22:22

      Солнечный свет заливает комнату тепло-желтыми лучами, белые занавески легко колышатся от свежего холодного ветра. Сынчоль никогда не закрывает окна на ночь — тёплое одеяло спасет от любого осеннего холода.       Он морщится, лениво и устало поворачивается на другой бок. Рядом с ним на кровати его очаровательное спящее сокровище: Джонхан ещё не просыпался, ресницы его трогательно дрожат во сне.       Этим утром кажется, что мир за стенами этой квартиры больше не существует. Есть только они двое. Только эта постель с мятыми мягкими простынями, что всё ещё слегка пахнут цветочным стиральным порошком (Сынчоль обожает, когда этот запах смешивается с запахом духов Джонхана). Только бежевые стены спальни, обрамленные лучами света, фотографии на стенах, мягкие игрушки-подарки, свежий воздух улицы — ничего больше. Город всё ещё спит и дышит холодом, заполняет улицы утренним густым туманом — кажется, ночью был мелкий дождь, намочивший уставшую землю.       Сынчоль старается тише дышать, не вздыхать глубоко и громко — он уже привык к тому, как чутко спит Джонхан, к тому, что всегда просыпается первым. Они оба слишком привыкли друг к другу.       Юн принёс домой к Сынчолю свою пижаму, зубную щётку, кучу непонятных Сынчолю баночек для ухода за кожей. Он захватил пространство, пророс в эту маленькую квартиру корнями: развесил гирлянды-бумажные звезды, приклеил на стены свои фотографии, принес свои домашние тапочки, оставил свои духи на тумбочке. Он привёз свою любимую кружку, повесил на крючок в ванной своё розовое полотенце. Джонхан стал частью этого дома и частью чужого сердца.       Сынчоль научился ходить по утрам на цыпочках, прикрывать дверь в ванную тихо-тихо, подавлять в груди кашель, не ронять на кухне предметы (на самом деле, всё ещё каждый раз роняет и шипит на себя). Он привык таять в любящей улыбке, когда Джонхан издает во сне милые звуки, что-то бормочет, пищит, тихо стонет — это самые милые звуки на свете. Сынчоль обожает слушать, как Джонхан дышит: у него дыхание такое тихое-тихое и размеренное, невесомое, будто ненастоящее; в первые дни Сынчоль даже сомневался, дышит ли его ангел вообще. Иногда он поправляет Джонхану одеяло, возвращает с пола на кровать упавшую мягкую Торам (Юн всё время роняет её во сне), уходит на кухню готовить кофе. Он всё ещё не понимает до конца, сколько именно льда Джонхану нужно в американо и добавляет слишком мало или слишком много, но Юн никогда на это не злится.       — Ты что, опять смотрел, как я сплю? — бормочет Джонхан сонным голосом, когда разлепляет ленивые веки.       — Немного, — смущенная улыбка сразу искажает губы. Сынчоль улыбается чуть сильнее, когда получает легкий смазанный чмок в лоб — Джонхан целует его, чтобы после устало перевернуться на спину и прикрыть глаза вновь.       — Сколько время? — тихо спрашивает Юн, не открывая глаз.       — Полдевятого.       — Агх, Эскупс, какого черта ты всё время просыпаешься так рано? Сегодня же выходной, — но в голосе нет злобы. Джонхан только демонстративно, наигранно-недовольно вздыхает. — Давай поспим ещё.       У Джонхана волосы спутались, пережженные блондом пряди топорщатся в стороны. Сынчоль прижимается ближе, прячет голову на чужом плече, в уголке шеи вдыхая запах кожи и парфюма. Короткий поцелуй в шею, тихий неразборчивый шёпот, тёплое одеяло, уютно укрывающее ноги — и так, кажется, спать можно бесконечно.       — Ты так мило сопел, — шепчет Сынчоль, когда они просыпаются снова — он раньше Джонхана на пару минут.       — Хватит смотреть, как я сплю, — слова тонут в мягком зевке. Юн морщится от света солнца, тянет руки вверх, потягиваясь всем телом и постанывая сладко-сладко. Хочется лежать так целую вечность.       — Но я люблю тебя, — Сынчоль мягко посмеивается. Его кусают в плечо, поправляют ему пряди волос, убирая их с лица — руки Джонхана как всегда заботливы и нежны.       — И я люблю тебя, дурачок.       Они чистят зубы вместе — неловко смотрятся в одно запачканное зубной пастой зеркало, Джонхан очаровательно смеется, когда толкает Сынчоля в бок от раковины, пачкает его пастой. Они оба плавятся в мятно-холодных поцелуях, потом спорят о завтраке (Сынчоль не хочет есть острое). Жизнь наполняется крохотной нежной повседневностью, общим бытом, украденными друг у друга привычками.       — Что скажешь Сынквану, когда он снова спросит, где ты ночевал? — осторожно интересуется Сынчоль, когда миски уже наполнены закусками и рисом. Джонхан на это только выдыхает с легкой раздраженностью, усталостью — но больше на саму ситуацию, чем на себя или Сынчоля.       — Он перестал спрашивать, — отвечает сухо.       Сынкван и правда больше не интересуется, почему комната Джонхана в выходной снова пустует, почему в ней становится всё меньше и меньше вещей — все они медленно, сами собой переползали в дом к Сынчолю. Сынкван уже перестал удивляться возвращению Джонхана где-то в середине дня в подозрительно знакомой (не в своей) футболке, или в куртке, так странно похожей на куртку Эскупса, в новом (старом) огромном худи. Теперь Сынкван просто довольно улыбается, когда видит Джонхана таким счастливым, влюбленным, спокойным, напоенным счастьем. Он просто делает вид, что ничего не понимает, и молча кивает, когда Джонхан пытается соврать, что ночевал у друзей или у родителей.       — Только не говори, что пойдешь на тренировку, — шипит Юн и щурит глаза — в карей радужке блестят разозленные искры. — К черту твой спортзал. Сегодня ведь выходно-о-о-й, — и тон становится по-детски уговаривающим.       — Сегодня я весь твой, — Сынчоль бы покладисто опустил уши, будь он собакой. В такие редкие дни, как этот, единственное, что ему на самом деле хочется — провести всё свободное время с Джонханом.       — Ты всегда мой, — подчеркивает Юн, теперь довольный и счастливый ещё больше прежнего.       Они проводят день, даря друг другу поцелуи, бесконечно уплетая разные вредные вкусности за сериалом (Сынчоль вечно мило ворчит, что с понедельника возвращается на диету), нежась в постели. Они копят и находят энергию друг в друге, теряются в этой спокойной безмятежной безопасности. Сынчоль отключает все уведомления на телефоне, оставляет только вибрацию, но перестает её замечать. Джонхан делает много совместных фото (обещает никуда не выкладывать), ходит по дому в мягких белых носочках, снова ворует без спроса чужую футболку, смущается от комплиментов и хохочет в чужое плечо.       Когда вечером Джонхан неловко собирается возвращаться к себе (не) домой, потому что пропасть на два дня будет уже слишком подозрительно, Сынчоль чувствует царапающий ребра ком в груди. Он не дает Джонхану подняться с кровати, берет его за руки — осторожно, но требовательно.       — Подожди, — произносит Сынчоль.       — Нет, правда, уже так много времени, — Джонхан говорит неловко и тихо, слова эти неприятны даже ему самому. Оба они обращают взгляд на часы на тумбочке: яркие цифры показывают (не) настоящие двойки: 22:22 застывает на цифровом табло.       — Наши двоечки, — шепчет Эскупс, глаза его сразу проникаются пеленой влюбленных воспоминаний, — Загадай желание. И помни, что я тебя люблю.       Юн выдыхает воздух из легких, прикрывает глаза и медленно вдыхает снова. Его желание всегда одно — ещё хотя бы один такой выходной с Сынчолем, и желательно поскорее.       Сынчоль чуть крепче сжимает чужие пальцы — они у Джонхана тонкие и будто совсем без силы, словно кукольные. Хочется целовать каждую костяшку, каждую линию кожи.       — И, пожалуйста, переезжай ко мне насовсем, — Сынчоль смотрит Джонхану в глаза, улыбаясь. Внутренне он уже знает ответ, — Я хочу жить вместе с тобой.       Джонхану не нужно озвучивать своё согласие вслух, в воздух между ними — достаточно легкой улыбки и кивка, медленного поцелуя в губы. Сынчоль уже давно стал для него человеком-любимым домом, и в любовь с ним всегда хочется прорасти только сильнее.       — Ты должен освободить мне ку-у-учу полок! Я привезу сюда дайсон, что ты подарил, а то твой дурацкий фен никуда не годится. И в ванной нужно будет приделать новую полочку. И на кухню притащу нормальную посуду. И цветы! Цветы! Я не смогу бросить свои суккуленты, — Джонхан лепечет быстро и смешно, как ребёнок перебирает вслух свои идеи, пока его смыкают в крепкие объятья.       — Хорошо-хорошо, — только сквозь нежный смех отвечает Сынчоль. Они оба смущенно смеются, нарушая тишину их дома.