Игра в честность

Бессмыслица. Первая связная мысль, которая посещает его на кафельном полу спустя полчаса тишины, наполненной ровным дыханием и стуком капель о эмаль раковины. Получить признание Киры, скомпрометировать его вопиющим нарушением субординации и предложить скрыть улики. Воистину, план достойный величайшего детектива. L перебирает пальцами русые пряди, представляя, как бы отреагировал месяц назад, узнай он о своих будущих решениях. Мысли лениво возвращаются в голову, но тут же теряются в фоне. Горячее тело под боком думать определенно не помогает, однако надеяться на сладкое забвение он не смеет: голова, прильнувшая к его ключице, без сомнений, не спит, и скоро тоже пустится в осознанный анализ. В происходящем чествуется горькая ирония: даже в попытке спасти Лайта от смертной казни сыщику приходиться с ним бороться. L уверен, что чудовище, опаляющее своим горячим дыханием его кожу, намерено еще не раз пересмотреть их шаткое соглашение. Потому что так будет правильно. Для Лайта правильно - остановить Киру любой ценой. Для Киры правильно - разрушить столпы мироздания. И для них обоих кажется вполне естественным при этом уничтожить L. Способ не имеет значения — главное, чтобы сердце сыщика было разодрано в клочья. А уж будет ли это смерть, скорбь или чувство вины — ни одну из версий Лайта не заботит. L выводит кончиками пальцев незамысловатые узоры на спине подростка и зарывается носом в мягкие волосы. Легкие обволакивает сладкий аромат клубники — единственное лакомство, которое отвергает организм сыщика. Словно даже шампунь нацелен на его истребление. — Бред, — вдруг выдыхает подросток, и вибрации его голоса расходятся по шее горячей волной. L усмехается: в своих размышлениях он уже сдвинулся с этой точки. Лайт плавно отстраняется, а детектив замирает, чувствуя, как холод просачивается под кожу, заполняя места, где секунду назад пульсировало тепло. Подросток натягивает брюки и садится на кафельном полу, потирая лицо ладонью. Его взгляд в немом вопросе скользит по цепи, утяжеленной весом одежды, а затем устремляется в пол. И что теперь? Не озвученный вопрос возвращает в реальность. L рассеянно проводит рукой по медленно остывающему кафелю и поднимается следом. Взгляд скользит по обнаженному торсу подростка и задерживается на подтянутом животе, где отпечатались следы коллективного безумия. Ведь именно это произошло? Они оба потеряли контроль, продолжая гнуть свою линию. Сексуальный контакт, инициированный без четкой цели, противоречит всем нормам, которые он выработал для взаимодействия с подозреваемыми. И дело далеко не в этике. Проблема в когнитивном искажении, что может последовать за нарушением этих самых норм. Но может ли он с утверждать, что уже не подвержен субъективным предубеждениям в отношении Лайта? Нет. Вопрос в том, насколько сильно эти предубеждения на него влияют. Решение отвести угрозу смертной казни от Лайта едва ли можно назвать рациональным, но в нем есть логическое зерно, ведь он принимает его в условиях иррационального выбора. Временное изменение личности — случай беспрецедентный, и требует уникального решения. Сейчас подросток не представляет опасности и, более того, не выказывает сочувствия целям Киры, и потому казнь станет лишь слепым возмездием или превентивной мерой предосторожности. L прикусывает кончик пальца и чувствует солоноватый привкус на языке. Так чем обусловлено его выбор: моральной подоплекой или исключительностью самого Лайта в его глазах? Он предполагал, что оба фактора внесли одинаковый вклад, и пока он понимает их значимость, он может управлять своим решением. А значит, в некоторой степени оно все же остается осознанным. Но действительно ли он верно оценивает свое отношение к подростку? Если измерять социальную дистанцию расстоянием, обратно пропорциональным количеству сказанных друг другу слов, то отношения с подозреваемым в массовых убийствах в этом смысле уже, вероятнее всего, опередили его самые устойчивые отношения с молчаливым Ватари. К тому же, учитывая внимательность Лайта к деталям, феноменальную память и проницательность, с уверенностью можно сказать, что в настоящий момент подросток является самым достоверным источником информации о самом детективе. Это уже подразумевает высокую степень близости. Так что говорить о полной непредвзятости было бы глупо. Но испытывал ли он сексуальное влечение к Лайту? В свете произошедшего вопрос не кажется актуальным, но все же L не знает, какой ответ будет правильным. Он находил прикосновения к подростку захватывающими, но лишь по той причине, что через них он получал искомую реакцию. Так почему в этот раз он сам потерял самообладание? Мысли складываются в теории. Физическая близость как побочный эффект перманентного напряжения? Попытка нервной системы компенсировать перегрузку через тактильные стимуляции? Но почему тогда кожа возмущенно зудит в местах соприкосновения, требуя повторного контакта? — Я надеюсь, это не было частью твоего плана, в чем бы он ни заключался, — нарочито небрежно произносит Лайт, но его пальцы нервно перебирают металлические звенья. L мысленно отмечает, что было бы гораздо проще, если бы это действительно входило в его планы — пусть даже и безумные. Но под такой исход этого разговора он даже не закладывал вероятность — а значит, потерпел поражение даже в объективной оценке ситуации. Им двигала не холодная расчетливость. Но что тогда? Гормоны? Азарт? — Спланировал ли я сексуальный контакт со своим подозреваемым после того, как получу признание? — голос выходит осипшим, и детектив старается скрыть собственное недоумение за иронией. — Если на то пошло, я бы скорее использовал провокацию такого рода как часть дознания, а не как дискредитацию своего авторитета. И вообще, не я это начал. Это прозвучало как приговор самому себе. Не он это начал — выходит, стимул был со стороны Лайта, и он бессознательно принял вызов? Подушечка пальца скользит по прокушенной губе. Похоже на правду: секс как форма борьбы за доминирование с целью навязать свое решение. Но разве по этой логике согласие подростка с его замыслом не означает его победу? В таком случае, с чем связано его ощущение потери контроля? L терпеть не может загадки из области самоанализа. Все происходящее начинает его раздражать: начиная с тревоги, пульсирующей где-то в висках, и заканчивая тем фактом, что Лайт первым разорвал этот контакт, явно закрепившись в каком-то мнении. — Я к тебе в штаны не лез, — фыркает Лайт и тут же отворачивается. — Первым, по крайней мере. Сыщик скрещивает пальцы ног, замечая скованность движений подростка. Тот тоже чувствует дискомфорт, но с чем это связано: с интимностью ситуации, нарушением собственных установок, или он просто сожалеет о произошедшем? Последняя мысль почему-то оседает тяжестью в желудке. — Это, безусловно, выставляет тебя в лучшем свете, — раздраженно отзывается он. — Я в душ, — выдержав неловкую паузу, подросток отталкивается от пола и поднимается на ноги. Спина распрямляется в привычном гордом изгибе. — Один. Один. Лайт провел разделительную черту. Тяжело вздохнув, L расстегивает цепь, стягивает с нее одежду и вновь щелкает наручником. Перед уходом он бросает последний взгляд на подростка, и под кожей шевелится чувство недосказанности. Но он впервые не знает, что сказать. Очевидно, Лайт воспринимает инцидент как случайность, не требующую разъяснения, и, вероятнее всего, это действительно так. Нет смысла искать закономерность там, где ее нет. Детектив приваливается к двери снаружи и вслушивается в размеренный шум воды. Приторный запах клубники окутывает его даже здесь. Бессмыслица, — вновь проносится в голове, но ладонь тянется к отметке укуса на шее. L подтягивает к себе ноутбук, оставленный на полу. На экране уже открыта запись признания, и он смотрит на статичную картинку невидящим взглядом. Пакт о коллективном выживании… он будет таковым лишь до тех пор, пока Лайт остается Лайтом. L настроит отложенную отправку письма с признанием, но это даст лишь небольшой выигрыш по времени в случае рецидива памяти. Вероятность, что угроза исповеди остановит Киру навсегда, — 0,88%. Сможет ли он заставить себя действовать незамедлительно, если план потерпит неудачу? Допустим, завтра Лайт вспомнит все. Вернется к своей божественной ипостаси, начнет убивать снова. Моральная составляющая вопроса отпадает сама собой: Кира заслуживает наказания. Что тогда? Сможет он включить запись признания, глядя в глаза Лайта? Сможет ли он приказать арестовать Киру под мольбы Лайта? Сможет ли он спокойно продолжать завершение отчета со знанием, что где-то на анатомическом столе лежит тело Лайта с воронкой вместо сердца? Сердца, которое билось в такт его собственному. Он резко закрывает крышку ноутбука. Мозг, привыкший дробить реальность на алгоритмы, теперь предательски сливает все в одно — потребность. Ему нужен Лайт. Не как подозреваемый, не как противник, а как единственный, кто способен заполнить тишину по вечерам. Лайт нарушил его когнитивный иммунитет. Вторгся в сознание, как вирус, подменив собой клетки рациональности, и теперь защитные механизмы стали воспринимать угрозу как необходимый элемент функционирования. L поднимает глаза к потолку, словно пытаясь найти ответ в безупречной белизне штукатурки. Самая пугающая мысль приходит тихо: он не покажет признание. Даже если Лайт снова станет Кирой. Даже если тогда он умрет. Он будет цепляться за призрачный шанс повлиять на решение Лайта — так же, как он делал это час назад, сидя у этой же двери. Потому что этот шанс есть, а альтернатива — жить в мире, где их диалоги умрут, а вместе с ними и часть его самого. Та часть, что впервые за десятилетия почувствовала себя человеком, а не безликой литерой на белом фоне. Это уже не когнитивное искажение. Это капитуляция. — Идиот, — бормочет он себе под нос. Шум воды за дверью стихает.

***

Всю оставшуюся ночь они обсуждают план Киры, расположившись на кровати по разные стороны от ноутбука. L подозревал, что подросток пришел к тому же выводу, что и он сам: развязка замысла связана с арестом Киры из Йотсубы. Синий экран отбрасывает мертвенный свет на лицо Лайта, и L замечает, как его черты постепенно каменеют. — … поэтому нужно сначала определить, как убивает Кира. Так мы поймем, блокировать передачу силы. — Для этого сначала нужно вычислить, кто из них — третий Кира, — Лайт указывает пальцем на восемь фото, мерцающих на экране. — Полагаю, что так, — детектив вздыхает, облокачиваясь на спинку кровати. Он уже видит, как карие глаза превращаются в опасные щелки, наполненные праведным гневом. Таким же, как во время признания. — И мы просто будем наблюдать, как он убивает? Это твой план? L перебарывает желание закатить глаза. Из всех в команде Лайт был единственным в команде, кто мог понять необходимость таких мер. Но сейчас он видит в подростке не союзника, а живое напоминание о том, как шатко его текущее положение. — Мы не сможем гарантировать, что сила не перейдет к кому-то еще, если арестуем его раньше. Поэтому, если у тебя нет варианта получше… — Вообще-то, есть, — хмыкает подросток, складывая руки за головой, и в этом жесте столько надменности, что L чувствует, как ногти впиваются в ладонь. Словно Лайт уже осознал, что он — единственный, кто может манипулировать своим признанием. — Под «кем-то еще» мы же подразумеваем меня? — По-моему тот факт, что мы называем Киру из Йотсубы «третьим», вполне однозначно указывает на то, что ты не уникален во владении этой силы, — язвительно отвечает сыщик, вполне осознавая, что Лайт прав. — Так что «кто-то еще» — это кто-то еще. Если сила перейдет к тебе, это будет меньшая из наших проблем. У меня есть рычаги давления, как ты помнишь. — Ага, — Лайт невесело улыбается. — Надеюсь, Кира не додумается заставить тебя отменить отправку признания. Ну, или убить всех, кто находится в этом здании. — Очевидно, Кира уже додумался. Но я позабочусь о том, чтобы для отмены отправки требовалось несколько человек, а письмо получат люди за пределами нашей команды, — L ерзает на простынях. Давать Кире даже малейший намек о существовании наследников — не самый удачный ход, но, с другой стороны, при худшем раскладе его осторожность даст L немного времени. Вот только для чего? Чтобы переубедить Киру? Губы подростка поджимаются. Сыщик практически видит сквозь височные кости мыслительный процесс, с которым он выискивает бреши в плане, облегчая задачу Кире. — Ладно, — вздыхает он наконец. — А как насчет того, чтобы запретить СМИ предавать огласке настоящие имена преступников и установить наблюдение за каждым? Мы ведь знаем, из каких источников он получает информацию. Увидим на камерах ритуал казни… — Не сработает, — L перебивает жестче, чем планировал. — Это запрос правительственного уровня, а третий Кира уже угрожал правительству и полиции. Они не станут рисковать ради эксперимента. И к тому же, неизвестно, можно ли определить убийство визуально. Мы следили за тобой — помнишь? — Ну, конечно. Так и какой у нас план? Будем бездействовать? — Вообще-то, я думаю подключить к расследованию Мису. — Мису? — недоверчиво переспрашивает Лайт и тут же поднимается в сидячее положение. — Как это? — После вчерашней гибели ее менеджера Йотсуба уже о ней знает. Мы попросим Айбера сказать, что Аманэ была задержана по делу второго Киру, и они решат, что она может знать что-то об L. И тогда Кира… — Нет! — резко прерывает Лайт. — Если он поймет, что она не второй Кира, — убьет! Мы не можем так рисковать! Мы. L стискивает челюсти. Лайт говорит мы, но подразумевает только себя. Он готов защищать всех и каждого ради своего правильно — преступников, второго Киру, следователей. Но только не себя. И не L, шанс выживания которого колеблется у 27% даже с учетом его содействия. — Твое признание для нее опаснее, чем Кира, — бросает он, зная, что это полуправда. Как и все, что он говорит. Теперь из них двоих он стал главным лжецом. — Но об этом ты не подумал, не так ли? Лайт сминает пальцами простынь. В его глазах пляшут недобрые искры. — У тебя нет против нее доказательств. Мое признание может быть уликой только против меня. L задумчиво прикусывает палец. Лайт на самом деле обошел стороной все детали, касающиеся их взаимоотношений. Все, что сказал Лайт: «Про Аояму ты знаешь от Мисы». А L знает только то, что они оба были там 22 апреля. Как и оба Киры. Тем не менее, ему этого достаточно. — Против нее, в отличии от тебя, есть вещественные доказательства. Если Ягами Лайт — Кира, то Аманэ Миса — второй Кира. Эти факты взаимосвязаны. Своим признанием ты подписал смертный приговор обоим. Комната наполняется вязкой тишиной, в которой слышно лишь равномерное гудение ноутбука. Лайт бросает пустой взгляд на смятую простынь под пальцами. L не хотел прибегать к такому грубому шантажу, но это единственный мост между ними, который он еще может контролировать. — Либо я использую ее чувства, либо отправлю на казнь. Так? — голос Лайта звучит глухо, будто из-под земли. — Ты поставил меня перед таким же выбором. — Это не одно и то же! — он внезапно вскидывает голову, и L видит в его глазах отчаянье. — Миса верит мне. А я… — А ты — нет, — L завершает фразу, и холод под ребрами сжимается в ком. Лайт открывает рот, но в следующий миг отводит взгляд. — Если тебя это тревожит, тебе не придется ничего говорить, — L бросает взгляд на часы. До противного звона будильника осталось меньше часа. — Если не собираешься спать, я бы предпочел вернуться к работе. — Как скажешь, — бросает Лайт и поднимается с постели.

***

Предсказуемое желание команды немедленно арестовать всех семерых подозреваемых — восьмой пал очередной жертвой Киры, — удается усмирить элегантным решением заключить сделку с одним из них и отсрочить смерти невиновных на месяц. Решением Лайта, — с раздражением отмечает про себя сыщик. Не сказать, что L недоволен положением дел (в конце концов, именно выиграть время он и хотел), но тот факт, что лучшее решение вновь поступает не от него, а от Лайта, только подтверждает теорию: он теряет способность мыслить рационально. Он по уши увяз в этом болоте субъективности, и каждая мысль утяжеляется сомнениями. В то время как подросток абсолютно точно способен рассуждать трезво и продолжает следовать своему правильно. Вечером L дергает цепь, утягивая подростка на этаж Аманэ. — Насчет Мисы… — начинает Лайт, и от одних этих слов L чувствует едкое жжение у горла. — У нас есть месяц, чтобы остановить Киру. Мы можем придумать что-то другое. — Тебе внезапно стало плевать на смерти преступников? — L резко останавливается, оборачиваясь и насмешливо наклоняя голову. Ноздри подростка гневно раздуваются. — Это твое решение — не арестовывать этих семерых, — практически рычит он сквозь зубы. — Это необходимость. А привлечение Аманэ к расследованию поможет сократить время поиска, — детектив разворачивается, но подросток хватает его за запястье. — Мы не… Но его прерывает звонкий визг: — Ла-айт! — Миса врезается в Лайта, сминая идеально выглаженную рубашку в комок восторга, и тот неловко отшатывается, придерживая девчонку за плечи. Он с ненавистью смотрит на сыщика, но L без проблем выдерживает взгляд, вкладывая в ответ все свое раздражение. — Миса та-ак скучала! — Мы же только вчера виделись, — бормочет подросток, но пальцы непроизвольно сжимают ткань на ее спине. L отмечает этот жест краем сознания. — Мисе все равно мало! — капризный тон заставляет его стиснуть зубы. Сколько незрелого максимализма в этой девчонке. — Миса, мы пришли просить тебя об услуге, — вклинивается в разговор детектив. — Услуга? — ее недоверие растворяется при повороте головы к Лайту. — Лайту нужна моя помощь? Подросток кладет руку ей на плечо — жест защиты, от которого L передергивает. — Да. Но ты должна помнить, что ты не обязана… — Мы с Лайтом хотим поймать Киру, — L перехватывает инициативу, вновь чувствуя на себе презрительный взгляд. — Но я знаю, что ты без ума от них обоих. Так кого бы ты выбрала? — Лайта, конечно! — без колебаний звенит возмущенный ответ. — Миса всегда будет благодарна Кире, за то, что он покарал убийц ее родителей, но она любит только Лайта! — И если бы Лайт попросил помочь арестовать Киру? — он делает шаг вперед, заслоняя собой подростка. — Даже ценой твоей жизни? Он не знает, для чего говорит это. Если Аманэ будет следовать плану, никакой существенной угрозы для нее нет. Она появится на глазах у Киры, и только. Глаза Лайта сужаются — мускулы на скулах дрогнули, как струна перед разрывом. L ловит это движение и чувствует, как в груди закипает нездоровое желание похоронить это правильно, хотя бы в этот раз. — Миса все сделает для Лайта! Губы сами растягиваются в горькой усмешке. Глупая девчонка. Слепая жертвенность. Ногти впиваются в ладони, вдавливая признание: он ничем не лучше. Он подвержен той же иррациональной одержимости, что и Миса. Нет, он хуже. Им даже не нужно манипулировать, чтобы заставить прыгнуть в пропасть. — И ты сможешь притвориться вторым Кирой, чтобы помочь нам с Лайтом выжить? — Вторым Кирой? — озадаченно произносит она, переводя взгляд на Лайта, словно ожидая указаний. Тот сжимает ладонь на ее плече и с вызовом смотрит на L. — Ты не обязана делать этого, Миса. — Правда? — L вскидывает голову. — И ты готов поиграть в благородство, зная, какие будут последствия? Подросток вздрагивает, будто получил пощечину. Миса, не понимая напряжения, тянется погладить его руку, но L уже продолжает: — Или ты наконец признаешь, что твоя принципиальность — способ заглушить вину? — Хватит! — Лайт резко отстраняет Мису, и в его голосе звучит надлом. — Не перекладывай на нее свой выбор. Думаешь, я не понимаю, что ты делаешь? Тишина раскалывается гулким эхом. Рационально было бы арестовать Лайта вчера. Рационально — отдать под суд сейчас. Но вместо этого L торгуется с совестью, как мелкий воришка, упрашивая отступить упрямца от своего правильно хоть раз. — И что я такого делаю, Лайт? — L делает шаг вперед, практически сталкиваясь лбом с подростком, но тот не отступает. — Прекратите! Вы оба… — начинает Миса, вцепляясь в рукав Лайта. — Молчи, — рычит L, не отрываясь от Лайта. — Ты спрашивал, как искупить вину? Вот шанс: позволь ей рискнуть. Или ты можешь только играть в мученика? Лайт бледнеет. На мгновение L видит в его глазах ту же ярость, что вчера сожгла остатки его рациональности на ледяном кафеле — чистую, неконтролируемую. Вот он, настоящий. — Я согласна! — вскрикивает Миса, разрывая патовую тишину. — Буду вторым Кирой! Для Лайта… — Нет. Это неприемлемо, — голос подростка звучит металлически, и L узнает его: так его голос звучал до заключения. Это не забота о девчонке. Это непреклонная убежденность. — Мы не станем рисковать тобой. Есть другие способы. — Какие, например? — насмешливо протягивает L. — Предложи. Пауза затягивается. Лайт отводит взгляд, и L чувствует горькое удовлетворение: подросток понимает, что альтернатив нет. — Тогда я сам стану приманкой, — наконец произносит Лайт. — Айбер скажет, что я был подозреваемым. — Блестящий план, — саркастично отзывается L. — Позволить тебе вступить в прямой контакт с Кирой. Как я сам до этого не додумался? Миса хватает его за руку: — Нет! Лайт не должен… — Вот видишь? — L разводит руками, обращаясь к Лайту, но его взгляд прикован к дрожащим пальцам Мисы на рукаве подростка. — Даже Аманэ понимает, что это глупо. Твоя принципиальность похвальна, но бесполезна. Выбирай, Лайт: либо Миса, либо провал. — Тогда провал! — Лайт бьет кулаком по стене. — Я не позволю тебе превращать людей в расходный материал! L замирает. Лайт выбирает принципы. Взгляд скользит по Мисe, которая плачет, уткнувшись лицом в ладони, потом — по Лайту, чья грудь тяжело вздымается. — Решение принято, — говорит он, поворачиваясь к выходу. Цепь звенит в натяжении, но он упрямо идет вперед, дергая за собой подростка. — Готовься, Аманэ. Завтра начинаем. Лайт не говорит ни слова по дороге к номеру, но как только они переступают порог, он впечатывает сыщика в шершавую поверхность стены, упираясь в грудь предплечьем. — Тебе это доставляет удовольствие, да? — он наклоняется так близко, что L чувствует горячее дыхание на своих губах. Глаза подростка опасно сужаются, но L не обращает на это внимания: его вновь окутывает дурманящий запах клубники и тела. — Ты ведь даже не собираешься нас оправдывать. Мы для тебя — просто пешки. — Если бы ты не вел себя как ребенок, ты бы заметил, что все, что я делаю направлено на твое оправдание, — отвечает L. — Не лги, — выплевывает Лайт. — Ты не видишь во мне ничего, кроме Киры. Ты просто хочешь использовать меня, чтобы заставить Мису в этом участвовать. Хороший план — избавиться от нее без необходимости что-то доказывать, а затем покончить со мной, используя признание. L кривит губы в злой усмешке. Ему не нужно прибегать к таким ухищрениям, чтобы казнить этих двоих. Записи с камер ему достаточно, чтобы закрыть это дело на 66%, но единственное, что его останавливает — чертова ловушка чувств, которая обезоружила его до конца расследования. — Я не собираюсь тебя казнить, Лайт, — ледяным тоном произносит он. — Но ты ошибаешься, если думаешь, что я стану рисковать, чтобы потешить твое эго. — И поэтому Миса должна рисковать, чтобы потешить твое? — шипит подросток, вдавливая сыщика в бетон. — Почему тебя это так волнует? Вчера ты требовал наказания для себя за преступления Киры, — резко бросает детектив. — Разве эта логика не распространяется на всех Кир? Или твои принципы действуют избирательно? Взгляд карих глаз стекленеет, и L чувствует дрожь в его руке. — Принципы? — голос Лайта рассыпается на осколки. — Какие принципы? Скажи, L, чем сейчас я отличаюсь от Киры? Смотрю, как Йотсуба продолжает убивать преступников, потому что иначе могу превратиться в чудовище. Продолжаю играть с чувствами Мисы, потому что в противном случае казнь ждет нас обоих. В каком месте это искупление? Я ничего не могу исправить. L всматривается в подростка, и сердце пропускает удар. Под глазами залегли темные тени, и он вдруг вспоминает, что всю последнюю неделю Лайт спит не больше, чем он сам. А то и меньше. Прокручивает в голове одни и те же кошмары. Сыщик замечает, как выступили скулы на осунувшемся похудевшем лице. Осознание бьет током: Лайт боролся за остатки того, что считает правильным, точно так же как сыщик — за последние крохи рациональности. Он хотел понести наказание за свои преступления, но L лишил его этого. И теперь продолжает наступать его гордости на горло, втаптывая принципы в грязь. Но он не может винить подростка за свой выбор. L осторожно касается его запястья, чувствуя бешеный пульс. Страх. Вина. И ни капли холодной расчетливости. — Ты не Кира, — говорит он тише и зарывается пальцами в волосы. — Кира не сомневается. — Я не понимаю тебя, Рюдзаки, — надломлено шепчет Лайт, горько усмехаясь. L касается губами приподнявшийся уголок рта, ожидая, что его оттолкнут, но Лайт тянется вперед. Поцелуй начинается как примирение. Лайт вздрагивает, потом расслабляется, пальцы разжимают хватку на ткани джемпера. L отстраняется, проводя большим пальцем по челюсти подростка. — Миса не пострадает, — обещает он. — Мы минимизируем риски. Лайт с робкой надеждой смотрит на сыщика и кивает. — Ненавижу тебя, — бормочет он, прижимаясь лбом к его плечу. — Знаю, — L гладит его спину, рисуя круги между лопатками.