Переплетение сердец

Миртл вышла из экзаменационного зала, её пальцы были в чёрных чернилах, а нос почти уткнулся в лист с итоговым экзаменом по Защите от Тёмных Искусств. Том стоял, прислонившись к мраморному подножию статуи Вильгельма Рыжего во входном зале, бесстрастно наблюдая, как профессор Бири в отчаянии пытается отобрать свой кожаный портфель у Пивза, который вовсю использовал его в качестве мяча для импровизированной игры в сквош. — Ну как? — спросил он, когда она подошла и молча повела его на солнечные лужайки у замка. — Легче, чем я ожидала. Ни одного из тех сложных проклятий, о которых ты говорил, что они обязательно будут. И ничего не спрашивали о некромантии или инфери. Он презрительно фыркнул. — Возмутительно. Грин-де-Вальд на свободе где-то на Балканах с целой армией инфери и прочей нечисти, а эта школа не утруждает себя обучению студентов хоть чему-то о них до уровня С.О.В. Будь моя воля, вся посмертная магия и основы некросоциологии были бы стандартной частью учебной программы с первого года. — Ты что-нибудь слышал… о работе? — осторожно спросила она, плюхнувшись на густую, тёплую траву. — Я говорил с профессором Диппетом сегодня утром, — сказал он, и в его голосе прозвучала редкая горечь. — Он сказал, что мои академические результаты «впечатляющи», но что мне нужно «больше жизненного опыта и зрелости», прежде чем Министерство рассмотрит мою кандидатуру на любую серьёзную должность. Он вырвал пучок травы и с силой разорвал его в мелкие клочья. — Это не отказ, — попыталась утешить его Миртл. — Это вежливый отказ. Самый худший его вид. — Не навсегда же. Ты можешь получить опыт и подать заявку снова. — Это не помогает мне сейчас, — возразил он, начиная срывать лепестки с одуванчика с детской, мрачной сосредоточенностью. — Если я не найду хоть какую-то работу в ближайшее время, я пропал. У меня нет денег, никаких сбережений. Мне придётся начать искать какую-нибудь магловскую подработку, если скоро ничего не подвернётся. — А Слизнорт? Разве он не предлагал тебе… — Я не хочу принимать ни одно из тех жалких предложений Слизнорта, — резко перебил он. — Я знаю, все, кажется, считают это верхом глупости и неблагодарности, но… — Но ты хочешь работу, которую получил сам. Не ту, что тебе протежировали. — Верно, — сказал он, и его взгляд устремился к Чёрному озеру, где гигантский кальмар как раз размахивал в воздухе одним из перепуганных первокурсников. — Наверное, мне стоит пойти и что-то с этим сделать, — вздохнул он, и солнечный свет сверкнул на значке старосты на его груди. Однако он не сделал ни малейшей попытки двинуться с места, вместо этого лёг на спину, заложив руки под голову, и уставился на медленно плывущие облака, его длинные ноги были небрежно скрещены в лодыжках. — В «Ежедневном пророке» сегодня утром была реклама вакансии продавца-консультанта, — сказал он, щурясь от солнца. — В «Борджин и Беркс», том самом антикварном магазине в Лютном. Платят не особенно хорошо… — Но это начало, — закончила за него Миртл, ложась рядом. Облако над ней было похоже на дракона с раздувающимися ноздрями. — И, как ты сам любишь говорить, нет ни одной вещи в том магазине, которая не была бы проклята, зачарована или связана с какой-нибудь мрачной историей. Это определённо жизненный опыт. Уголок его рта дрогнул в слабой усмешке. — Я не думал об этом так. В этот момент кальмар швырнул первокурсника, как живое ядро. Тот с криком приземлился в кустах возле теплиц и был немедленно подхвачен, как герой-победитель, на плечи своих ликующих друзей. — А ты? — спросил Том, не отрывая взгляда от неба. — Что ты будешь делать? Когда покинешь Хогвартс? На прошлой неделе Миртл пережила мучительную встречу по профориентации с профессором Мерритроуп, на которой ей вежливо, но твёрдо сказали, что её академические результаты «в целом хороши» — и «заметно улучшились с третьего курса», — но её магловское происхождение и… «общий, гм, неуравновешенный темперамент» означают, что она «не совсем соответствует стандартным траекториям» для карьеры в Министерстве. Она плакала потом несколько часов — особенно после того, как Олив ворвалась в гостиную и объявила всем, что профессор Мерритроуп сказала, что она должна стремиться стать самой Министром Магии, — прежде чем собраться и решить делать то, что она хочет. Профессор Мерритроуп уходила на пенсию («она бесполезна, — всегда ворчал Том, — честно, я знал больше проклятий, чем она, когда мне было пять»), и она никогда её не любила. Олив никогда не получит никакого серьёзного назначения, потому что однажды устроила истерику в «Гринготтсе», когда её не пустили в семейный сейф без ключа, и ударила гоблинского клерка, так что гоблины заблокируют любую её кандидатуру. И Миртл считала совершенно абсурдным, что все, кажется, просто принимают, что быть маглорождённой означает, что она не может быть успешной. Особенно учитывая, что школа была завешана пропагандистскими плакатами, на которых мультяшного Грин-де-Вальда топчут волшебники каждой категории крови, а над его окровавленным лицом было напечатано: «ВМЕСТЕ — К ПОБЕДЕ!». — Я хочу стать Невыразимцем, — сказала она, впервые озвучив эту мысль вслух. Том перевернулся на бок и посмотрел на неё оценивающим, заинтересованным взглядом. — Я могу это представить. Это тебе подходит. На чём бы ты специализировалась? — На смерти. На том, что происходит после. На призраках, на границах между мирами. — Я мог бы это угадать, — сказал он, и в его голосе не было насмешки, только понимание. — Но это сложный путь. — Да. Им нужны высшие оценки по нескольким предметам, и я не знаю никого, кто мог бы провести меня через чёрный ход, если я их не получу. И я бы не хотела делать это таким образом в любом случае, но… Длинный, бледный палец мягко прижался к её губам, заставляя её замолчать. — Ты справишься. Если это то, чего ты хочешь, ты найдёшь способ. Ты упрямая. Я это знаю.

***

Прощальный пир — школа украшена в изумрудно-зелёных и серебряных цветах Слизерина, потолок Большого Зала отражал великолепный, кружащийся розово-золотой цвет летнего заката — был поистине великолепен. Миртл смотрела, неудобно переполненная пирогом с патокой и фруктовым желе, как профессор Диппет произносил свой традиционный панегирик в честь окончания ещё одного учебного года, пока профессор Мерритроуп тихонько похрапывала за его спиной. Затем профессор Дамблдор вручил цветы старосте-выпускнику — отправлявшейся на престижную стажировку в Отдел международного магического сотрудничества, — и старосте-выпускнику — отправлявшемуся в антикварный магазин в Лютном, — пока вся школа вежливо аплодировала. Том носил свою самую широкую, самую обаятельную улыбку — ту, что использовал, когда хотел что-то получить от Слизнорта или успокоить встревоженного профессора, — но Миртл не пропустила напряжение в каждой линии его стройного тела, в том, как его пальцы сжимали край стола. Она нашла его позже на пустых трибунах для квиддича. Она знала, что это было его излюбленное место для уединённых размышлений, поскольку это было одно из немногих мест в школе, не используемых как укромный уголок для поцелуев. Что-то насчёт того, насколько жёсткие и неудобные там скамейки — они не располагали к сантиментам. — Ты в порядке? — мягко спросила она, устроившись рядом с ним на прохладном дереве. — Не могу поверить, что это мой последний вечер здесь. — Ты… не готов уходить? — Я никогда не буду готов уходить, Миртл. Это мой дом. Единственный, который у меня когда-либо был. Она молча положила голову ему на плечо, и он не отстранился. — Я помню ту первую ночь, как будто это было вчера, — сказал он больше для себя, чем для неё, глядя на очертания замка на фоне заката. — Лило как из ведра. Было темно, холодно, ветрено. Я промок до костей. Эдмер упал в озеро с лодки — Оггу пришлось вылавливать его сетью — и каждый из нас простудился и провёл ночь в больничном крыле. Я должен был ненавидеть это. Но я помню, что когда мы прошли через проход и я впервые увидел Хогвартс, освещённый в ночи… я впервые в жизни почувствовал себя на своём месте. Я знал в тот момент, что все они были неправы — миссис Коул, священники, врачи — и что я волшебник. Никогда больше на земле не было места, которое заставляло бы меня чувствовать себя так. Таким… цельным. — Но ты можешь создать место, которое будет давать тебе такое же чувство, — тихо сказала она. — Тебе никогда не придётся возвращаться в «Вул». У тебя есть свой дом теперь… — Дешёвая, съёмная конура над борделем на самой отвратительной улице в Британии, — горько парировал он. — Но она твоя. На время. — Она принадлежит домовладельцу, который в любой момент может вышвырнуть меня на улицу. — Но ты можешь копить. Ты сможешь купить что-то по-настоящему своё однажды. Или ты можешь путешествовать, как всегда говоришь, что хочешь. Увидеть мир. Он пожал плечами, но напряжение в них чуть ослабло. — Полагаю. Возможно. — И тебе не обязательно держаться подальше от Хогвартса навсегда. Ты можешь приезжать навещать меня. В дни поездок в Хогсмид и тому подобное. Я буду здесь ещё два года. — Это… это то, чего бы ты хотела? — спросил он, и в его голосе прозвучала редкая неуверенность. — Конечно, да! — ответила она, как будто это было само собой разумеющимся. — Потому что мы… друзья? — произнёс он это слово так, словно оно было иностранным и до конца не освоенным. Она всё ещё пыталась преподать ему базовые принципы взаимной дружбы. Они продвигались. Медленно. — Да, потому что мы друзья. Потому что ты мне нравишься, и в глубине души ты хороший человек, и в конце концов ты примешь, что я права в этом, и перестанешь спорить со мной об этом. Он повернул голову к ней, и его лицо в последних лучах заката было позолоченным и прекрасным. Потухающий свет зажигал медные искорки в его тёмных волосах и оттенял его высокие скулы. Он выглядел, подумала она, как ангел с витража — эфирный, внушающий благоговение и немного трагичный. Но затем она отбросила эту мысль как претенциозную. Он был просто Томом. С его десятью «Превосходно» на С.О.В. и тайной слабостью к сладостям. Со знанием наизусть всего репертуара Фреда Астера, в котором он никогда не признался бы. С его отсутствующими родителями и неопределёнными перспективами. С его остротой ума и скрытой добротой, которую она одна, кажется, видела. И она была в него безнадёжно, безрассудно влюблена. Он не будет заинтересован. Она знала это с того самого мгновения, как он застыл, словно окаменев, когда она указала на омелу на рождественской вечеринке Слизнорта. Услышав на следующее утро от Автонои, что он внезапно «встречается» с Домитианой Розье («Я всегда знала, что слухи про тебя и Риддла — чушь собачья!»), даже не было больно. Это было просто… фактом. Так устроен мир. Красивые, блестящие мужчины не выбирают таких девушек, как она. Они выбирают Домитиан. Может, ей стоит оборвать эту дружбу сейчас. Может, достаточно было трёх приятных лет с кем-то, кто смотрел на неё только потому, что у него было странное понимание социальных условностей и он считал её «потенциально полезной». Может, ей стоит просто быть благодарной, что его худшие, тёмные порывы, кажется, укрощены, поздравить себя с этим и отпустить его навстречу элегантной, чистокровной сильфиде, которая будет правильно смотреться у него на руке. А самой сосредоточиться на том, чтобы найти себе надёжного, простого парня со стабильной работой и домашней жабой в кармане. — Хотя, — сказала она, болезненно осознавая, что кончик его тонко выточенного носа почти касается её собственного, — может, тебе и не стоит навещать меня. В конце концов, вся школа уже думает, что мы… больше чем друзья, так что твой приезд только подольёт масла в огонь, и это не пойдёт на пользу твоей и без того шаткой репутации, и… — Заткнись, — мягко сказал он. — Заткнись насчёт чего? — Просто… перестань говорить. — Но что…? Её протест замер на губах, когда Том взял её лицо в свои длинные, тонкие пальцы. И поцеловал. Это был не нежный, робкий поцелуй. Это было утверждение. Требование. И ответ на все её немые вопросы сразу. Его губы были тёплыми и уверенными, его руки крепко держали её, и мир вокруг — трибуны, озеро, весь Хогвартс — на мгновение исчез, оставив только это. Только его вкус, его запах — старых книг, зелий и чего-то уникально его — и оглушительный гул её собственного сердца в ушах.

***

Косая аллея в тот день выглядела особенно яркой и оживлённой, её разноцветные витрины кипели сверкающими котлами, развевающимися мантиями и бочками с мерцающими, таинственными зельевыми ингредиентами. Но, честно говоря, всё выглядело прекрасно для Миртл в те дни. Она провела последние сорок восемь часов на седьмом небе от счастья, с того самого момента, как Том прижал её к себе на трибунах и подарил ей тот поцелуй — настолько чудесный и совершенный, что она была уверена: ни одна другая девушка в истории Хогвартса не испытывала ничего подобного. Она снова и снова прокручивала тот момент в уме — периодически меняя ракурсы, чтобы сосредоточиться на скольжении его рук по её талии, или на том, как его пальцы запутывались в её волосах, или на том, как он выглядел, ошеломлённый и непривычно розовый, когда они неохотно разорвались, потому что рядом с ними с громким карканьем приземлилась ворона. Он тогда взял её за руку — крепко, как будто боясь, что она исчезнет, — и повёл, периодически останавливаясь в тенистых нишах, чтобы снова поцеловать, на самый верх замка, на седьмой этаж. — Куда мы идём? — спросила она, задыхаясь от быстрой ходьбы и волнения, когда он остановился перед пустым участком стены. — Туда, где нас никто не увидит и не побеспокоит. — Но здесь же ничего… Она взвизгнула от изумления, когда перед ними из ниоткуда появилась великолепная полированная дверь с золотой ручкой. — Замок создаёт эту комнату по запросу, — объяснил он, открывая её. Его глаза сияли тайным знанием. — Она принимает форму того, что вам больше всего нужно в данный момент. Миртл онемела, переступив порог. — Это… спальня. Просторная, уютная, с огромной кроватью под балдахином, коврами и камином. Том стал алый до кончиков ушей. — Я не ожидал, что она будет такой прямой. В конце концов, это школа… Должно быть, у неё своеобразное чувство юмора… Она рассмеялась, уткнувшись лицом в его плечо, чтобы заглушить звук, а затем принялась расстёгивать застёжки на его мантии уже совершенно не смеясь, а с серьёзной, сосредоточенной решимостью. Она проснулась на следующее утро в его объятиях, чувствуя себя более расслабленной, счастливой и цельной, чем за много лет. Хотя это чувство молниеносно испарилось, когда Том, проснувшись, осознал, что поезд «Хогвартс-экспресс» отходит через пятнадцать минут, а он ещё даже не собрал чемодан. Замок никогда не выглядел более великолепным и гордым, чем в тот момент, когда она обернулась, чтобы бросить на него последний взгляд на шесть долгих недель каникул. (Том отказался оглядываться, сказав, что это «невыносимо сентиментально», но она видела, как он сжимает кулаки в карманах). Она также увидела остальных девушек из её спальни (и, что было особенно пикантно, самого Абраксаса Малфоя), смотрящих на них с неподдельным, почти комичным шоком, когда Том, не обращая ни на кого внимания, взял её за руку и не отпускал до самого барьера. — Приходи завтра, — сказал он ей прямо перед тем, как они должны были разойтись на Кингс-Кросс, его голос был тихим, но твёрдым. — Я покажу тебе ту самую квартиру. Если, конечно, тебя не пугает Лютной переулок. — Не могу дождаться, — прошептала она в ответ, и её сердце забилось от предвкушения. Она надеялась, что он поцелует её на каждой поверхности в этой квартире.

***

Даже Лютной в лучах летнего солнца выглядел не таким уж мрачным. Лучи света пробивались сквозь его обычную тень, играя на глянцевых витринах магазинов, где на бархате были выставлены таинственные, мерцающие артефакты. Том жил на самом верхнем этаже шаткого, почерневшего от копоти многоквартирного дома, за букмекерской конторой и над одним из самых известных борделей аллеи. Одна из девушек, выходившая на перекур, ласково улыбнулась ей и дала точные указания, пока её коллеги в дверях хором вздыхали и говорили, что она «чертовски удачливая девчонка», и спрашивали, не может ли она уговорить «этого красавчика» иногда «зарабатывать на стороне» своим внешним видом. Лестница отчаянно скрипела и прогибалась под каждым её шагом, но её сердце чувствовало себя всё легче и легче, чем выше она поднималась. Оно буквально пело от счастья и предвкушения, пока она не оказалась на предпоследнем этаже. Именно там, на узкой, тёмной лестничной площадке, её путь преградила Домитиана Розье. Девушка сходила вниз. Её обычно безупречные рыжие волосы были растрёпаны, дорогая мантия слегка помята, а ярко-алая помада была небрежно размазана. Она прошла мимо Миртл, не удостоив её взглядом, её высокие каблуки отчётливо стучали по гнилым ступеням, но выражение её прекрасного лица было красноречивее любых слов. Это было выражение холодной, сосредоточенной ярости, смешанной с… торжеством? Презрением? Миртл застыла на месте, как вкопанная. Её лёгкое, певчее сердце вдруг упало в бездонную, ледяную пустоту. Шум Лютного переулка снаружи, смех проституток снизу — всё это превратилось в далёкий, невнятный гул. Она смотрела, как исчезает в тени лестницы гордая, прямая спина Домитианы. Потом её взгляд медленно, с мучительным нежеланием, поднялся вверх по лестнице. К той самой двери на верхнем этаже. К двери Тома. И в тот момент всё «прекрасное» в этот день рассыпалось в прах, оставив после себя только горький, знакомый вкус пепла и обмана.