Secret Santa

Юнхо сидел, уткнувшись лбом в сложенные руки на парте, как будто так можно было спрятаться от всего мира. Волосы взъерошены, капюшон худи съехал набок, под глазами — мешки, будто он три ночи подряд не спал. Хотя по факту не спал он только одну. Но зато какую! Аудитория была полупустой, первые пары всё же. Сан сидел сзади, жевал что-то и пинал подошвой ножку стула. Уён — справа, закинув ногу на ногу и вертя в руках ручку, которую периодически тыкал в плечо Юнхо. — Эй, ты жив вообще? — лениво поинтересовался он. — Или тебе скорая нужна? Юнхо тут же промычал что-то нечленораздельное. — Язык в кофе утоп? — не отставал Уён. — Или в своих комплексах? Сан хмыкнул, не отрываясь от телефона: — Хватит его трогать, Уён. Он и так злой с утра. Уён вновь скосил свой взгляд на друга, едва сдерживал желание закатить глаза. Сколько лет он его знал? Лет шесть? А может, и семь — с тех самых времён, когда они ещё гоняли мяч в старых кедах и спорили, кто из них первым сдаст математику на пересдаче. За всё это время он научился считывать Юнхо с первого взгляда. Вот как сейчас, например. Волосы взъерошены, будто он проснулся за десять минут до выхода и даже не попытался привести себя в порядок. Капюшон сполз, худи съехало на бок, лицо как у человека, по которому жизнь хорошенько проехалась катком, излучая тихое страдание на частоте FM-«я-облажался». Под глазами — мешки такие, что туда можно было бы сложить всю его гордость, если бы она у него сейчас оставалась. Уён чуть покачал головой, всё ещё вертя ручку в пальцах. Он прекрасно понимал, почему его лучший друг сейчас в таком поганом виде. И если бы он не считал себя хорошим другом, то, может, и посочувствовал бы. Но поскольку он был Чон Уёном, то сочувствие выражалось в том, чтобы тыкать в плечо ручкой и язвить по полной. Хотя, если честно, видеть его таким было даже немного… грустно. Не в духе «ой, бедняжка», а потому что Юнхо — это тот, кто обычно несётся как танк. Улыбается во все зубы, спорит с преподами, тащит за собой людей, будто у него в крови не кровь, а заряд молнии. Но сейчас он, как сдувшийся воздушный шарик. Молчит, сгорбился, уткнулся носом в тетрадь, дышит как человек, который готов вот-вот сложить полномочия. Уён знал, что это всё — из-за Джиюн. И знал это слишком давно. Юнхо мог сколько угодно изображать безразличие, подкалывать, строить из себя остроумного придурка. Вроде бы весело, вроде бы «он просто такой по жизни». Но стоило Джиюн появиться в радиусе десяти метров, как у него будто автоматом срабатывала кнопка самоуничтожения. Вся его уверенность — а её у Юнхо, честно говоря, хоть отбавляй — испарялась. Исчезал парень, который спорит с преподавателями, жонглирует фразами, вызывает улыбку одним только взглядом. Вместо него появлялся какой-то дёрганный чудик с тупыми и неловкими подколами. Он не просто смущался — он начинал саботировать себя. Как будто думал: «Если я не покажу, что она мне нравится, всё под контролем». И выбирал для этого самые тупые возможные способы — будто ставил себе за цель выглядеть идиотом. И ладно бы просто смущался. Нет же. Он ещё и цеплял её. Подкалывал, швырялся какими-то остротами на грани хамства, которые сам потом прокручивал в голове по ночам. А потом, когда всё заканчивалось, приходил к Уёну и начинал: «Я же просто хотел нормально с ней поговорить». И так по кругу. Раз за разом. Уён уже даже не удивлялся. Только слушал, морщился и кидал в него подушку, если тот особенно жалобно начинал стонать. Но вчера… вчера это был не просто неловкий Юнхо. Это был Юнхо, выдавший по ней залп из всех пушек. Причём без причины. Без повода. И Уён, при всей своей привычке смеяться над чужими ошибками, понимал: это уже за гранью. Это был не просто его обычный «режим кретина». Это был срыв. Реальный. Он перегнул. Сказал лишнее. Жестко. Прямо в лоб. Так, что даже у него, Уёна, кольнуло внутри. И после той сцены у него появилось стойкое ощущение, что Юнхо в её глазах теперь окончательно списан. И по делу. Да, возможно, он и был в чём-то прав. Иногда — и Уён это честно признавал — даже ему самому хотелось подойти к Джиюн и фломастером нарисовать ей улыбку. Потому что она… она будто вытягивает тепло из воздуха вокруг себя. Потому что рядом с ней даже самый жизнерадостный человек вдруг ощущает, как опускаются плечи, и как шутки больше не кажутся такими уж смешными. И это странно. Странно, как она это делает. Как будто в ней вмонтирован вакуум — ты вроде бы рядом, но не можешь подступиться. Не потому, что она злая или высокомерная — нет. Просто… замкнутая. Холодная. Отстранённая. Как лёд, за которым что-то горит, но старательно гасят после. И всё равно — Юнхо каждый раз тянется к ней, как идиот. И каждый раз отскакивает обожжённым. И не учится. И снова идёт на таран. А потом сидит вот так: как сейчас. Убитый, с уставшим лицом, с мешками под глазами и рассыпанной гордостью где-то под ногами. Потому что сам понимает: перегнул. Потому что любит. Потому что не умеет иначе. — Он с вечера ещё злой, — фыркнул тот вслух, не отрывая взгляда от помятой физиономии друга. — Ты вчера после кафе шёл как будто после драки. «Или после признания, которое ты не сделал, но обругал её так, будто она тебе в рождественский торт плюнула», — мысленно добавил Уён, но говорить это вслух не стал. Юнхо наконец поднял голову. Вид у него был такой, будто он всю ночь думал, как бы свалить в пустыню и исчезнуть навсегда. — Я… просто психанул, — пробормотал он. Уён даже не удивился. Он уже знал: сейчас будет цикл самобичевания. Стадия первая — «я сам себя раздражаю». Потом будет стадия «я её не достоин», а завершится всё тем, что Уёну опять придётся вытаскивать его из очередной эмоциональной ямы. Или из библиотеки, где он будет сидеть, уставившись на Джиюн, будто та — вся его жизнь. Он вздохнул, посмотрел на друга чуть мягче и усмехнулся про себя. Вот уж действительно — любовь делает людей идиотами. — Ага. На ровном месте, — пробормотал Уён, приглаживая волосы и подмигивая проходящей рядом девчонке, которая тут же смущённо зарделась и быстренько прошмыгнула вперёд. — Ты же знаешь, она не любит, когда к ней лезут и поучают. И ты всё равно начал. Зачем? — Я не знаю. Просто… — Юнхо провёл рукой по лицу. — Я уже сам себя раздражаю. Уён усмехнулся: стадия первая — пошла. Сейчас он будет крутиться на вертеле самобичевания, как рождественская индейка на медленном огне. Потом подключится «я её не достоин», а там и до «пойду посижу в библиотеке, подышу на неё издалека» рукой подать. Уён только вздохнул и повернул голову к окну. День обещал быть долгим. Особенно если вот этот вот продолжит излучать страдание на частоте FM-«я-влюблённый-придурок». Наступила короткая пауза. Сан выждал секунду, потом отложил телефон, опёрся на парту и кивнул. — Слушай, я, конечно, знал, что ты к ней неровно дышишь. Но чтобы так выносить себе мозг из-за вчерашнего… — Я не могу перестать думать об этом, — глухо сказал Юнхо. — Я повёл себя как… мудак. Она просто сидела, никого не трогала, а я сорвался… — Ну ты всегда так, когда она рядом, — спокойно заметил Уён. — У тебя же мозг отключается. Сан фыркнул: — Ну ты и дебил, если честно. — Спасибо, — буркнул Юнхо. — Знал бы — не рассказывал. — Да тебе и не надо, у тебя на лице всё написано, — пожал плечами Сан. — Я с первого курса это вижу. Ты её взгляд ловишь, будто сейчас в обморок упадёшь. А потом начинаешь вести себя, как идиот. — Она не из тех, к кому можно вот просто подойти и сказать: «Привет, ты мне нравишься», — отозвался Юнхо, не поднимая головы. — Она всех держит на расстоянии. Всегда. А я… я всё испортил. — Ну, насчёт «всегда» ты загнул, — возразил Сан. — Она с Минги нормально общается. И с Нарин. И с Уёном. Да даже со мной иногда разговаривает, если я первым начну. Просто ты выбрал самый кривой способ сближения. — Это не способ, — простонал Юнхо. — Это самосаботаж. — По-моему, это комедия, — сказал Уён и стукнул Юнхо ручкой по лбу. — Но хочешь совет? Сделай ей подарок. — Чего? — Юнхо приподнял бровь. — Ну, ты же в Тайном Санте участвуешь? — ухмыльнулся тот. — Кто мешает тебе устроить небольшой подарок? Только так, чтобы она не догадалась, что ты — это ты. Сан, на минуту задумавшись, медленно кивнул: — Даже если догадается, хуже уже не будет. — Спасибо, парни, вы лучшие, — пробормотал Юнхо, но в голосе прозвучала лёгкая насмешка. — Да не за что. Главное — не делай глупостей. Хотя… — Уён усмехнулся. — Ты ж всё равно сделаешь. Юнхо выдохнул и закрыл глаза, снова уткнувшись лбом в сложенные руки. На этот раз злости уже не было. Только усталость и тяжёлое, глупое, совершенно неловкое чувство вины, которое почему-то никуда не девалось с самого вечера. А потом, сквозь внутренний гул и раздражение на самого себя, в голове Юнхо вдруг зацепилась мысль. Подарок. Подарок для неё. Он резко открыл глаза, как будто кто-то со всей дури ткнул его локтем в бок. Казалось бы, ерунда — кусок мишуры, пара леденцов, может, кружка с глупой надписью. Все так делают. Но она — не все. Джиюн была из тех, кто на любое «как дела?» смотрит, как на вторжение в личное пространство. Кто читает в наушниках, даже если музыки нет — просто чтобы не трогали. Кто, если улыбается, то это уже чудо, сродни первому снегу в ноябре. Подарок? Что вообще может понравиться такой девушке, как она? Юнхо сел ровнее и нахмурился. Не потому что обиделся, а потому что вдруг понял — он не знает. Он, который столько лет пытался быть рядом, который запоминал, как у неё дрожат пальцы, когда она злится, и как она слегка щурится, когда свет бьёт из окна, — понятия не имел, что ей нравится. Шоколад или кофе? Книги или скетчбуки? Может, у неё есть любимый аромат? Любимый цвет? Он знал, как она морщит нос, если кто-то громко говорит рядом. Знал, что она всегда садится у батареи, даже если жарко. Что у неё карандаши всегда заточены под углом, а волосы убраны так, чтобы ни одной лишней пряди. Но всё это — внешнее. Привычки и оборонительная система. А что там внутри? Он прикрыл глаза и снова уткнулся лбом в прохладную поверхность стола. В голове крутилась одна навязчивая мысль: «А если она вообще не любит подарки? Или, ещё хуже, ненавидит?» Вот будет весело: он придумает, потратится, а она потом спрячется от него в библиотеке на год вперёд. Уён что-то бубнил сбоку, Сан снова втыкал в телефон, а Юнхо в этот момент сидел и честно пытался вспомнить хоть один момент, когда Джиюн говорила, что ей нравится. Хоть что-то. Хоть мельчайшую деталь. Но — ничего. Она же никогда не говорит о себе. Ни про мечты, ни про любимые фильмы, ни про плейлист. Даже, чёрт возьми, про пиццу — и то молчит. А он… он хотел бы знать. Не просто для подарка. Он хотел бы быть тем, кому она однажды скажет: «Мне нравится вот это». Просто скажет, без защиты в голосе, без колючек и пауз между словами. Просто потому что рядом с ним можно быть собой. Юнхо скрипнул зубами. Нет, он не сдастся! Если уж он лажанул — то хотя бы попробует что-то исправить. Даже если не сможет растопить этот лёд. Хотя бы — постучать. Осторожно. С теплом. Даже если она в итоге и не откроет. Дверь в аудиторию со скрипом распахнулась, и внутрь вошли трое: Хэён — сияющая, будто только что услышала, что сессия отменяется; Сонын — с видом, будто её сюда занесло по чистой случайности и велению судьбы; и последней, замыкая строй, плелась Джиюн — медленно, еле волоча ноги, как человек, который бы с радостью остался в постели ещё на неделю. И, ещё секунду назад, Юнхо активно изображал скучающего студента, но стоило ему краем глаза уловить знакомый силуэт — как спину прошибла судорога. Он машинально выпрямился, стянул капюшон, пригладил волосы и вытянулся, словно натянутая до упора струна. Сердце, вяло бьющееся с утра, теперь заколотилось в два раза чаще, и он украдкой взглянул на неё. Джиюн выглядела так же, как всегда — аккуратно, немного сонно, в объёмной куртке, с шарфом до носа… но её глаза были красными. Не опухшими, но уставшими. Будто она полночи не спала. Или… плакала. Юнхо словно получили под дых — коротко, точно, в самое уязвимое место. Перед глазами тут же всплыл вчерашний вечер: её взгляд, полный раздражениям и отчаяния, которое она обычно прятала за равнодушием. А он… Он швырял в неё слова, будто камни. Громкие, резкие, злые. Как будто она — просто удобная мишень. Хотя на самом деле он злился не на неё, а на себя. Потому что ему было больно. С тех самых пор, как он впервые увидел её — на одной из пар первогодок, где она сидела у окна, почти не двигаясь, окружённая книгами, как бастионом, — Юнхо не мог отделаться от мысли, будто эта девчонка из другого мира. Она не пыталась понравиться, не старалась быть частью шумной толпы, не улыбалась в ответ, если не хотела. Но в этом и было что-то, что сразу зацепило его. Эта тишина вокруг неё, которая вдруг показалась ему чем-то уютным и до жути комфортным. Эта отстранённость, которая прятала что-то живое и хрупкое внутри. С середины первого курса он отчаянно пытался подобраться ближе — через случайные разговоры, через глупые подколы, через бесконечные «просто совпадения» в коридорах и библиотеке. Но Джиюн, казалось, никогда этого не замечала, предпочитая воспринимать всё в штыки. А если и замечала — то точно не его. Потому что, когда её взгляд вдруг оживал, он всегда был направлен мимо. На его лучшего друга, который, как назло, и правда не замечал этих взглядов, потому что был по жизни… ну, Уёном. Лёгким, ярким, бесконечно добрым — и до жути слепым. Джиюн смотрела на него так, как Юнхо мечтал, чтобы она когда-нибудь посмотрела на него. Тихо, украдкой, будто это важно. Будто он важен. Но этого не происходило. Никогда. Вот почему он не мог остановиться. Потому что всё внутри рвалось наружу. Потому что слова — даже обидные — были хоть каким-то способом прорваться сквозь её лёд. Хоть как-то остаться в поле её зрения. Пусть даже в роли злодея. Он тут же отвёл взгляд, словно его поймали с поличным на месте преступления. И вдруг его осенило: а что они, собственно, делают в их аудитории — третьекурсников, да ещё и совсем противоположного потока? — А они чего тут делают?! — прошептал он глухо, ближе склоняясь к Уёну. — У них же другой поток… — Балбес, — отозвался тот, даже не повернув головы. — Совместили пары. Их препод, кажется, с инфарктом слёг пару дней назад. В чате писали, если ты забыл. Юнхо стиснул зубы. Конечно он забыл. Точнее, даже не читал. Он вчера весь вечер читал один и тот же абзац в книге, не понимая слов. Его мозг был занят только одним: как он всё испортил! — Девчонки! — вдруг радостно выкрикнул Уён, маша рукой так энергично, будто пытался привлечь внимание целого стадиона. — Мы здесь! — Ты что творишь?! — прошипел Юнхо и со всего размаха врезал ему под столом. Целенаправленно. Без малейшего угрызения совести. — Ай! — Уён вздрогнул, схватился за ногу и возмущённо уставился на паникующего друга. — Ты нормальный вообще?! — Не зови их! — прошипел Юнхо ещё тише, но с таким выражением, будто собирался закопать друга живьём прямо под партой. — Ты совсем рехнулся?! Она идёт сюда! — Господи, расслабься, Ромео, — проворчал тот, потирая голень. — Это просто пара и люди пришли сюда учи… Не успел Уён договорить, как к ним с сияющей улыбкой и огоньками в глазах, подлетела Хэён. — Доброе утро, мальчики! — пропела она, смахнув со своего пальто остатки снега. Сонын, как воплощённый контраст, молча прошла мимо, села рядом с Саном и тут же уткнулась в телефон, словно на пару пришло только её тело, а остальное осталось где-то в другой вселенной. Ни взглядом, ни полувздохом она не выдала, что вообще кого-то заметила. А Юнхо застыл, как кролик под светом фар. Он чувствовал, как напряглось всё тело, потому что за ними, медленно плелась Джиюн, которая спустя несколько секунд остановилась прямиком напротив него. Он почувствовал, как от напряжения у него под лопатками сводит мышцы. Он поднял на неё взгляд — короткий и испуганный. И снова заметил эти глаза — красные и грустные. Она избегала встречаться с ним взглядом, но стояла прямо напротив, и это делало момент ещё более невыносимым. Он судорожно сглотнул и на секунду поймал себя на том, что уже третий раз за неделю задумывается: а вдруг у него правда аритмия? Или тахикардия? Или редкий синдром «неприкасаемой красавицы», вызывающий полный системный сбой при визуальном контакте? Юнхо снова сглотнул. Он должен что-то сказать. Простое. Нормальное. Человеческое… В затылке запульсировало — будто мозг в панике бился о череп, пытаясь найти хоть одну разумную мысль. Он поднял на неё взгляд — и тут же почувствовал, как грудь сжало от боли. Он впервые видел её такой уставшей. Красные глаза, тусклый взгляд. Ни следа обычной собранности. И от этого стало только хуже. Он знал, в чём причина. В нём. В его словах. В его тоне. В его идиотском поведении вчера. Юнхо знал, что должен был просто кивнуть, пробормотать «привет» и замолчать. Но, конечно же, всё равно открыл рот. — Э… — выдохнул он и, к своему ужасу, почувствовал, как голос предательски дрожит. — Ты сегодня похожа на такого… миленького… бурундучка! Вокруг повисла гнетущая тишина. Даже воздух в аудитории, казалось, перестал циркулировать. Хэён застыла с поднятой рукой и приоткрытым ртом, будто её поставили на паузу. Джиюн же моргнула и опустила на него взгляд — не гневный, не укоряющий, а наполненный абсолютным, оглушающим недоумением. У Санa затряслись плечи. Он медленно уткнулся лицом в ладони, отчаянно пытаясь не рассмеяться вслух, но выдавав себя судорожным всхлипом. Уён просто смотрел перед собой — долго, молча и с приподнятой от удивления бровью. — …в смысле, не в плохом! — Юнхо запаниковал, почувствовав, как покраснели уши. — В хорошем… просто… такой… маленький… пушистый… бурундучок! Да! Ну… такой милый. Эм… Сан, не выдержав, подался вперёд и легонько стукнул его кулаком в плечо. — Боже, — выдохнул он. — Просто завались. Джиюн не ответила. Ни словом, ни жестом, ни даже едва заметным движением бровей. Она просто смотрела. Не на него, а сквозь, словно перед ней был не Чон Юнхо собственной персоной, а призрак. Будто не он сидел перед ней, растерянный и глупо улыбающийся, а был частью мебели, частью стены, чем-то настолько незначительным, что не стоило даже минимального отклика. В этом взгляде, коротком, мимолётном, но удивительно тяжёлом, было всё. Всё, чего он боялся: равнодушие и пустота. И хуже было не то, что она не отреагировала. Хуже было то, что она, кажется, даже не удивилась. Как будто ничего другого от него и не ожидала. Она медленно отвернулась, как человек, которому больше неинтересно. Без резких движений, без обиды, даже без укора — так, как отворачиваются от телепередачи, где снова повторяют одну и ту же глупость. Она прошла мимо, не оглянувшись, не задержав шаг, не позволив себе даже короткого взгляда через плечо. Только ровные, глухие шаги по полу, в которых слышалась не гордость, а усталость. Такая глубокая, такая устоявшаяся, как будто она несла её в себе годами. Её шарф чуть качнулся при движении, оставив в воздухе лёгкий след аромата — сухой, горьковатый, с нотками корицы и холодного утреннего воздуха. Этот запах Юнхо знал до боли — он всегда ассоциировался у него с ней. Юнхо застыл, не в силах пошевелиться. Ему показалось, что весь шум вокруг — голоса, шаги, даже собственное дыхание — исчез. Его рот был приоткрыт, но язык словно прирос к нёбу. Слова, которые он хотел сказать, застряли где-то между горлом и сердцем. Он не мог не то, что пошевелиться — даже отвернуться. Внутри что-то болезненно сжалось, словно невидимая рука вцепилась в его грудную клетку. Не злость. Не паника. Даже не страх. А то мерзкое, липкое, всёобволакивающее чувство, от которого хочется выть — стыд. И ощущение того, что ты сам — худшая версия себя. В груди стало пусто. Он чувствовал, как горят уши, как щёки наливаются жаром, и как дрожат пальцы, спрятанные под стол. Хотелось встать и уйти. Убежать. Не отсюда — от себя. Из этого тела, из этой ситуации, от собственного глупого языка, который всегда подводит в самый неподходящий момент. Он машинально провёл рукой по лицу, словно мог стереть с него это глупое выражение. Но оно не стиралось. Оно вросло в него. Теперь он уже не злился ни на кого. Ни на Джиюн, ни на Санa с Уёном, ни на это утро, которое обещало быть обычным, а стало сущей катастрофой. Он злился только на себя. На свою дурацкую привычку сказать быстрее, чем подумать. На своё извечное стремление быть смешным, даже если для этого приходится выглядеть глупо. И, главное, на то, что, несмотря на все эти попытки — он всё ещё не мог быть для неё кем-то значимым. Всё, что он умел, — это лажать. Лажать красиво, громко и, как сегодня, — необратимо. Юнхо украдкой посмотрел в сторону — Джиюн уже сидела у окна. Всё та же поза. Всё та же книга в руках. И выражение лица — ровное, спокойное, будто вчерашнего разговора не было; будто и не было его позора минутой ранее. И Юнхо прекрасно понимал, что заслужил. Что заслужил не крик, не упрёк, не слёзы, — а холодное и мучительное молчание. Юнхо закрыл глаза. Хотелось исчезнуть. Раствориться в воздухе. Или хотя бы перемотать назад. Стереть всё — и особенно этот идиотский момент с «бурундучком». И никогда, ни при каких обстоятельствах, не говорить ничего подобного. Но было поздно. — Ты сейчас её бурундуком обозвал? — ошарашенно, после длительного молчания, переспросил Уён, не веря, что это произошло на его глазах. — Серьёзно? Это всё, что ты нашёл в своём тупом мозге? — Я не это имел в виду! — прохрипел Юнхо, уткнувшись взглядом в стол. — Нет, ну правда, — продолжал Уён, явно получая удовольствие. — Сначала орёшь на неё, а теперь называешь бурундуком. Что дальше? «Привет, ты сегодня выглядишь, как уставший мопс, но в хорошем смысле»? Сан громко всхлипнул, в попытке придушить рвущийся наружу смех, и закрывая лицо ладонями. Он хлопнул Юнхо по спине, как будто поддерживая, но на деле — чтобы не задохнуться. И тут, совершенно невозмутимым голосом, из-за спины донеслось: — Вообще-то, это было даже… мило. Все трое резко замолкли и одновременно повернулись. Сонын, даже не отрывая взгляда от экрана телефона, пожала плечами и спокойно продолжила: — Было бы если бы он не мямлил, а сказал уверенно. И извинился за вчерашнее, для начала. А не гнал вот это всё… Ну, или хотя бы выбрал другое животное. Бурундук — странный выбор. Уён тут же фыркнул, прикрывая рот рукой. — Ну, вообще логика прослеживалась. Маленькая, милая, глаза уставшие, щеки чуть надутые — чисто мультик из девяностых, — добавил он, щёлкнув пальцами, будто только что понял гениальность момента. — Я бы на его месте сказал «панда», но ладно. — Панда — это ты, — безэмоционально вставил Сан, — когда не спишь после вечеринки и приходишь на первую пару. — Спасибо, брат, — Уён склонился в притворном поклоне. — Поддержка, как всегда, в яблочко. Юнхо даже не слушал. Он опустил лоб на прохладную поверхность стола и застонал — тихо, надтреснуто, как у персонажа, у которого кончились все жизненные очки. — Мы потеряли бойца… — Он сам себя слил, — заметила Сонын, не поднимая головы. — Но в следующий раз просто скажи «прости». Работает лучше, чем бурундуки. Сан криво улыбнулся и ткнул Юнхо пальцем в плечо: — Слышал? В следующий раз — просто «прости». Без звериного сравнения. И желательно не перед всей аудиторией. — Я не… — Юнхо вздохнул, не поднимая головы. — Я просто хотел сказать хоть что-то. — Вот и сказал, — Уён кивнул. — И дал нам материал ржать над тобой на ближайший год. За это спасибо. — Не благодари, — простонал Юнхо. Гул в аудитории начал затихать, когда в дверях появился преподаватель — слегка взъерошенный, с вечно криво висящей сумкой на плече и измученным лицом человека, которого жизнь вела не на пару, а на расстрел. Это был профессор Нам — тот самый, что обычно читал «Основы проектного взаимодействия» и пил кофе так, будто это было его лекарство от тупоголовых студентов, раздражающих одним только существованием. — Доброе утро, — пробормотал он и оглядел аудиторию. — Рад видеть, что вы всё-таки пришли, несмотря на утренний холод и общую нелюбовь к учебному процессу. Кто-то вяло усмехнулся, кто-то достал ноутбук. Сан, например, продолжил листать мемы в телефоне, не меняя положения. — Итак, поскольку у нас объединённая пара, а тема сегодняшнего блока — «интерактивная коммуникация в учебной среде», — сказал преподаватель, сдвигая очки на кончик носа, — я предлагаю вам поработать в мини-группах. Третьекурсники, ваша задача — провести короткий обучающий модуль для второкурсников. Какой именно — зависит от вашей фантазии и заявленного профиля. Примерно десять минут презентации, немного интерактива, и готово. — Типа, мы теперь преподы? — фыркнул кто-то с задней парты. — Типа, да, — без тени юмора отозвался профессор. — Учите, как умеете. Только чтобы второкурсники не умерли со скуки. Юнхо сглотнул, чувствуя, как напряглось всё внутри. — Распределяйтесь по парам, — добавил профессор, уже открывая журнал. — А кто без пары — будет назначен случайным образом. Не думайте, что я не умею тыкать пальцем в небо. Первые шевеления за столами начались сразу: кто-то моментально повернулся к другу, кто-то сделал знак глазами. Сан уже потянулся к Сонын, не говоря ни слова — она просто кивнула, и всё. Уён, конечно, уже начал махать Хэён, а та, сияя, как новогодняя лампочка, радостно согласилась. А вот Юнхо застыл. Он на секунду встретился взглядом с Уёном. — Я тебя умоляю, — прошептал он, — поменяйся со мной. Я не могу… — Ты что, с ума сошёл? — прошептал тот в ответ, самодовольно ухмыляясь. — Это же твой шанс. Используй его. Не облажайся. Хотя это, конечно, будет чудо. — Уён… — Поздно, — отрезал тот, уже обернувшись к Хэён и поднимаясь с насиженного места. — К тому же, она весьма милейшее создание… Мне нужно узнать её поближе… Ну и выпытать ещё кое-что, — Уён, подмигнув другу, схватил вещи в охапку и моментально испарился. Юнхо снова обернулся вперёд. И понял, что, скрестив руки на груди, рядом с ним уже стоит Джиюн. Просто стоит. Смотрит в сторону, лицо — всё такое же равнодушное и спокойное. Он нервно сглотнул. — Эм… ты… хочешь быть со мной в паре? — Юнхо удивлённо приподнял брови, стараясь унять дрожь в руках. — Мне всё равно, — отозвалась она, даже не поворачивая головы. Он кивнул и начал лихорадочно вспоминать, что вообще по этому предмету задавали, и чему, чёрт возьми, он может кого-то научить, чтобы не выглядеть полным нулём. Всё, что всплывало в голове — это «не будь идиотом». А это, как он уже понял, не дисциплина. А жаль. Он достал тетрадь, хотя не помнил, чтобы хоть раз записывал в неё что-то полезное по «проектному взаимодействию». Страницы были исписаны каракулями, стрелочками, цитатами из фильмов и случайными подписями в духе «Уён — осёл». Полезного ноль. Юнхо нащупал ручку, крутнул её в пальцах и искоса взглянул на Джиюн. Она уже села рядом, не глядя на него, и открыла аккуратную папку с вкладками. Конечно. Папка. Цветная маркировка. Подписи маркером. У неё, наверное, и скрепки сортированы по форме. А он — даже не помнил, как зовут профессора. — Ты вообще помнишь, что вы проходили по этой теме? — спросил он вполголоса, надеясь, что звучит как нормальный человек, а не как провинившийся щенок. — Конечно, — коротко ответила она, не отрывая взгляда от распечаток. — Мы делали модель коммуникационной матрицы. Нужно выбрать ситуацию, в которой есть две стороны, и показать, как они приходят к совместному решению. — А. — Он кивнул, будто понял. — То есть… нам надо, чтобы это ещё и интерактив был? — Да, — она наконец посмотрела на него — быстро, ровно, но не враждебно. — Ты вообще слушал, когда он объяснял? — Я просто думал, — честно сказал Юнхо. — Сосредотачивался. — Понятно, — сухо бросила она и снова вернулась к своим бумагам. — Тогда я подумаю за нас обоих. Как обычно. Юнхо чуть не поперхнулся: — «Как обычно»? А вот это было обидно. — Это было правдиво, — спокойно сказала она, щёлкнув ручкой. — Ты всегда подаёшь голос только в момент, когда нужно кому-то нахамить и довести до… Не важно. Просто дальше пиши в своей тетради глупые любовные цитатки, а я пока подумаю. Мозгами. Он вздохнул. «Просто попроси прощения. Просто скажи: «Прости, я повёл себя как дурак». Это не сложно. Даже для тебя, хён». Он чуть повернулся к ней и уже открыл рот, но в этот момент профессор Нам громко откашлялся: — Итак, господа! Сорок минут на подготовку. Потом пойдём по списку. Слушать буду внимательно. За воду — минус баллы. За конкретику и попытку пошевелить мозгами — похвалю. Не пугайтесь, если это будет в первый раз. Некоторые из студентов рассмеялись: кто-то фыркнул, кто-то лениво хлопнул соседа по плечу. В целом, всё звучало как обычная университетская суета, когда половина аудитории делает вид, что понимает, о чём речь, а другая половина откровенно залипает в телефоны, надеясь, что рассосётся как-нибудь само. Но Джиюн даже не вздрогнула. Ни полуулыбки, ни взгляда в сторону преподавателя — как будто ироничный тон профессора проскочил мимо, не зацепив ни одного рецептора восприятия. Она уже вовсю писала: аккуратными, точными строчками на белом листе бумаги появлялись чёткие заголовки, стрелки, пометки, короткие фразы вроде «ролевой конфликт» и «барьеры восприятия». По её движениям было видно — она не набрасывает мысли вслух, а сразу строит систему, структуру и план. Юнхо, краем глаза наблюдая за этим, чувствовал себя так, будто пришёл на контрольную без ручки, а его соседка по парте — олимпийский призёр по решению кейсов. Он даже не успел толком сесть как следует, а у неё уже появилось введение, цель работы и примерно половина сносок к слайдам, которых пока не существовало. — Ага, — пробормотал он себе под нос, слегка наклоняясь ближе, будто это помогло бы догнать её по темпу. — Вот оно как. Джиюн молчала, продолжая писать, вычерчивая какие-то схемы. Она уже давно привыкла: либо сделаешь сама, либо не сделает никто. И сейчас этот «никто» сидел рядом — нервно вращая ручку и чувствуя, как из него вытягивается вся остаточная уверенность. Юнхо не знал, чем помочь. Не потому что не хотел, а потому что — честно — чувствовал, что всё, что он сейчас скажет, только испортит момент. Он уже ощущал себя балластом в этом проекте. Он просто дышал, с пониманием того, что мешает. И именно в этот момент он осознал: да, его партнёр по проекту прямо сейчас делает всё за него. И делает это молча, без претензий, без вздохов, без «ну ты хотя бы попробуй». Просто — взяла и делает. Потому что ей так проще. Потому что от него, похоже, она давно уже ничего не ждёт. Он немного подался вперёд, стараясь не шуметь и не сбить её ритм. Рядом с ним шелестели листы, тихо скользила по бумаге ручка, и всё это звучало так слаженно, как будто у неё внутри — метроном. Чёткий, точный, уверенный. — А… что именно мы показываем? — спросил он тихо, почти шёпотом. Не для того, чтобы прервать, а чтобы хоть как-то влиться в процесс. Джиюн чуть приподняла голову и кивнула в сторону листа. — Конфликт между студентом и куратором. Типичное недопонимание. Один передаёт информацию рационально, другой воспринимает её через личную призму. Я строю схему — мы будем на ней разыгрывать ситуацию. — Ясно, — кивнул Юнхо, заглянув в лист. Почерк у неё был красивый — чёткий, округлый, но без вычурности. Такой, который не просто «для себя», а чтобы любой мог прочитать и не запутаться. Он неуверенно взял чистый лист, положил его рядом и попытался написать заголовок. Сначала вывел слишком жирно. Потом — криво. Потом, чертыхнувшись про себя, начал набрасывать список фраз, которые мог бы сказать в роли «куратора». В какой-то момент заметил, как она мельком скосила на него взгляд. Быстро, мимолётно, но… всё же заметила. Он внутренне выдохнул — как будто сдал зачёт по «не быть бесполезным». — Я могу сделать презентацию, — сказал он чуть громче, но не напористо. — Ну, знаешь, слайдики, визуал, всё это. — Хорошо, — коротко кивнула она. Они сидели молча, каждый занят своим делом, но тишина уже не казалась такой давящей, как раньше. В ней было что-то странно спокойное, и даже уютное. Ни раздражения, ни напряжения, ни чего-либо ещё. Просто работа. Бумага тихо шуршала под её пальцами, Юнхо же отбивал незамысловатый ритм по клавишам, изредка останавливаясь, чтобы перечитать написанное, и при этом всё равно продолжал краем глаза наблюдать за ней. Он не делал этого нарочито. Не разглядывал, не пялился, не ловил каждый её вдох, как дурак из романтической комедии. Но взгляд всё равно норовил скатиться вбок. Она сидела так близко, что он чувствовал тепло её плеча, хотя они и не соприкасались. У неё были тонкие пальцы, и они двигались по бумаге с той сосредоточенной лёгкостью, которая бывает только у людей, по-настоящему погружённых в дело. Юнхо всегда считал её красивой, но никогда не мог сказать, в чём именно. Это не было что-то очевидное. Её красота жила в деталях — в чуть нахмуренных бровях, в движении шеи, когда она поворачивалась, в том, как она никогда не держала руки без дела. Она всегда была чем-то занята: писала, держала книгу, теребила молнию на рукаве, держала чашку двумя руками. Её нельзя было прочитать с первой попытки. Он любил за ней наблюдать именно из-за этого — потому что каждый раз находил что-то новое. Он помнил, как однажды, случайно, увидел, как она, уткнувшись подбородком в ладошку, уснула на паре. Никто, кроме него, этого не заметил. Она выглядела тогда особенно беззащитной — и почему-то именно в тот момент он понял, насколько сильно она умеет прятаться. Не от людей, а от мира. Как будто всё, что у неё внутри, — это что-то важное, что нельзя трогать, если не уверен, что не разобьёшь. И, возможно, он и сам уже разбивал. Один или два раза. По глупости. По неумению быть бережным. Юнхо не знал, замечает ли она, как он на неё смотрит. Может, нет. Может, она просто слишком сосредоточена. Но в эти короткие моменты, когда он забывал про всё — про задание, про преподавателя, про Санa с Уёном и их ехидные подколы, — он понимал одно: рядом с ней даже молчание становилось важным. Тихим, бережным, нужным. И если бы кто-то сейчас подошёл и спросил, чего он хочет больше всего — он бы не стал врать. Он бы сказал: «Остаться здесь. Ещё хоть немного. Просто так». Он всё чаще ловил себя на том, что не просто смотрит на неё — а разглядывает. Будто в первый раз. Будто его рядом с ней раньше вообще не существовало, а теперь вдруг включилось зрение. У Джиюн были длинные волосы. Не просто длинные — тяжёлые, густые, с естественным мягким блеском. Они всегда спадали ей на лицо, как бы она их ни укладывала. Она вечно убирала их за ухо — и даже сейчас, когда одна и та же прядь сползала уже через минуту, она снова поднимала руку, не отрываясь от письма, и заправляла её. Это повторялось бесконечно — и каждый раз Юнхо мог смотреть на это движение, как загипнотизированный. Лицо у неё было тонкое, но не хрупкое — с чёткой линией скул, чуть острым подбородком и спокойным выражением. Даже когда она злилась, Джиюн не закатывала глаза, не поджимала губы. Просто напрягала челюсть, и всё. Губы у неё были немного светлее, чем у большинства девушек, без помады — натуральный, мягкий розоватый оттенок. И тонкие, но чётко очерченные. Когда она что-то записывала или сосредоточенно читала, то иногда прикусывала нижнюю губу — не специально, а просто от концентрации. И каждый раз у него внутри что-то происходило. Юнхо даже не знал, как это назвать. Ресницы — длинные, загнутые, тени от них падали на скулы, когда она наклонялась ближе к столу. Глаза — тёмные, глубокие, с тем особенным взглядом, который прошибал насквозь. В ней не было кокетства, не было желания «понравиться» — и именно это цепляло сильнее всего. Джиюн не старалась быть красивой. Она уже была. И это выбивало почву из-под ног. Её шея, узкие плечи, то, как куртка слегка спадала с одного, когда она наклонялась, — всё в ней было ненарочито. Без попытки производить впечатление. Но для него — она и была этим самым впечатлением. Сильным. Плотным. Вдыхаемым вместе с воздухом. И чем дольше он сидел рядом, тем отчётливее понимал: даже если бы она никогда не сказала ему ни слова, он всё равно бы смотрел. Потому что для него она давно уже была не просто сестрой друга. Она была чем-то больше. Тем, что невозможно сформулировать, но можно бережно хранить внутри — молча и осторожно, слишком хрупко для слов. Время словно текло иначе. Мягко, без привычного шума, без чужих голосов. Только лёгкий шелест бумаги, скрипы шариковой ручки и щелчки клавиш десятка ноутбуков. Профессор что-то бубнил на фоне — о том, что пока они будут у него, значит им всем без исключения придётся стараться в три раза сильнее. Юнхо слышал, но не слушал. Всё, что было важно, сидело в полуметре от него, закинув ногу на ногу и чуть наклонив голову, будто всё вокруг не касалось её вовсе. Иногда ей нужно было что-то подчертить или свериться с текстом, и она порой так резко меняла положение, что её локоть почти касался его. Юнхо даже не шевелился. Просто замирал, стараясь не спугнуть этот крошечный, случайный момент. Если бы он мог, он бы остался в нём подольше. Даже не из-за прикосновения — из-за того, как по-настоящему живой она становилась в эти секунды. Иногда она чуть хмурилась, иногда прикусывала губу, и тогда у него в животе начинало что-то неуловимо подниматься вверх — тепло, которое нельзя было назвать словом. Он давно уже не пытался бороться с этим. Просто принимал. И пусть она не смотрела на него, не говорила ничего лишнего, он ощущал её молчаливое присутствие так ясно, как если бы она держала его за руку. Они почти закончили, когда она вдруг повернула к нему лист. — Посмотри, — сказала она негромко. — Я сделала всё по пунктам. Можешь подправить текст, если хочешь. Он кивнул и принял лист, стараясь не показать, насколько неловко берёт его из её рук. Бумага была тёплой. Или это его пальцы стали ледяными от волнения — он так и не понял. Просто смотрел на строчки, которые она написала, и понимал: если бы он даже очень старался, то не смог бы лучше. — Тут всё идеально, — выдал он чуть хрипло. — Даже не знаю, что добавить. — Тогда покажи свою часть, — просто сказала она и вдруг — впервые за всё это время — посмотрела прямо на него. Этот взгляд не был ни тёплым, ни холодным. В нём не было ярко выраженной эмоции, но Юнхо почему-то почувствовал, что его видят. Не как раздражающего старшекурсника, не как шумного друга Минги, а его настоящего. Он отвёл взгляд первым. И впервые — не потому, что боялся, а потому что слишком многое хотелось сказать. Но он знал, что сейчас не время и не место, поэтому лишь чуть подвинул ноутбук и щёлкнул по файлу, стараясь при этом выглядеть спокойно. Сердце билось где-то в горле — так громко, что он был уверен: если бы она внимательно прислушалась, то услышала бы. Пока грузилась презентация, он быстро провёл пальцами по волосам, будто мог таким образом пригладить не только их, но и собственную неуверенность. — Я ещё не всё доделал, — сразу предупредил он. — Только начало. Ну, и пара слайдов про типы восприятия. Джиюн ничего не сказала — просто кивнула, как будто и не сомневалась, что он покажет что-то незавершённое. Но на экран смотрела внимательно. Чуть наклонилась, подбородком почти коснувшись ладони, и стала читать. Первый слайд — аккуратный. Тема, пара ключевых слов, нейтральный фон. Второй — немного ярче: с цитатой и маленькой иконкой в углу, которую он, как назло, не успел удалить. Юнхо сразу это понял и хотел закрыть ноутбук, но было поздно. — Вот, — пробормотал он. — Это, э… черновик. Я просто хотел добавить визуал, но, наверное, это слишком? — Убери иконку, — спокойно сказала она, не отрываясь от экрана. — Она забирает внимание. Лучше замени на простую маркировку: A, B, C — визуально легче воспринимается. И в третьем слайде — вот тут, где ты пишешь «внутренние фильтры», — сделай пояснение. У тебя слишком общий термин. Не все поймут, о чём речь. Юнхо кивнул, сразу ткнув на клавишу. Даже не потому, что хотел согласиться. А потому что она говорила ровно, без укора, и в этом было что-то… приятное. Будто её спокойная критика — это не «ты сделал плохо», а «вот, как сделать лучше». И от этого хотелось стараться сильнее. — Ещё, — добавила она через пару секунд, — где ты пишешь про обратную связь — там лучше сформулировать как «двустороннее восприятие», а не «реакция на услышанное». Это ближе к сути. — Понял, — выдохнул он. И правда понял. Хотел возразить — что он, мол, просто упростил формулировку, чтобы не грузить… но передумал. Она права. Как всегда. Пока Джиюн снова вернулась к своим записям, Юнхо не отрываясь смотрел на открытый слайд. Они снова замолчали: Юнхо вбивал правки, она — что-то подчёркивала в своих заметках. Закончив, он вернулся к своему списку фраз, которые начал набрасывать раньше, — дурацких, по его мнению, неуклюжих, слишком формальных. «Как бы мог говорить куратор» — он представил строгого дядьку в очках и просто выписывал, что приходило в голову. Некоторые строчки были и вовсе с пометками вроде «убрать это» или «слишком занудно». И тут — она вдруг потянулась рукой и взяла у него этот лист. Спокойно, без слов, как будто имела на это полное право. Просто взяла — и стала читать. Юнхо замер. Почувствовал, как внутри будто щёлкнул выключатель, и все органы начали работать слишком громко. Он даже дышать стал тише! Джиюн держала его лист так, будто это был обычный документ, но читала внимательно, никуда не торопясь. Её взгляд скользил по строчкам, иногда задерживаясь на отдельных словах. Где-то она хмыкнула, а в другом месте слегка повела бровью. Он не знал, что хуже — если она сейчас разнесёт это в пух и прах или просто молча вернёт, не найдя ничего достойного. Но она не вернула. Наоборот — аккуратно загнула уголок листа, провела ногтем по краю и сказала: — Вот эта фраза, где «мы рассчитываем на вашу осознанность как часть учебного процесса», — оставь. Она звучит максимально официально, как и говорят такие люди. Только немного сократи. Убери «мы рассчитываем», просто начни с «осознанность». Она не посмотрела на него. Просто продолжала держать лист, чуть наклонив его к свету. — А вот тут, где ты написал «важно сохранять уважительный тон в коммуникации», — тоже можешь оставить. Только лучше сделать не утверждение, а вопрос: «Какой тон общения в этой ситуации вы считаете уместным?» Так больше интерактива. Юнхо молчал. Он не мог ничего ответить. Потому что в этот момент внутри него что-то разливалось — очень тёплое и мягкое, как будто этот простой факт — она держит его лист и комментирует всерьёз — значил всё. Не потому что его фразы были хороши. А потому что она не выбросила их, просто взяла — и приняла. Юнхо снова опустил взгляд на свои каракули и начал аккуратно переписывать нужные фразы, упрощая формулировки, подчищая стиль, стараясь вписать их в структуру, которую задала Джиюн. Он удивлялся себе — насколько тщательно всё теперь редактировал. Он так увлёкся, что даже на минуту перестал чувствовать неловкость. Просто сидел, писал, и всё было по-настоящему спокойно. Но вдруг, будто из ниоткуда, рядом раздалось тихое, почти шёпотом: — Почему именно бурундук? Рука с ручкой вздрогнула, из-за чего чернила поставили жирную точку посреди слова. Юнхо даже не сразу понял, что она вообще это сказала. Просто замер и уставился на лист, чувствуя как от шеи к ушам резко разлился жар. Да так, что хотелось спрятаться под стол и не вылезать до следующего семестра. — Эм… — выдавил он, не поднимая головы. — Это… случайно вырвалось. Просто первое, что пришло в голову. Он надеялся, что она засмеётся. Или отмахнётся. Или скажет: «забудь». Но она молчала. Юнхо сглотнул и, наконец, рискнул посмотреть на неё. Джиюн не улыбалась. Просто смотрела — внимательно, чуть прищурившись, будто хотела понять: это он шутит или… нет. — Ты же выглядел тогда так, будто вот-вот сбежишь, — сказала она после короткой паузы. — А потом… «бурундучок». Юнхо закрыл лицо ладонью и застонал: — О, боже, не напоминай. — Это было… странно, — продолжила она, не сдерживая лёгкого смешка. — Но… не обидно. Он медленно отнял ладонь от лица и удивлённо взглянул на неё. — Серьёзно? — Серьёзно, — кивнула она. — Просто… я никогда не думала, что у тебя в голове именно такие ассоциации. — У меня в голове хаос, — признался он, закатывая глаза. — Особенно рядом с тобой. Как только слова сорвались с губ, он тут же пожалел. Признаться в хаосе — это одно. Но сказать, что этот хаос происходит из-за неё, — совсем другое. Он почувствовал, как по спине прокатилась волна неловкости, и тут же отвёл взгляд, будто боялся, что она сейчас всё поймёт. Всё, что он так тщательно скрывал. Все месяцы, все глупые взгляды, все скомканные фразы, все «шутки», замаскированные под равнодушие. Нет. Только не сейчас. Он резко опустил взгляд обратно в лист. Ручка снова послушно заскользила по бумаге, но рука дрожала. Он писал как попало, лишь бы не встречаться с ней взглядом, лишь бы заглушить собственные мысли. Нужно было отступить, пока ещё есть шанс сохранить хоть видимость нейтралитета. Но Джиюн, казалось, была настроена иначе. — Это правда? — вдруг спросила она. Голос — негромкий, ровный, но в нём слышалось что-то новое и чуть колючее. — Ты правда так считаешь? Как сказал вчера в кафе? Он застыл, из-за чего рука с ручкой замерла на полуслове. Словно кто-то одним движением нажал на стоп-кадр внутри него. Юнхо прекрасно знал, о чём она. Конечно знал. Каждую фразу помнил, каждое своё слово, произнесённое в том идиотском тоне, с той идиотской ухмылкой: «унылая», «утомляешь», «с таким подходом к жизни ты одна и останешься». Он сам бы себя ударил за это. Юнхо медленно выдохнул и потёр пальцами переносицу. Сердце грохотало. Он чувствовал, как по шее снова ползёт жар, как щёки наливаются предательским румянцем. Всё тело как будто покрылось липкой неловкостью, от которой невозможно было отмыться. Он поднял на неё свой взгляд. Джиюн смотрела прямо, не прячась. И в её глазах не было ни ярости, ни сарказма — только ожидание. Как будто она впервые позволила себе спросить, потому что по-настоящему хотела знать. Не ради укола или принципа, не из гордости, а потому что нуждалась в ответе. Слова, сказанные им тогда в кафе, застряли в ней глубже, чем она сама хотела признать — и всё бы ничего, если бы не то, как они совпали с её самыми потаёнными страхами. Она ведь привыкла казаться сильной, собранной, той, к кому сложно подступиться, и всегда считала это своей защитой. Но ночью, лёжа в темноте, она впервые подумала: а вдруг все правда видят её именно такой — закрытой, неудобной, утомительной. Вдруг не только Юнхо так считает. Вдруг и Уён, и Сан, и даже соседки по комнате — просто молчат, потому что жалеют. И от этой мысли стало невыносимо одиноко. Поэтому сейчас ей нужно было знать — не чтобы простить, а чтобы перестать накручивать себя. — Нет, — выдохнул он. Сначала тихо, а затем чуть твёрже. — Нет. Я не так думаю. Я… сказал это, потому что был идиотом. Она чуть наклонила голову. — Потому что был зол? — Потому что был зол на себя, — уточнил он. — А ты просто… попалась под руку. И я вёл себя, как полный… — он осёкся, — мудак. Прости меня. Он не ждал, что она тут же смягчится. Не надеялся, что услышав это, она вдруг скажет «всё в порядке». Он просто знал, что должен это сказать. Не для себя, а для неё. Потому что видел, как она тогда ушла. Как дрожали её пальцы. Как она не позволила себе расплакаться прямо в кафе. И ведь причиной этого был не кто иной, как он сам. — Я не думаю, что ты такая, — продолжил он. — Просто я… сначала говорю, а потом думаю. Он снова замолчал, потому что опять бы ляпнул лишнего. Но, на удивление, Джиюн не отвернулась, не обозлилась и даже не расстроилась — просто продолжала смотреть. — Ладно, — тихо сказала она. — Тогда, может, с этого и начнём. — С чего? — С того, что ты начнёшь думать. Она снова опустила глаза к листу, словно ничего не произошло. Но для него — произошло. В этот момент — произошло. И мир вокруг будто сдвинулся на полмиллиметра — но ощутимо. И Юнхо впервые за всё утро осторожно поверил, что, может быть, у него и правда есть шанс. Пусть и крошечный — но настоящий.