Танцы на нервах

      Ещё с этажа испытаний Кун заметил, что в этом мальчике было что-то особенное, что-то не то. Несмотря на миловидную внешность, на эти невинные золотые глаза, Агеро чувствовал в нём что-то опасное, что-то, что нельзя объяснить. Это было сравнимо с чёрной дырой, что поглощала всё без остатка в ближайшем радиусе.       И его безвозвратно тянуло в эту бездну.       Не помогал и сам Баам. Баам, который улыбался ему своей зубастой улыбкой. Баам, который задерживал на нём взгляд, когда думал, что Агеро не смотрит и не отводил, когда тот вновь поворачивался к нему. Баам, который оказался кем угодно, но не безобидной ланью. Нет, Баам вообще не был ланью. Он был хищником, который не осознавал этого.       Это Кун выяснил довольно быстро. Хватило нескольких прикосновений тут и там, несколько брошенных вскользь слов и взглядов, чтобы раззадорить чужое внимание, чужой аппетит. И это было интересно. Интригующе. Затягивающе так, как ничего до этого.       Конечно, была Мария, но это ощущалось по-другому. Мария была чем-то слишком правильным, слишком хорошим для той среды, где они выросли. Что-то, что нужно было сохранить в первозданном виде. Но Баам? Баама хотелось сохранить исключительно для себя.       Однако несмотря на все свои желания и порывы, Кун не собирался делать шаг первым и сдаваться, говорить что-либо по этому поводу или тем более признаваться. О, нет. Он будет мозолить глаза, сердце и душу, продолжать раззадоривать чужие чувства, пока всё это не достигнет апогея со стороны мальчика.       По крайней мере, таков был план.       Кто бы мог подумать, что их занесет во всю эту гущу событий, где Баам станет неким спусковым крючком для этих старых сукиных детей? Но даже так, Кун не собирался отступать. Он видел, что шатену, как минимум интересно, пусть и спустя столько лет порознь. Видел, что тот постоянно ищет подтверждения его присутствия рядом. Видел, что его ответные реакции по отношению к нему никуда не делись, наоборот, они словно стали чутче, быстрее, интенсивнее. Временами ему казалось, что вот-вот и Баам сорвётся, примет свой истинный облик и прижмёт Агеро к стене, вцепляясь в глотку. От подобных ощущений у носителя света подкашивались ноги, а в горле сладко пересыхало. Однако, длилось оно недолго — всего лишь несколько секунд. После чего шатен, казалось, приходил в себя и возвращался в своё обычное состояние, улыбаясь.       До следующего раза.       Пока Агеро снова не изведет его и тот не лишится контроля. Это превратилось в своего рода игру, по крайней мере, со стороны Куна. И если он иногда ловил на себе задумчивые взгляды золотых глаз, то делал вид, что всё идёт, как обычно. Как и должно. А после, когда подозрения и немые вопросы пропадали, он постепенно начинал сначала. Пока вновь не окажется в эпицентре самой бури.       Но потом эта сука всё испортила и подорвала ему сердце. Из-за этой крысы, что не могла вступить с ним в открытую конфронтацию, Агеро провалялся в коме два года. Он выпал из жизни на два чертовых года и понятия не имел, где был Баам и что с ним случилось за это время. Конечно, радовало, что его не оставили одного и здесь был Ли Су, что сопровождал его и кратко ввел в курс дела, но это было не то. Ему нужен был Баам. Ему было необходимо увидеть, услышать, почувствовать его. И если шатен и был черной дырой, Кун знает, что он уже давным давно был поглощён. Ненамеренно, случайно. И он не собирался выбираться.       По крайней мере, так было до момента, пока он снова не увиделся с Баамом. Агеро был готов кричать, как банши, знаменуя собственную кончину. Он ожидал чего угодно, но не этого.       В чем была проблема? То ли из-за тренировок с Эванкхел, то ли из-за очередного нахождения в FUG, то ли из-за отсутствия Агеро рядом, но к шатену пришло осознание. Осознание того, кем он был и осознание того, что делал Кун на протяжении всех этих лет. Это было видно по чужим глазам, по чужому взгляду. Вот только шатен не стал его сторониться.       Наоборот, Баам не только начал отвечать ему, понимая и принимая, что он делает, он начал действовать сам. Если раньше внимание хищника было приковано к нему ненадолго или в случае, когда Кун сам это провоцировал, то сейчас от пристальности и непрерывности чужого взгляда всё тело пробирало мурашками. Он чувствовал его абсолютно везде, вне зависимости от времени и пространства. От чужих прикосновений, которые, казалось, увеличились раз в десять, хотелось взвыть раненым зверем. А от чужого голоса, чей обладатель приобрел привычку шептать ему на ухо большую часть времени, хотелось сдаться и растечься лужей по ближайшему полу.       И если поначалу, спустя несколько часов терзаний после первых подобных инцидентов, он смирился с ситуацией, то сейчас это было тяжело сделать. Потому что Баам действительно стал хищником. — Баам, — чужое имя звучит на выдохе, когда Агеро оказывается прижатым к стене одного из коридоров. Как и во многих тестах до этого администратор этажа выделил их команде жильё. Остальные ушли на разведку, а он и незаконный остались, так как одному нужно было просмотреть информацию из ящика, а у второго была очередь готовить ужин, — Что ты делаешь? — ещё секунда и Куну кажется, что у него остановится сердце. Постоянные поддразнивания, взгляды, жесты, касания? Ладно. Но это? К такому носителя света башня не готовила. Хочется наклонить голову, обнажить шею в признании поражения, а после быть на коленях. Желательно, одного конкретного контролёра волн. Ну или перед ним. В зависимости от ситуации. — А что, по-твоему, я делаю? — он не может сдержать табун мурашек, прошедшийся по телу, когда шатен шепчет ему на ухо, после прикусывая его мочку. Интересно, если он спишет кровь, прилившую к лицу, шее и ушам на проделки огненной рыбы, поверят ли ему? — Скажи мне, — Агеро откровенно ведёт от чужого взгляда, полного желания и одержимости, но что самое главное — азарта; от оскала, что расцветает на прекрасных губах, от которых Кун не может отвести собственного. Он чувствует себя загнанной в угол дичью, охотник на которую и завёл её в тупик. Медленно. Незаметно. Но верно. Без шанса на спасение или покой. Не то чтобы сам носитель света против. — Дай-ка подумать, — он не сдерживается и скалится в ответ, сосщуривая синие глаза. Проводя руками по чужим плечам, едва касаясь их, чем заставляет шатена вздрогнуть и прикрыть глаза. После он закидывает руки на крепкую шею, засматриваясь на чужой выпирающий кадык. В который так и хочется впиться сначала губами, а после зубами, кусая до следа, до крови, до отметины, которую нельзя будет проигнорировать ни в коем случае. От подобных мыслей всё внутри сжимается и Кун сам не замечает, как сводит ноги. Но замечает шатен, вклинивая колено между ними, — Ты…       Он не успевает ответить, так как со стороны входной двери слышатся крики и другой различный шум, оповещающий о том, что их команда вернулась. Как же не вовремя. Агеро в досаде и раздражении закатывает глаза. Почему именно сейчас? Они ведь были в самом разгаре, в самой критической точке их маленькой игры, которая в ту секунду достигла своего апогея. И вообще, разве они не должны были вернуться ещё через несколько часов? За своими мыслями носитель света не замечает, как глаза контролёра волн наполняются опасной решимостью, а черти со дна расплавленного золота поднимаются на поверхность. В действительности же, всё происходит в мгновение ока.       Баам кусает его с правой стороны шеи, прямо у основания, впиваясь острыми зубами, прокусывая насквозь. Всё, что может сделать Кун — ухватиться за широкие плечи, впиться в них ногтями, чтобы не упасть и раскрыть рот в немом крике. Это не больно, он переживал и гораздо худшие травмы. Просто неожиданно. Безумно. И приятно. Настолько, что подгибаются ноги. Настолько, что он точно знает — от его ногтей на чужой спине уже остаются следы. А ведь они даже не трахались. Вот только Агеро ничего не может с собой поделать, незаконный укусил его прямо в эрогенную зону. Одну из немногих, чтоб его.       Отстраняясь шатен облизывает окровавленные губы и скалится, самодовольно всматриваясь в синие глаза. А после хватает носителя света за подбородок, приподнимая, и… целует его в щёку, оставляя небольшие капли крови на покрасневшей коже. Пока Агеро приходит в себя, тяжело дыша, тот вновь шепчет что-то ему на ухо. А потом, как ни в чём не бывало, разворачивается и уходит вниз к остальным.       Из-за восполенного разума до Куна не сразу доходят чужие слова, но как только это происходит, он скалится и закрывает глаза.       Что ж, играть по новым правилам могут двое.

***

      С того момента прошло несколько недель, но Баам всё не мог выкинуть его из головы. Не получалось забыть, как смотрели синие омуты, как чужой небольшой маникюр проходился по плечам, как он же вцеплялся в спину, оставляя следы. Не получалось избавиться от кишащих внутри эмоций, ощущений: от азарта, что переполнял всё тело, от дикого голода, что так и норовил вырваться наружу, от желания, чертовски навязчивого желания пометить, защитить, спрятать, разорвать любого, кто хотя бы посмотрит в его сторону не тем взглядом.       Хотелось мурчать домашним диким зверем у ног носителя света. О, как он был доволен произошедшим. Ещё с этажа испытаний Баам заметил, что Кун проявлял к нему больше внимания, чем все остальные: больше касаний, больше жестов, какие-то взгляды тут и там. И неосознанно, но шатена так и тянуло ответить тем же, подразнить. А после прижать другого к стене, впиться в глотку, вгрызться в неё, не давая и шанса отстраниться, сбежать, спрятаться. Хотелось упрятать другого в собственных рёбрах. Хотелось, чтобы синие глаза всегда смотрели только на него, чтобы как и тогда, только он мог заставлять Агеро улыбаться, чтобы только он мог принимать его протянутую руку, чтобы только он мог его касаться. Чтобы Кун сам позволил всё это и даже больше. Добровольно. Только для него одного.       Но это было нечто другое. Нечто, что он, ничего не знающий о жизни за пределами пещеры мальчик, не мог знать. И это пугало, пугало. Пугали, как сами мысли, так и малейшая возможность того, что он мог причинить вред своему дорогому другу. Его Куну. Это было непростительно. Невозможно. Абсурдно. Но на всякий случай, он решил запрятать всё: мысли, желания, эмоции и чувства — в один большой ящик и никогда не вытаскивать его на свет.       Вот только он всё ещё продолжал отвечать Агеро (за что сейчас был безмерно благодарен), бессознательно, не специально, не намеренно. В конце концов, что мог знать о сокрытии эмоций мальчик, что в жизни видел лишь одного человека и всё принимал за чистую монету? Пусть он тогда этого и не осознавал, но, оглядываясь назад, подобная затея с самого начала была обречена на провал. Жаль, конечно.       А после произошло непредвиденное: его выкрали FUG. И воспоминания о Куне: о его компании, о его жестах, взглядах, улыбках, выражениях лица, одежде — всё это не давало ему сойти с ума. Носитель света был единственной нитью здравого смысла целых девять лет. Нет, конечно, остальные тоже были важны, но именно воспоминания, ассоциации, да что угодно, связанное с ним приводили в чувства лучше всего. И Баам, на тот момент Виоле, вцеплялся в это, как мог. Именно этим он объяснял своё невыносимое желание прикоснуться, схватить, прижать к себе, поцеловать эти великолепные губы, заставить слезиться от удовольствия эти чудесные глаза, заставить покрыться бледную кожу следами, отметинами, метками чего-то, когда они наконец встретились.       На адском поезде, он заметил, что Кун стал проявлять больше внимания, больше заботы, больше поддержки. Больше, больше, больше, больше, больше… Боже, Баам чувствовал себя таким ненасытным, таким жадным и эгоистичным. В последствии он временами винил себя за многие из этих мыслей, но… Ему было мало. Нужно было больше касаний, больше внимания для него, только ему, больше беспокойства, больше эмоций ему, ему, ему, ему. Хотелось связать Агеро, усадить рядом с собой и не отпускать. Но он не мог этого сделать. Не сейчас.       Шатен чувствовал себя изголодавшимся зверем. Хотелось прильнуть к чужим бледным губам, к теплой коже, пометить, оставить следы, а после заточить в кокон. Навсегда. От подобных мыслей он был в смятении и смущении. Однако обращаться к остальным отчего-то не хотелось. Что-то внутри, возможно, его истинное «я», вопило, что это только их дело. Личное. Неприкасаемое. То, что делят только они вдвоём. И если взгляд напротив и приподнятая в немом вопросе бровь о чем-то говорили, он знал, что носитель света думал о том же.       Спустя некоторое время Рахиль подсунула Куну Агеро бомбу в сердце. И, о, так вот что люди имели ввиду, когда говорили: «рычать от злости». Признаться честно, если бы не присутствие остальных в вагоне, Баам бы с удовольствием, с радостью разорвал её тело на куски в тот же миг. Этого требовало всё внутри, сама его сущность вопила, чтобы он не оставил и следа от её существования, потому что она посмела прикоснуться, посмела навредить ему. И, хотя многие об этом забывали, в пользу былых воспоминаний, но не Агеро, никогда не его Агеро он был кандидатом в убийцы и всё ещё официально им являлся. Они же не думали, что всё, что делал FUG — бросался пустыми угрозами, правда ведь?       Баам знает, что он — чудовище, монстр, тварь, что не должна была существовать априори. Но пока это не волнует Куна, пока он нужен Куну, ему всё равно. Если Агеро всё устраивало — его тоже. Если Агеро был доволен — он тоже. Ему бы не понравилось, что Баам испачкался в крови, а тем более в её крови. Именно поэтому он отпустил её на этот раз. В последний. В самый, блять, последний раз.       Потому, когда они смогли сойти с поезда, он сделал огромный упор на тренировки. Когда Агеро очнётся из комы, он будет слабее, чем они, слабее, чем шатен. Более уязвим из-за долгого перерыва. А это значит, что он должен его защитить, уберечь. Стать сильнее. Стать силой, с которой приходится считаться. Стать стеной, которую нельзя пробить. Он тренировался и ждал, тренировался и ждал, и так по кругу. Иногда он приходил к носителю света и просто сидел рядом, в попытках услышать биение чужого сердца.       Но его не было.       И это было страшно. Это пугало не на шутку. Страшило также, как и одно немаловажное осознание, появившиеся со «смертью» Агеро. Кун был его человечностью, чем-то, что мешало ему окончательно впасть в безумие, окончательно проявить свою истинную сущность и пожрать всё вокруг. С͆лов͑но ̽ч̉ёрн̾ая̌ д͋ыра̓. Агеро был его сердцем, его остатками души. Несмотря на то, что именно он постоянно дразнил его чудовищную часть, шатен обнаружил, что с его отсутствием сдерживаться стало гораздо труднее. Невыносимо труднее. Хотелось сорваться, разорвать на части всех неугодных, сожрать всё, что мешало.       Помимо этого, за время ожидания он не без удовольствия понял, что делал Агеро всё это время и что между ними происходило. Кун дразнил его, подходил как можно ближе, но останавливался на расстоянии вытянутой руки. Дразнил расставленные паучьи сети лёгкими прикосновениями, но никогда не ступал в них полностью, заставляя Баама непрерывно наблюдать. От подобных заключений усмешка сама просилась на губы. Его носитель света хотел поиграть? Хотел привлечь его внимание? Хотел, чтобы Баам был сосредоточен только на нём и присоединился к этой небольшой авантюре? Хорошо. Вот только у Агеро не было права жаловаться на последствия собственных действий.       Баам в любом случае не собирался отступать.       Поэтому, как только Кун пришёл в себя, как только они встретились, он тут же утопил его в прикосновениях, во внимании, во взглядах, в своей компании, в собственном присутствии, в собственном шинсу. Если поначалу Агеро и был насторожен, то со временем, по азарту и пляшущих бесах в синих глазах, он мог сказать, что тому это нравилось. Нравилось всё, что шатен мог дать, нравились невидимые отметки, нравился он. В подтверждение этого, сам Кун не прекратил своих действий, напротив, стал напористее, интенсивнее, отвечая с равной отдачей. Баам не мог нарадоваться.       Он был в блядском восторге.       Как и от этих чувств, так и от Агеро. Как и от его эмоций, которые он хотел поглотить все, абсолютно все без остатка. Было бы кощунством пропустить хоть одну. Как и от реакций носителя света, заставляющих хотеть сожрать с͘во̍ё͝, прямо там, на месте, при всех. Вот только, к сожалению, их прервали и шатену пришлось отступить. Ненадолго. Кратковременно. Но от этого было не менее прискорбно.       Какое-то время после этого инцидента всё было тихо. Кандидат в убийцы ждал, когда Кун сам сделает следующий шаг. Ждал, ждал, ждал и ждал, внимательно следя за старым другом золотыми безднами. Пока во время обеда, проходящий мимо носитель света случайно не задел его ногтями, проводя ими по затылку. И Баам не мог не покрыться мурашками. Он мог бы списать всё это на случайность, если бы Кун Агеро, мать его, Агнис, не рассмеялся, заметив, зная, как он отреагировал. Пусть смех и был беззвучным. Тихим. Но Баам заметил. Почувствовал. И оскалился.       Всё стало ещё интенсивнее. Они обменивались взглядами, ухмылками, касались друг друга везде, всегда, не давая другому ни секунды на отдых, на передышку. Каждую секунду своего времени они были вместе. И если шатен стал всегда находиться подле своего носителя света, то это исключительно в целях безопасности последнего. Что иронично, кто защитит его от самого Баама, никто так и не спросил. Было удивительно, как остальные предпочитали не замечать его поведения, его наклонностей, предпочитали игнорировать что-то помимо образа милого мальчика с этажа испытаний. Хотя Баам и не мог жаловаться. Это было удобно.       (Как он мог, когда Кун стирал чужую кровь с его щеки, после лаская ту большим пальцем. Как он мог, когда после этого Агеро садился к нему на колени, перебирая пальцами каштановые волосы. Как он мог, когда губы напротив изгибались в ухмылке, идентичной его собственному оскалу).       Кстати, о них.       Команда заметила их небольшое развлечение и настоятельно попросила прекратить. Им было неловко, они были смущены их маленькой игрой. И, возможно, это было бы проблемой, если бы Баама это действительно заботило. Хоть на секунду. Хоть на немного. Но он с толикой удивления обнаружил, что это не так. Потому он даже слушать не стал. Ха. Как будто он когда-либо слушал кого-нибудь, кроме своего Агеро. И в далёком прошлом, о котором он предпочёл бы забыть — Рахиль. Как будто он мог отказаться от этого. Он перестанет, только если Кун сдастся первым. Признает поражение, опустится на колени, прильнет губами к ширинке, расстегивая ими же замок. На меньшее он не согласен.       Правда, за обедом они в скором времени всё же прекратили это делать. Это наскучило. Не вызывало прежних эмоций, прежних реакций. Перестало быть эффективным. Поэтому Баам нашёл другой рычаг давления. Он превратил это в свою новую привычку.       И если кто-то и заметил его руку, покоящуюся в заднем кармане брюк носителя света, то ничего не сказал. Вполне возможно, в этих людях говорил, если не кричал инстинкт самосохранения. Баам не знает, ему было откровенно плевать. Главное, что его Агеро всё ещё продолжает краснеть от этого небольшого жеста, продолжает тянуться к его касаниям, ластиться к его рукам. Пусть и своей собственной манере. Было мило, как собственная бледность, собственное тело предавали Куна, выдавая его с потрохами. Когда после многочисленных случаев, кровь перестала приливать к лицу, кончики ушей всё равно оставались красными. Баам находил это милым.       Было очевидно, что расплата не заставит себя долго ждать и незаконный был в предвкушении этого момента. До тех пор, пока его самого не прижали к стене в собственной комнате. — Баам, — томный голос практически выстанывает его имя на ухо, отчего шатен прикусывает губу, дабы ни проронить ни единого звука, — Знаешь ли, — холодные пальцы проходятся по его шее, поднимаясь выше, заставляя кожу покрыться мурашками, а после хватают за волосы, дёргая голову вниз так, что они встречаются взглядами, — Это было грубо. — Не понимаю о чём ты, — незаконный, ухмыляясь, сосщуривает золотые омуты, а после опускает руку на чужую поясницу, сжимая ту крепко, до синяков, до отметин, — Объяснишь? — Ты… — от чужой наглости Агеро, буквально, задыхается. Они только что вернулись с очередного теста на восемьдесят пятом этаже и, боже, у него даже слов нет. Мало того, что контролёр волн перед испытанием затащил его в кладовую, зацеловал до отсутствия воздуха в лёгких, до подкашивающихся ног, до прилива крови к лицу и не только, а после… А после Баам ему отдрочил.       Баам. Ему. Отдрочил, мать его.       Кун не мог поверить в происходящее. Да даже сейчас, вспоминая тот момент, это всё ещё кажется сюрреалистичным. Но тем не менее приятным. Сначала, он подумал, что контролёр волн сдался. Пал. Отступил. Какая ошибка со стороны Куна, не так ли? В порыве момента забыть, что Баам и проиграть это два абсолютно противоположных слова.       И он расплатился за неё сполна.       Незаконный гладил, давил, двигал рукой так, что всё тело исходило сладкой истомой от удовольствия. Будто заранее зная куда нажать, как потрогать, чтобы было приятно, хорошо, до поджавшихся пальцев ног, до приближающегося оргазма. Однако, когда до последнего оставались считанные секунды, жалкие, никчёмные мгновения, шатен убрал руку, гаденько ухмыльнулся и вышел из комнаты, оставив носителя света самого разбираться со стоя́щей проблемой.       Баам. Просто. Его. Бросил.       Какого черта?       Это было непростительно. Это было последней каплей. Так больше не могло продолжаться. Куну это всё уже, откровенно, надоело.       Ему осточертели эти извечные еле ощутимые касания, когда хотелось просто прижать другого и не важно к какой-нибудь ближайшей доступной поверхности или же сразу к себе, когда хотелось просто сжать чужие бедра, оставить следы, как на них, так и по всему телу и не имеет значения: царапины, засосы, укусы, синяки — всё, что угодно. Хотелось, чтобы его самого прижали, оставили отметины, выебали так, чтобы он стоять потом не смог.       И поскольку эта игра уже изжила своё, Кун справедливо считает, что пора немного изменить правила и сменить темп. А иначе они никогда не придут к главному.       Поэтому хмыкнув, он вызывающе смотрит в золотые глаза и, не без толики сожаления отпустив каштановые волосы, опускается на колени. Именно поэтому, он кладёт руки на накаченные бедра, проходясь языком по ширинке, а после хватая её замок зубами и тяня вниз. Именно поэтому, он следом языком вынимает пуговицу из петли. Именно поэтому, он проходится им по нижнему белью, что прикрывает уже возбуждённый член. Всё это время он не перестаёт смотреть в расплавленное золото и… Чёрт побери. Шатен откровенно плывёт. Знай Агеро об этом раньше, давно бы поднял лапки к верху и упал вниз, неважно как: только на колени или сразу же в коленно-локтевую, да хоть в миссионерскую позу, — лишь бы увидеть такое выражение лица. Лишь бы ощутить на себе такой взгляд, такое желание.       Не желая больше медлить, желая получить больше подобных реакций, узнать, к чему ещё это может привести, он несколько раз проходится по члену сквозь ткань, оставляя мокрый след, заставляя её хозяина тонуть в этих ощущениях. Честно признаться, его самого пробирает возбуждение до дрожи, до крепкого стояка, до неимоверного желания.       Не желая более сдерживаться и давать «поблажки», Агеро вновь зубами, он заметил, как Бааму это нравится, опускает нижнее белье, обнажая истекающий смазкой член. И, Захарда ж за ногу. Видимо незаконные развиваются быстрее не только в силе, потому что размерчик у Баама, что надо. Таким действительно только трахать.       И какая радость, что он первый и единственный кандидат.       По его голове проводят рукой, напоминая, чтобы он не отвлекался. Носитель света проходится языком по всему стволу несколько раз, а после постепенно переходит к истекающей смазкой головке. Он старательно облизывает уздечку, заставляя шатена практически сорваться на стон. Практически. Жаль, что тот пока что успевает вовремя среагировать. Потому, не теряя времени, Кун сразу же заглатывает всю длину, упираясь носом в лобок, сглатывая слюну, заставляя тело напротив вновь задрожать. Честно признаться, подобная реакция льстит. Льстит и заставляет стараться больше, усерднее. Делать как можно лучше.       Дав себе привыкнуть буквально несколько секунд, Агеро начинает двигать головой в медленном темпе, старательно игнорируя желание сорваться. Нельзя. Хотелось довести другого до мольб, до слёз, до точки невозврата. Для этого он каждый раз сглатывает слюну, сторицей увеличивая чужие ощущения, каждый раз стонет, удваивая приятные ощущения, посылая импульс по нервным окончаниям, каждый раз помогает себе языком.       Совсем неудивительно, что Баама хватает совсем ненадолго в роли простого наблюдателя. Совсем неудивительно, что он хватает его за волосы и перенимает контроль, направляя движения его головы, его горла, одновременно двигаясь сам. До упора, до нехватки воздуха. Кун бы с удовольствием победно усмехнулся, вот только он сам тонет от ощущений. От того, как шатен более не сдерживаясь задаёт темп, от того, как на вдох даётся всего несколько миллисекунд. От влажных звуков, что заполнили всю комнату. Но эпицентром всего является направленное на него золото. Баам не отводит взгляда ни на миг, внимательно следя за каждым его действием, за каждым движением, за каждой реакцией.       Не выдерживая, Агеро для опоры упирается руками в чужие бедра. Слишком быстро, слишком жарко, слишком грубо, слишком хорошо. Ещё немного и он сам сорвётся. Сорвётся лишь из-за факта, что всё это с ним делает Баам. Его Баам.       Состояние шатена не лучше. Он на пределе, близок к оргазму, насколько это возможно. Поэтому, абсолютно отпустив тормоза, его толчки становятся короче, а темп быстрее, резче. До максимума, до поджавшихся пальцев ног, до стекающим по чужому подбородку слюне и смазке. До зажмурившихся синих омутов, до сведенных вместе голубых бровей.       Надолго Баама не хватает, поэтому неудивительно, что нужно всего лишь несколько мгновений, прежде чем он кончит. Входя до основания, прижимая другого как можно ближе, он, наконец выдыхая со стоном, достигает оргазма.       А Куну ничего не остаётся, кроме как проглотить. Не то, чтобы он против на самом деле. Он возьмёт всё, что ему даст Баам. Абсолютно всё. Но ощущение тёплой, нет, даже не так, горячей жидкости, струящейся по горлу, ощущение как всё в животе сжимается от возбуждения, чувство жёсткой ткани под ногтями, в которую он только и может вцепиться от переполняющих ощущений. Всё это и даже больше — подводит его к краю.       Но прежде, чем всё успевает перевалить за черту, его прерывают. Снова. Так нагло и беспардонно. Баам вытаскивает член из его горла и несколько капель попадают на лицо носителя света. Однако вновь, прежде, чем Агеро успевает что-либо сказать или как-то отреагировать, прежде, чем его воспалённый, откровенно плывущий мозг успевает обработать ситуацию и понять, что происходит, его уже валят на пол. Лишь спустя время, он понимает, что лежит полностью голый, а возвышающийся над ним контролёр волн закинул его бледные ноги себе на плечи и пристроился головкой члена у его входа. — Баам, сто-… — не давая возможности договорить, шатен тут же входит, жмурясь от приятных ощущений, в то время, как Агеро может только открыть рот в немом крике и выгнуть спину. Конечно, он подготовился к их встрече, подготовился, прежде, чем идти сюда, но чёрт возьми! Вот только до того, как Кун успевает хотя бы обдумать очередное возмущение, незаконный двигается, задавая сразу сумасшедший темп.       Хватает и пары толчков, чтобы пружина напряжения внутри выстрелила и носитель света наконец кончил. Но кто сказал, что на этом всё кончится? Баам не остановился, не сбавил темп и, казалось, даже не обратил внимания. Всё, что может делать Агеро — это стонать. Неприкрыто: от переизбытка эмоций, ощущений, чувств, удовольствия, от чрезмерной стимуляции, граничащей с болью. Он пытается взглядом передать, что ему слишком много, слишком жарко, слишком, слишком, слишком, слишком. — Я же говорил тебе не так ли? — Кун никогда в этом не признается, но он вскрикивает, когда острые зубы впиваются ему в ляжку, кусая, оставляя заметный, чуть кровоточащий след, — Я не отступлю, Агеро, — всё, что он получает в ответ это оскал — немое обещание, от которого всё тело покрывается мурашками.       И всё, что может сделать носитель света — сдаться. Отдаться на милость терзающему его тело, душу и разум чудовищу. В конце концов, он сам начал всё это и сам пришёл в чужое логово. Так что ему остаётся только принимать. Принимать, принимать, принимать и принимать последствия своих собственных действий, пока это самое чудовище не насытиться.       Хотя что-то внутри подсказывает, что окончательно сытым оно не будет никогда.       Так же, как и он сам.

***

      Лишь когда всё закончилось и Кун с неприкрытым удовлетворением осматривал укусы по всему больному телу, а также стекающую по бёдрам сперму, он усмехнулся. Да, ему пришлось отступить и Баам выиграл этот раунд, но кто сказал, что он выиграл войну? — Я знаю о чём ты думаешь, — ничем не прикрытый голод в расплавленном золоте заставляет усмешку перерасти в оскал, — Даже не надейся, этого не будет. — Да что ты? Знаешь, я слышал, что у незаконных нет рефрактерного периода и они могут продержаться очень и очень долго, — спустя мгновение Агеро валит его на спину, усаживаясь на бедра парня, в ответ на что тот хватает его за волосы, наклоняя к себе. Носитель света же смотрит из-под ресниц потемневшими глазами, шире расставляя ноги, заставляя стекающую жидкость попасть на чужое тело. По рычанию из уст шатена, он понимает, что добился нужного эффекта. — Давай проверим?