Дурак

      Секби никогда не считал себя глупым. Шутил — да, но проницательность была его самым ценным качеством. С её помощью можно начать войну и её же закончить, прочувствовав настроение своего визави.       Секби был готов горы сворачивать ради друзей, поэтому как само собой разумеющееся воспринимал заботу о каждом: поговорить, поддержать, обнять, подколоть — что угодно, если это вызовет чужую улыбку. Он и не скрывал этого никогда, ведь люди куда охотнее открываются тем, кто с ними честен.       Джаст был полной противоположностью. Спустя столько времени Секби так и не мог понять, о чём тот думает, когда хмурится. Он не знал, зачем Джаст помогал Заквиелю, пока не оказалось, что всё это время тот настраивал свою ловушку. Секби просто не посвящали в тысячу мелких деталей, из которых он и состоял. Джаст просто был... слишком Джастом, чтобы кому-то отчитываться.       Заботился он точно также: молча, незаметно, до последнего не признавая своего участия в подобном. Джаста просто невозможно прочитать. Он знает это. Гордится. И старательно выстраивает отстранённый образ, чтобы никому и в голову не пришло ответить на очередную шалость, подкрепляет своё эго чужими всхлипами — лишь бы не своими.       Джаст — слишком запутанный код. Особенно страшно становится, когда он выдаёт ошибки, потому что найти единственную упущенную запятую где-то в середине практически невозможно, а никто даже не подсказывает. Каким бы догадливым ни был Секби, он не мог без проблем искать иголку в стоге сена.       В отличие от Джаста. Он мог всё. Секби готов простить факт, что он регулярно этим хвастался, потому что и в самом деле было чем. Такого, как Джаст, хотелось бесконечно или благодарить, или ненавидеть, и Секби, к счастью, был по сторону первой баррикады.       Спустя время он понимает, что, возможно... Немного ошибался на чужой счёт.       — Без шуток, мне очень нравится Секби, — Джаст говорит это не ему, но так просто и естественно, невзначай, продолжает заниматься своими делами, словно не создал в чужой голове сверхновую.       Это приятно. Секби отвечает уже наедине, улыбаясь, радуясь, что Джаст признаёт его как друга. Только тот на эту фразу слишком подозрительно хмурится, в конце концов как-то обречённо вздыхая, и привычно ничего не объясняет, предпочитая или внести Секби в список идиотов, или подождать, пока до него дойдёт.       Тот старается. Очень старается. Подмечает малейшие детали, разговаривает, напрямую о чём-то спрашивает — бесполезно. Секби не может давить, если Джаст не поговорит сам, но эта физически ощутимая недосказанность оседает комом в горле, потому что предположения со временем становятся не самыми лучшими.       Что если Джаст совсем не считает его своим другом? Что если это очередная шутка?       Зимой начинает трясти непонятно от чего: ситуации в целом или холода. И страшно становится: за себя, за Джаста. Тот словно ничему не удивляется, освещает остров вокруг, чтобы его не покрыла корка льда, и продолжает заниматься своими делами.       В противовес этому на подрыв замка реагирует ярко, спешно помогает исправить и очень виновато смотрит куда-то, лишь бы не в глаза. Словно извиняется... Или Секби так кажется?       А потом вдруг, как гром среди ясного неба — или очередной дождь из молний — становится ещё холоднее. Всё ещё может исправиться, но Джаст смотрит отчаянно-обречённо, уже в глаза.       — Как думаешь, что будет дальше? — Секби спрашивает осторожно, потому что не знает, насколько долго Джаст держался, прятал такое выражение лица.       Тот выдерживает долгую паузу и ловит снежинки ресницами.       — Не знаю, — безразлично, но Секби не обманывается. Джаст тоже боится, наконец не может себя сдержать, только легче от этого не становится, потому что частично он за этот образ спокойствия держался.       Сейчас они поменялись местами. Теперь дрожь бежит по плечам Джаста, а Секби молча сидит рядом, не мешая резким голосом. Резким.       Он так думал.       Джаст резко оказывается перед Секби и целует. Не в губы — в щёку, но жест настолько близкий, что его никак нельзя принять за дружескую привязанность. Снежинки, кажется, перестали падать.       А потом повалили с удвоенной силой. Секби опомнился, когда Джаст также молча сбежал куда-то к Альфёдову, и, ох... Секби никогда не считал себя глупым, но в этот раз оказалась ситуация сюр. Он проморгал самого близкого себе человека по собственной невнимательности, а когда дошло...       Секби был искренне уверен, что они умрут, глядя на слёзы Джаста там, у генератора. Всё так резко замёрзло, прямо как во время поцелуя, а они даже не успели поговорить. Джаст это, казалось, понимал тоже, потому что водой затопило всё. Секби не знал, какова она на вкус, но предполагал, что очень солёная.       Хотя в какой-то момент получилось... Получилось? Попробовать на вкус?       Они и правда оказались в воде, но самой обычной. Приплыли к тёплому берегу и наконец растаяли, отправившись на исследование нового острова. Новой жизни.       И личной в том числе. Секби потом Джаста нагнал, пока тот не успел себе что-нибудь выдумать из-за его ухода, зажал у ближайшего дерева, чтобы не свинтил, как в прошлый раз, и высказал всё, что думает о чужом молчании. Эмоции лились через край, потому что он только что выжил, хотя успел попрощаться с собой и всеми за короткие обрывки мыслей, прежде чем окончательно замёрз.       Джасту ужасно не хватает длинных ушей, которые ему старательно дорисовывают, чтобы те сейчас прогибались от неловкости. Секби на это уже не ведётся, до более ласковой части доходит только спустя десяток с лишним минут.       — Ну что? — он спрашивает, желая подвести итоги разговора.       — Я понял, — Джаст слова протягивает, напряжённо признавая, что заигрался, — понял. Но ты тоже вёл себя как дурак.       Замечание детское, Секби не ведётся. Закатывает глаза и целует Джаста нормально — в губы. Потому что в щёчку по-детски, этот этап уже пройден, как минимум им самим. Если в прошлый раз Секби не слышал ничего вокруг, то сейчас впитывал каждый звук, смешивая его с Джастом.       Всё стало ярче, свежее. После жуткого холода наконец наступила жара, и теперь она обжигала голые ноги, заставляя-таки надеть на них скинутую обувь, хотя горячий песок продолжал в неё засыпаться.       Поменялся ли Джаст, когда перестал быть «просто другом»? Абсолютно нет. Хотел ли Секби, чтобы было по-другому? Никогда в жизни. Джаст всё ещё слишком гордый и свободолюбивый, чтобы сдерживать его какими-то рамками, просто сейчас тот время от времени выбирает эти самые рамки строить самостоятельно, забираясь в них и отдыхая.       Секби не против помочь, но не более. Он, может, и дурак, но не мудак, чтобы запирать взрослого парня в пусть и метафорической, но клетке. Джаста хотелось видеть живым, «в своей среде обитания» — рядом с механизмами и иногда у себя дома.       Как, например, сейчас. Когда тот, умотанный механизмами, пьёт чай, приготовленный Секби, даже не спрашивает, что в нём, хотя обычно чужие капризность и паранойя не позволяют пробовать что-то непроверенное.       — Ты хоть печеньем закусывай, — Секби вздыхает, подталкивая к нему тарелку, — даже Жираф так водку не глушит.       — Было бы что глушить, — замечает Джаст, но печенье всё-таки берёт.       Секби плечами пожимает, тему продолжать не собирается, обижаться — тем более. Наблюдает за тем, как дёргается чужой кадык, тут же переводя взгляд в сторону. Сейчас не время. Джаст наверняка устал, проголодался. Просто выпендривался перед Секби, а он тут со своими мыслями.       Стоило стать чем-то большим, чем друзья, — и те, до этого в голову не закрадывающиеся, не касающиеся реальных людей от слова «совсем», резко приобрели угловатые очертания. Даже в свой пубертат Секби не мучился так, как сейчас, когда ему позволяют видеть гораздо больше. Когда Джаст такой домашний и доверчивый, наконец-то не абсолютно недосягаемый. Со своими проблемами и загонами — тоже. Наконец-то более живой.       Секби наконец замечает, что на него смотрят. Оценивающе, задумчиво. Джаст с таким выражением лица обычно строит монолиты и получает бессмертие, если судить по прошлому опыту. Что сейчас может быть — абсолютно неизвестно. Он улыбается, видя чужую сосредоточенность, дискомфорта не испытывает никакого.       В отличие от Секби, который пытается понять, что происходит. В глазах — искры, к счастью, не зелёные. Они смеются за хозяина, выдавая появление новой идеи. На вопросы Джаст только пожимает плечами, не вовремя послушно заедает чай печеньем, а после просто встаёт из-за стола и уходит.       Напоследок целует Секби как-то плавно, по-особому, и сразу же испаряется, что настораживает ещё сильнее.

***

      В этот раз Секби понимает. Не сразу, но понимает. А когда до него доходит, появляется желание скулить.       Конечно, Джаст не дурак — в отличие от Секби. Конечно, он видел и чужие ужимки, и неловкие жесты, и долгие взгляды. Только поступил в своей привычной манере — ничего не сказал и молча доводил до белого каления.       Началось всё с того, что у Джаста в гардеробе резко появились разные вещи, а не единственная излюбленная оборванная жилетка с замаранной рубашкой. Секби не знал, кто этому поспособствовал, но хотел зацеловать сначала руки швеи, а потом — самого Джаста.       Всё ещё жилетки и рубашки, но подчёркивающие плечи, талию, теперь с вечно расстёгнутой парой пуговиц — это заставляло невольно пялиться. На штаны Секби вовсе старался не смотреть. У Джаста ведь такие красивые глаза, верно?..       Потом их прикосновения стали... другими. Секби не готов с точностью сказать, что Джаст его дразнил, но он почти уверен в том, что это именно так. Что он не просто стесняется попросить, а намеренно доводит, красуется, заманивает — первое было бы совсем не в стиле того.       Джаст нагибается так, что Секби видит тёмные ключицы. Если берёт за руку, то переплетает пальцы, если смотрит в глаза, то подмигивает — столько «если», маленьких, незначительных, но вместе по-настоящему заманивающих.       До Секби дошло... Спустя месяц? Он честно обещал себе, что больше не будет тупить, и это можно назвать прогрессом — додумался ведь, в конце концов. Когда Джаст прижимается к плечу, Секби на пробу обхватывает его за талию, тянет ещё ближе, чем это возможно.       Довольная улыбка говорит о том, что решение было правильным. Вот бы ещё об этом говорил сам Джаст, потому что Секби готов лезть на стенку от того, какой он красивый, а теперь ещё и на всё согласный.       Как же приятно оказалось к этой стенке Джаста прижать.       — Перед тем, как мы начнём, — Секби хочется неловко засмеяться от того, как официально это звучит. Что ж, Джаст справляется вместо него, — ты точно хочешь этого?       — Ты как будто меня продать хочешь, а не предлагаешь свою ладошку.       Джаст удобно опирается на лопатки, беспечно роняет на пол то, что было в руках. Наглый до невозможности, Секби хочется завыть, а потом — расплакаться от этого осознания.       Он вздыхает, руки складывает Джасту на предплечья, словно поддерживая, но для того — удерживая. Ломается, словно девица в свой первый раз, хотя старше из них двоих Секби. Зато Джаст не медлит: тянет к себе ближе, останавливается в миллиметре от чужих губ, специально не целуя, ждёт, когда на него сорвутся.       Секби не позволяет себе этого сделать. Касается мягко, не кусается, потихоньку старается забрать контроль, но всё не получается и не получается. В конце концов он решает просто забить. Секби, оказывается, хмурился. Он насилу расслабляет лицо и, к счастью, вместе с этим всё остальное тело. Джаст это изменение явно записывает на свой счёт, когда улыбается, и стягивает с его бёдер штаны.       Они, вообще-то, не в спальне или чем-то таком — в пещерке, где постоянно проходят люди, торопясь на спавн или желая обменяться вещами. Почему у Джаста на базе всегда проходной двор? Риск, игнорируя все привычные порнушные сюжеты, не добавляет искринки, разве что пугает, заставляя настораживаться и прислушиваться ко всем звукам вокруг. Успокаивает только то, что это какой-то узкий проём, в котором с большой вероятностью появляется только сам Джаст.       Ощущение, что к стене прижимают именно Секби. Он подставляется под прикосновения Джаста, и тихое мычание эхом отражается от стен, заставляя стыдливо себя затыкать. Секби бурчит что-то одобряющее и вжикает чужой ширинкой, надеясь выбить похожие звуки — не одному же позориться.       Как подростки, честное слово. Джаст закусывает губу, упираясь лбом Секби в плечо, скользит по члену медленно, постепенно собирая естественную смазку. Время от времени задерживается на головке, сжимает кулак, когда самому уже невтерпёж.       Секби же более многозадачен. Он целует светлую макушку под недовольный вздох, начинает также осторожно, стараясь резко на сухую не двигаться, экспериментирует с давлением и скоростью, наблюдая за тем, как Джаст от этого плавится. Тот в долгу явно оставаться не хочет, но всё больше отвлекается, пальцами двигает неритмично, дёргано.       Секби давит улыбку, чтобы Джаст не подумал ничего обидного. Он ниже стягивает чужую одежду, соединяет их члены вместе и справляется сам, потому что Джаста уже не хватает. Тот в ощущениях плавает, с непривычки сбивчиво дышит, пусть и храбрится до последнего.       Хотелось бы посмотреть на его лицо, но пока что Секби доступно только тепло в районе плеча. И бёдер. Джаст подмахивает ими сам, подставляется под прикосновения вместе с ним, словно куда-то торопится — опять. Секби чуть ли не насильно темп замедляет под недовольное шипение, чтобы растянуть момент, отбивает его ладони.       — Я был бы рад, если...       — Я буду рад, если ты наконец дашь сделать что-то мне, Джаст, — обрывает Секби, — не шуми, и нас не спалят.       — Я не об этом, — Джаст наконец встречается с ним взглядом.       — А я об этом.       Каких трудов стоило Секби закончить эту фразу, потому что Джаст, растрёпанный, с разморённым взглядом, выглядел так, словно сейчас им срочно нужно какое-то подобие смазки и пачка презервативов. Он обещает себе позаботиться о каком-нибудь уединённом местечке в ближайшее время, а пока, словно наперекор словам, Джаст еле сдерживает стон, выдавая только короткий звук, тут же хмурится, отворачиваясь.       По нему видно, как раздражала невозможность что-то делать, но Секби решил, что Джаста полезно к подобному приучать.       Кончает он с таким лицом, будто обо что-то поцарапался: кусает губу, ошатывается к стене, вздрагивая от каждого к себе прикосновения. Секби нужно ещё совсем немного — и он пачкает свою руку вслед за Джастом, наконец позволяя себе опереться на него.       Ноги совсем не держали. Джаста тоже, но даже сейчас он мог Секби поддерживать, машинально смыкая руки на чужой талии. Вот так взаимно дышать друг другу в плечо было, конечно, умиротворяюще, но потом они в спешке потянулись к штанам на полу, когда схлынули остатки возбуждения.       Секби поднимает дневник Джаста, который тот уронил в самом начале, отряхивает. Невольно пробегает глазами по страницам, перечитывая уже знакомый сборник писем, только написанный другой рукой. У Джаста почерк аккуратный, выверенный. Он, кажется, как-то ошибся и копировал и переставлял эти листки по-нескольку раз — бедняга.       Неловко, что ради Секби Джаст готов поступиться всем: и конторой, и собой, и дневником. Эта собачья преданность была заслужена непонятно чем — он абсолютно ничего для этого не делал. Даже помочь не мог, не знал, как.       Но хотя бы сейчас Секби поправляет воротник рубашки на Джасте. Он, может, не построит механизм или не вытащит того из-под гипноза. Может, Секби не поставит на кон свою жизнь, но он хотя бы не позволит сделать это Джасту — снова. Хотя бы будет носить с собой платок для очков и дополнительные фейерверки — на всякий случай.       Хотя бы поцелует Джаста ещё раз, прежде чем в пещере послышится звук чьих-то шагов и к складу-спальне-ещё-чему-нибудь придёт Альфёдов. Секби хотя бы может дать ему возможность опереться на себя, когда это будет нужно. Может незаметно выставить Альфёдова отсюда, чтобы Джаст облегчённо свалился на свою кровать.       — Я бы предложил тебе остаться... — его голос наполнен извиняющимся тоном.       — Будет тебе, я же не дурак, чтобы не понимать, — Секби качает головой, вызывая у Джаста ухмылку.       — Продолжай так думать.       Они обмениваются привычными колкостями, шутливыми и совершенно несерьёзными, прежде чем Секби уходит — в лес, чтобы собрать травы на чай. Джаст наверняка завтра придёт, уставший после долгих взрывов своей ямы. Секби сушит клубнику, вспоминая, что она тому нравится, мимоходом слушает о происходящем на острове по радио и, наконец, может сказать, что Джаст ему доверяет.       Что Джаста не нужно будет ловить в следующий раз. Он сам придёт, сам обнимет, если будет нужно, и наконец-то Секби не придётся угадывать. И тупить, как следствие.