком великой полезности. Это было допустимо — лучшие Тёмные Лорды имели свой круг близких сподвижников, от Рыцарей Круглого Стола короля Артура до избранных Аколотов Грин-де-Вальда. Они предоставляли всякие ценные услуги: от финансирования пропагандистских кампаний до организации побегов из Азкабана, потому что были слишком глубоко вовлечены, чтобы отречься. Так родились Рыцари Вальпургиевой Ночи. Его второй пересмотр пришёл гораздо позже, во время той опьяняющей, получасовой сессии в кладовке, когда язык Антонимы Тремблей был у него во рту. Изначально представляя себя скорее аскетом, он осознал, что нет нужды отказывать себе в мирских удовольствиях. Многие величайшие волшебники умудрялись раздвигать границы магии с прекрасными женщинами на руках. Было бы вполне уместно, говорил он себе, украдкой бросая взгляды на покачивающиеся бёдра Антонимы, когда они важно шествовали по коридорам, если и Лорд Волдеморт найдёт себе девушку. По крайней мере, до окончания школы. Он сможет серьёзно заняться тьмой после выпуска; а пока, что ж, он подросток. Ему следует делать всё то, что делают подростки… Это, конечно, вызвало бы отвращение у его более юного «я», но лучшие тёмные волшебники должны быть адаптивны. Его третий пересмотр пришёл прошлым летом, после того как его мир перевернулся в глубинах той пещеры. Но он ещё не был полностью готов об этом думать. Это чувство было слишком новым, слишком хрупким и пугающим. Однако ни в один из моментов своих переоценок он не позволил бы себе заключить, что было бы приемлемо оказаться с девушкой по ошибке. По пьяни. По глупости. И всё же. На следующее утро после вечеринки он, шатаясь, вышел из спальни и отправился на поиски Домитианы, твёрдо намереваясь отказать ей (и отнюдь не мягко). К сожалению, будучи значительно менее умным, чем обычно, из-за сокрушительного похмелья и остаточного чувства унижения, он покинул ту встречу, смутно согласившись с тем, что они находятся в «исключительных отношениях» — термин, точное значение которого он не был полностью уверен. Он скоро выяснил. От него ожидали множества бессмысленных, утомительных ритуалов — вроде держания за руку на людях и выслушивания её бесконечной, пустой болтовни о символизме в Прорицаниях, — что драматично сокращало его свободное время. Особенно когда он не соответствовал каким-то невыразимым, загадочным критериям, и она закатывала ледяную, молчаливую истерику. Тогда ему приходилось проводить целые вечера, которые он мог бы использовать для исследования замены магии души (спровоцированный словами Миртл, он наконец-то прочитал примечания в «Секретах Темнейшего Искусства» и не мог спать неделю от ужаса и очарования), успокаивая её и заглаживая вину неискренними комплиментами. Она, казалось, считала себя достойной постоянного потока дорогих подарков — на которые ему приходилось беззастенчиво «одалживать» из денежного мешка Абраксаса, чтобы позволить себе, — и её высокие ожидания на Рождество (даже если их отношениям не было и недели), на день рождения и (не дай Мерлин) на День всех влюблённых регулярно передавались ему её друзьями с лицемерной серьёзностью военного совета. Она постоянно ныла о его поношенных мантиях («Неужели ты не мог бы найти что-то получше, Том? Это же с пятнами»), о том, что он берёт так много предметов на Ж.А.Б.А., что его никогда нет днём, и о том, что его «настоящий», простой акцент вылезал, когда он был возбуждён или увлечён. Она считала любой момент, когда они были в компании и он не расточал ей восторженных, публичных похвал, личным поражением и позором. Даже наедине она была невыносима. Поначалу предложив некоторые очень откровенные критические замечания по поводу его «неискушённых» первоначальных действий («Я был пьян в стельку, и ты определённо не была моим первым выбором», по-видимому, не соответствовало её порогу для приемлемого оправдания), она сделала своей личной миссией обучать его «различным искусствам любви». Она ожидала постоянных, влажных поцелуев, даже посреди ужина в Большом Зале, и он был обязан быть доступным для вызова в любое время ночи, чтобы быть уложенным в различные акробатические конфигурации, пока Домитиана щёлкала пальцами перед его лицом и выкрикивала серию команд с тактичностью сержант-майора, проводящего учения. Он был физически и морально измотан. Никто из Рыцарей, казалось, не считал это положение ненормальным или тяжким. Вместо этого они набрасывались на него в ту же секунду, как он, задыхаясь и поправляя одежду, высвобождался из её цепких объятий, требуя всякой пошлой, детализированной информации. А все, чего он по-настоящему хотел, — это провести тихий, спокойный вечер в библиотеке, в привычной тишине, пахнущей старыми книгами. Не то чтобы у него был на это шанс. Миртл решительно игнорировала его, проходя мимо с холодно поднятым подбородком и со слезами, блестящими за стёклами очков, всякий раз, когда он пытался поймать её взгляд в коридорах. Её молчаливое осуждение жгло сильнее любых слов Домитианы. Какое право она имеет так себя вести? — спрашивал он себя, наблюдая, как она топает прочь (абсолютно не глядя при этом на то, как её юбка колышётся вокруг бёдер), пока Домитиана цеплялась за его руку, как репейник.*Она сама ясно дала понять, что не заинтересована. Я свободный. Я могу делать что хочу. Но его мозг, его предательский мозг, казалось, никогда не был полностью убеждён в этой логике. В глубине души он знал, что это была ложь.

***

Даже Василиск в Тайной Комнате не одобряла. — На что ты вообще жалуешься, малыш? — прошипела она однажды вечером, когда Домитиана была милостиво отвлечена каким-то кризисом из-за прыщей среди её друзей. — Она чистокровная. Ты — Наследник Слизерина. Разве не это ты должен хотеть? Разве не ради этого ты всё затеял? — О, не будь нелепой, — огрызнулся он, лёжа на холодном полу. — Любовь не имеет значения. Это договор, союз. И в любом случае, мы оба знаем, что никто меня по-настоящему не полюбит. Никогда. До того момента он не знал, что гигантские змеи могут выглядеть снисходительно и уставше. — Что ж, если ты ещё не догадался… — протянула она, медленно уползая в тёмные воды озера. — То ты ещё глупее, чем я думала.

***

— Боже, та противная маленькая грязнокровка, которая раньше ходила за тобой по пятам, смотрит на меня так, словно могла бы убить взглядом, — протянула Домитиана, развалившись на нём за завтраком одним хмурым мартовским утром. Том лишь промычал в ответ и с некоторой силой ткнул вилкой в глазунью, будто это было сердце его врага. — Но, с другой стороны, — продолжила она, разглядывая своё отражение в обратной стороне ножа для масла, — другие женщины всегда ненавидят меня за мою красоту. Особенно такие… ну, знаешь, бесформенные и невзрачные, как эта. Она перекинула свою длинную занавесь глянцево-каштановых волос через плечо и занялась тем, что накладывала мёд на овсянку, по-видимому, не беспокоясь о том, что он так энергично резал свою сосиску, что царапал свою золотую тарелку. Он украдкой взглянул на неё. Она действительно была очень, очень красива, со своими блестящими волосами, глазами холодного морского цвета и пухлыми, идеально очерченными губами. Он прекрасно осознавал, что они великолепно смотрятся вместе — она была такой же высокой, стройной, изящно выточенной, как и он, — и все, кого он знал, включая многих учителей, казалось, постоянно напоминали ему об этом факте с одобрительными кивками. Но в ней было просто что-то, что оставляло его — если не холодным (он был вполне способен испытывать к ней физическое влечение), то глубоко неудовлетворённым. В ней была та самая ледяная, бесстрастная жёсткость, морозная стальность нервов, которую разделяли многие чистокровные и которую он сам отчаянно практиковал и культивировал на первом курсе, когда всё ещё был грубым и неотёсанным. Но теперь он всё больше был уверен, что не очень-то и ценит это качество. Не в партнёре. Она никогда не плакала от обиды, не приходила в настоящую, неконтролируемую ярость, не топала ногами от досады. Она лишь вежливо смеялась в нужных местах. Она не хохотала до слёз, не давилась едой. Она бесстрастно скользила рядом с ним по коридорам, вместо того чтобы счастливо семенить у него на пятках, болтая без умолку. У неё не было аппетита ни к чайному печенью, ни к шоколадным лягушкам, ни к простому, жадному гедонизму любого рода. Она была идеальной чистокровной девицей, фарфоровой куклой безупречного происхождения, тем, чему его учили завидовать с той самой секунды, как Распределяющая Шляпа коснулась его головы и прошептала «Слизерин». И всё же он был ужасен в этой аристократической игре. Слизнорт думал, что он превосходен, грозя пальцем и говоря о том, как «очевидно, что он происходит из хорошей волшебной семьи», но Том рано понял, что испытывает глубочайшее отвращение к званым обедам, к домашним эльфам, к выслушиванию, как Абраксас хвастается тем, как его отец каждый год охотится с самим Министром, и к необходимости подобострастно улыбаться богатым и глупым только потому, что их фамилия — Кэрроу или Блэк. У его сверстников вся жизнь была подана им на серебряном блюде с гербом. Он когда-то завидовал этому, но сейчас блеск этого мира явно сходил на нет, обнажая пустоту и лицемерие. Как я мог когда-то считать этих людей своими учениками, своими будущими лейтенантами? — думал он с отвращением. — Они не узнали бы тяжёлый труд, даже если бы он дал им по лицу. Им всё даётся просто так. Ему следовало найти кого-то усердного. Преданного не из страха, а из… чего-то иного. Храброго — того, кто бросал бы вызов его выдающемуся уму, а не слепо поклонялся ему. Вместо всех этих избалованных маленьких идиотов, чьи единственные таланты — тратить деньги родителей и без вопросов подчиняться его приказам, потому что это «круто». В середине марта он осознал — сидя на пыльном столе в заброшенном классе Заклинаний, пока Домитиана стояла на коленях между его ног, делая что-то, что, как Абраксас уверял его с благоговением, обычно было уделом лишь самых лучших (и дорогих) французских проституток, — кого именно это означало, что он хочет. Он был благодарен, запутывая пальцы в её идеальных волосах, что у его девушки был решительно неискушённый ум. Он даже не представлял себе сцену, которая бы у них была, будь она опытным Легилиментом, когда она в тот момент прочла бы его мысли и поняла бы, что он думал о Миртл.

***

— Мой отец ожидает меня дома на пасхальные каникулы, — сказала Домитиана в начале апреля, листая журнал «Ведьмин еженедельник» с головой, удобно устроенной у него на коленях. — Ладно. — Несомненно, он захочет обсудить тему моего замужества после того, как я покину Хогвартс. — Замужества? Доми, тебе только что исполнилось восемнадцать. В магловском мире люди только в университет поступают в этом возрасте. Она улыбнулась ему. Улыбка не совсем дошла до её холодных глаз. — Люди женятся рано в нашем мире, Том. Так принято. Мои родители довольно… либеральны для нашего круга. Но даже они будут ожидать, что я начну серьёзно думать о своих вариантах сейчас, чтобы к выпуску всё было решено. — Предполагаю, что там какой-нибудь Кэрроу или Яксли уже летит на крыльях со своим брачным контрактом, — усмехнулся он без тёплоты. Домитиана села и уставилась на него непоколебимым, пронзительным синим взглядом. — Мои родители не старомодны, Том. Они не собираются продавать меня какому-нибудь старому, толстому извращенцу только потому, что он чистокровный. Они захотят кого-то… с амбициями. С потенциалом. Происхождение помогает, но это не всё. — Как прогрессивно с их стороны, — произнёс он сухо. — На самом деле, да. Теперь, очевидно, тот факт, что твой отец был… ну, ты знаешь… — это досадно. Как и вся эта история с приютом. Но твоя материнская линия очень впечатляет, и твои академические и социальные достижения здесь говорят сами за себя. Отец уже говорил с профессором Слизнортом, и они оба… потянули ниточки, чтобы устроить тебя в престижное ученичество в Магическое Право сразу после Ж.А.Б.А. Это будет очень прибыльно. С помощью и связями отца ты будешь в Визенгамоте до тридцати, и тогда… — Погоди, — перебил он, и ледяное спокойствие начало сменяться медленным кипением гнева. — Ты говоришь, что хочешь выйти за меня замуж? Ты уже планируешь это? — Конечно. Единственный спорный момент — дети будут носить мою фамилию. Розье. Это важно для продолжения линии. — Нет. — Ну, тогда, возможно, могут быть Гонты, — уступчиво сказала она. — Но не Риддлы. Это слишком… очевидно, не находишь? Слишком магловское. — Я имею в виду не «нет» насчёт фамилии, — сказал он, и его голос стал тихим и опасным. — Я имею в виду «нет» вообще. Я не хочу жениться на тебе. Ни сейчас, ни когда-либо. — Очаровательно, — холодно заметила она. — Мне даже ещё не исполнилось восемнадцать, я даже не закончил школу, а ты уже ожидаешь, что я соглашусь провести всю жизнь, запертым в каком-нибудь твоём поместье, пресмыкаясь перед милостями твоего отца и выслушивая, как ты будешь попрекать меня моим прошлым? — Это золотая возможность, Том! — её голос впервые зазвенел от раздражения. — С твоим… происхождением, тебе нужна такая поддержка, чтобы пробиться! — Кому какое дело до моего происхождения? — выкрикнул он, вскакивая. — Я могу добиться чего угодно в жизни без помощи твоей семьи! Без их денег и их снобизма! — Многим людям будет дело, Том, — ледяным, отточенным тоном сказала она. — У тебя магловская кровь. Ты вырос в приюте. Большинство моих знакомых сказали бы, что тебе должно быть стыдно за это. Что ты должен быть благодарен за любой шанс, который тебе дают. — И это то, что ты думаешь? — спросил он, и в его взгляде было что-то, от чего даже она слегка отпрянула. Она бесстрастно, оценивающе окинула его взглядом с головы до ног. — Ты мне очень нравишься, Том. Ты красив, умен, амбициозен. Предпочла бы я, чтобы тебя не растили в грязи среди магловских отбросов? Конечно. — И всё же это не помешало тебе сосать мой магловский член и выкрикивать моё магловское имя, правда, Доми? — прошипел он, наклоняясь к ней. — Когда это было удобно для тебя. Она покраснела — не от стыда, а от гнева. — Ты ведёшь себя истерично и грубо. Иди успокойся, и тогда мы сможем обсудить это как разумные люди. — Не думаю, что здесь вообще есть что обсуждать, — отрезал он, отворачиваясь. Она смерила его взглядом, полным презрения. — Понятно. Значит, ты всё заканчиваешь. Из-за своей гордыни. — Конечно, заканчиваю. Домитиана пожала изящными плечами, как будто сбрасывая со счетов досадную неприятность, и вернулась к своему журналу. — Тогда наслаждайся женитьбой на какой-нибудь грязнокровной обезьяне и жизнью в лачуге, Том. Ты очень скоро пожалеешь об этом выборе. Но, полагаю, с наследственностью не поспоришь. Всё возвращается на круги своя. — О, заткнись, — простонал он, хватая свою сумку и выходя из гостиной, оставляя её сидеть одну, совершенную и непоколебимую, как ледяная статуя.

***

Он направился к библиотеке, пылая гневом, который был направлен не столько на неё, сколько на самого себя. За то, что попал в эту ловушку. За то, что позволил ей и таким, как она, диктовать ему, кто он и чего стоит. — Том? Его имя, произнесённое маленьким, знакомым голосом, остановило его на полпути. Вот она, сидящая на корточках в нише и завязывающая развязавшийся шнурок на своём неказистом ботинке, её бледное, круглое лицо смотрело на него снизу вверх. Сам вид её на коленях перед ним — даже в таком невинном контексте — заставил кровь стучать в его висках, хотя и не по той причине, по которой он когда-то мог бы подумать. Казалось, он действительно отказался от мирового господства и одобрения чистых кровей ради… этого. И он был слишком гормонален и измотан, чтобы даже заботиться об иронии. — Ты занята? — сумел он наконец выговорить, и его голос прозвучал хрипло. — Нет. Я как раз возвращалась в башню после библиотеки. Всё… всё в порядке? — спросила она, поднимаясь и вытирая руки о бока мантии. — Да. То есть, нет. Я… я всё закончил с Домитианой. Только что. — О. — Её глаза за очками расширились. — Отлично. То есть… ты в порядке? — Да, — он выдохнул, и часть напряжения ушла вместе с этим словом. — Я в порядке. Это было… необходимо. — Что случилось? — Я просто нашёл её… — он запнулся, ища слова. Не тобой. Не той, кто видит меня настоящего. Не той, кому я нужен просто так. — …невыносимой. И безнадёжно ограниченной. — Ох. Что ж, — Миртл мягко улыбнулась, и в её улыбке не было ни капли злорадства, только понимание. — Это её потеря. Он фыркнул. — Думаю, она справится. У неё уже наверняка есть список кандидатов на замену. И не притворяйся, что она тебе нравилась. Миртл фыркнула в ответ и подняла руки в шутливой капитуляции. — Попалась. Ни капли. Она ужасная заноза. А теперь помоги мне встать, у меня затекла нога. Он протянул руку и помог ей подняться, хотя она слегка потеряла равновесие — или, может, это он потянул её к себе — и она оказалась плотно прижатой к его груди, её тёплое, мягкое тело на мгновение полностью совпало с контурами его собственного. Все, что ему нужно было сделать, — это слегка наклонить голову, и он мог бы… — Бездельничаем в коридорах после отбоя? — раздался скрипучий, вкрадчивый голос. Мистер Филч, грязный старый смотритель, вынырнул из тени, размахивая лампой в их направлении, с выражением злорадного удовольствия на морщинистом лице. — О-о-ой, и староста после отбоя тоже. Профессору Диппету это не понравится. Совсем не понравится. — Отбой начинается через пять минут, мистер Филч, — резко и неожиданно твёрдо сказала Миртл, не отодвигаясь от Тома. — Мы как раз возвращались. — Тогда вам лучше побежать, девочка, — усмехнулся Филч, удаляясь в темноту и унося с собой великий, назревавший романтический момент Тома. Когда звук его шагов затих, они остались стоять в тишине, всё ещё близко. — Тогда… спокойной ночи, — сказал он наконец, его голос звучал глупо и формально в его собственных ушах. — Спокойной ночи, Том. — Она сделала шаг назад, и ему стало холодно от потери её тепла. Затем она остановилась. — О, раз уж встретились… у меня всё ещё есть твой подарок на день рождения. Я… я никак не могла тебе его отдать. — Что…? — он был ошеломлён. — Прости, что так поздно. Но, ну… мы… — Не разговаривали, — закончил он за неё. — Верно. — Она порылась в своей потрёпанной сумке и осторожно, почти благоговейно, протянула ему нечто, завёрнутое в простую бумагу. Он развернул её. Внутри была не фотография и не открытка, а официально выглядящий документ в простой деревянной рамке. — Что это? Миртл выглядела слегка нервной, что не внушало ему уверенности. — Мама всё это время работала волонтёром в Управлении публичных записей, — начала она, слова вырывались быстро. — Чтобы помочь военным усилиям, сортировать документы и всё такое. После того, что ты сказал летом… о своей матери… я попросила её взглянуть, сможет ли она найти какие-то настоящие записи о твоих родителях. Чтобы увидеть, сможет ли она найти ответы, которых у тебя никогда не было. Я подумала, что это может помочь. Том мог только разинуть рот от изумления. Он смотрел то на документ, то на её серьёзное, озабоченное лицо. — О Боже, ты не злишься? — нервно спросила она, увидев его выражение. — Я не хотела вмешиваться, это, наверное, ужасно нагло, но я подумала, что это может помочь тебе перестать винить себя во всём, и… — Я не злюсь, — прервал он её, и его голос был непривычно мягким. — Я… я не злюсь. — Это… это копия их свидетельства о браке. Из магловских записей. Он вгляделся в выцветшую печать, в аккуратные строчки. — Они были… женаты? — он прошептал это, как будто слово было священным и хрупким. — Да. И она не была беременна до свадьбы — посмотри на даты, — так что ты должен был быть… ну, запланированным. Или, по крайней мере, ожидаемым, желанным. — Они были женаты, — повторил он, и это осознание ударило его с силой прилива. Восемнадцать лет он отказывался рассматривать такую возможность. В его картине мира счастливые люди не умирали в нищете, не бросали своих новорождённых сыновей в приютах, не оставляли им ничего, кроме странного имени и опасных, пугающих магических сил. Он всегда предполагал, что его отец был как все остальные никчёмные мужчины, порождающие нежеланных детей, — мимолётный моряк или коммивояжёр, который ворвался в жизнь его матери, воспользовался ею, а затем выпорхнул, не обеспокоенный разрушением, оставленным на его пути. Он всегда считал себя незаконнорождённым. Пятном. Ошибкой. И вот доказательство. Чёрным по белому. Томас Риддл и Меропа Гонт. Муж и жена. Он, казалось, потерял способность говорить. Или думать. Или делать что-либо, кроме как осторожно, почти боязно проводить пальцем по месту, где было напечатано имя его матери. Его сердце стучало в ушах, заглушая все другие звуки. Миртл прислонила голову к его руке, её волосы пахли дешёвым шампунем и теплотой. — Ответ был всё время в магловском мире, Том. Там, где никто из волшебников даже не подумал бы искать. Тебе просто нужно было знать, где искать. И иметь того, кто захотел бы поискать для тебя.

***

Они пошли на кладбище вместе — в серое, запущенное поле за церковью Нашей Госпожи Неустанной Скорби в Уайтчепеле. Миртл молча наблюдала, как он стоит перед маленьким, покосившимся, безымянным надгробием, на которое миссис Коул все детство водила его «помянуть мать» и которое он всегда ненавидел за его ложь. Он вытащил палочку. Не для тёмной магии, не для величия. Для простого, личного исправления. Он стёр жалкую, общую эпитафию «Молодая женщина» с покрытого мхом камня и медленно, тщательно высек волшебством настоящее имя своей матери взамен. Меропа Риддл. 1907-1926. Любимая жена и мать. Она не была просто «молодой женщиной». У неё было имя. Была история. Была любовь. Миссис Уоррен пришла к нему на следующий день, пока он пил чай на их кухне, и осторожно протянула ему клочок бумаги. — Я проверила избирательные списки за тот год, — сказала она своим обычным, деловым тоном. — Чтобы посмотреть, смогу ли найти следы твоего отца после… после того, как всё случилось. Он, кажется, переехал. Есть адрес где-то на севере. В Ланкашире. Хочешь — он твой. Том долго смотрел на адрес, написанный её аккуратным почерком. Литтл Уингинг, графство Большой Манчестер. Затем он медленно разорвал бумагу пополам и бросил обрывки в огонь камина. — Пусть остаётся там, в своём магловском забытьи, — тихо сказал он. — Я дошёл до этого момента без него. И продолжу идти дальше. Мистер Уоррен, сидевший в своём кресле с газетой, одобрительно хрюкнул. — Хороший парень, — сказал он и похлопал Тома по плечу так, что тот чуть не уронил чашку. — Сам всё сделаешь. Лучше так. Миртл сидела напротив, улыбаясь ему через стол, её глаза сияли за стёклами очков. И Том, впервые за очень, очень долгое время, почувствовал, что всё — абсолютно всё — может быть… не идеально. Не волшебно. Но хорошо. Достаточно хорошо. И в этот момент, в тёплой, пропахшей чаем и хлебом кухне Уорренов, этого было более чем достаточно.