Игра в честность

Лайт вдруг забывает, как дышать. Всю неделю он прокручивал диалог в голове, но теперь, когда это обретает настолько реальную форму, в горле застревает ком. В черных глазах напротив отражается пропасть, куда ему предстоит шагнуть. Признание. Арест. Казнь. Последствия вспышкой проносятся перед глазами. Ему всего восемнадцать. Он не помнит ни одного совершенного убийства. Чем он думал, когда завел этот разговор? – Не желаешь присесть? – бледный палец указывает на край кровати. Лайт кивает и занимает свое привычное место. Сыщик приземляется горгульей на кресло, обхватив колени костлявыми руками. На мгновение кажется, будто ничего не изменилось: сейчас Рюдзаки прикусит палец, задаст каверзный вопрос, а он найдет остроумный ответ. Словно вся прошедшая неделя была лишь сном – кошмаром, исказившим рассудок. Но тяжесть в ладони возвращает в реальность – наручник L холодом впивается в кожу. Все правильно. Он сам решил разорвать цепь подозрений. Это не вынужденное признание, не обманный маневр, не попытка сбежать от реальности. Это его воля. Пальцы впиваются в сталь до побелевших костяшек. Голос проваливается в грудную клетку, как камень в болото, но он заставляет себя говорить: – Рей Пенбер показал мне удостоверение во время захвата автобуса. Первый виток в морском узле, первый шаг в бездну – обратного пути уже нет. Пауза, наполненная ледяной тишиной. Лайт ждет вопросов, но L молчит, и тогда он продолжает – быстрее, пока не передумал. Каждое слово затягивается новым шлагом на удавке, но он рассказывает все, о чем вспомнил: о судьбе захватчика; о встрече с Наоми Мисорой возле участка; как взламывал полицейскую систему в поисках информации. Он говорит даже о том, что делал на двери специальные ловушки, по которым мог обнаружить факт проникновения в комнату. Но умалчивает о самом страшном. О дыре в памяти, поглотившей разговор с невестой агента ФБР. О чувствах при взгляде на удостоверение Рея Пенбера, скрытых за помутневшим стеклом. О потерянных мотивах параноидальных поступков. Правда – здесь, в этих коротких провалах. В них скрыто черное, липкое как смоль ликование. Циничность, похожая на лезвие ножа. Ярость. Ненависть. Цель. Именно там прячется Кира. – Про Аояму ты знаешь от Мисы. Это все. Точка. Финальный аккорд игры в честность. Последние слова падают в беззвучную пустоту, как земля на деревянный ящик. Клад, погребенный под руинами самообмана, извлечен. Шея перетянута удавкой. Осталось немного: взмах руки, приговор и скрежет люка под ногами. Горло сжимает спазм в предчувствии грядущего, но Лайт отказывает себе в милости сглотнуть. L безмолвно изучает его глазами – тлеющими углями под слоем остывшей сажи. Время растягивается липкой жвачкой под похоронный марш часов на запястье. Последний отсчет до детонации, когда мир будет вывернут на изнанку. Ужас отца, недоверчивый возглас Мацуды, проступившие желваки на скулах Айдзавы. Звон кандалов. Отсыревший подвал для допросов. Тюремная роба из грубого хлопка. Казнь. Комната замирает в ожидании, и каждая секунда скребет новым страхом под ребрами. Адреналин пульсирует в висках, подавая сигнал к бегству, но Лайт не отводит взгляда от бледного лица. Он не хочет пропустить ни малейшей перемены на правосудной маске. L – единственная неизвестная в предрешенном сценарии. Лайт не знает, кто перед ним. Палач? Судья? Враг, или, может, приятель? Он желает найти ответ в торжествующей улыбке, подозрительном прищуре глаз, мелком кивке головы – в любой детали, которая может стать шифром к пониманию природы их отношений. Будет ли L сожалеть? Или испытает облегчение? Вопросы гудят в голове, но сыщик непроницаем, как мраморная статуя с выточенным в камне лицом. Палец обводит края стального обруча. Единственная реальная связь. И теперь порвана даже она. Холод пробирает до костей, и он внезапно обнаруживает, что его рубашка расстегнута. Вены, воспоминания, фрагменты расколовшейся души – все на виду. Все открыто для чужого аналитического взгляда. – Как ты оцениваешь степень своей вины? Лайт вздрагивает и невольно поднимает глаза к потолку в поисках зеркальных линз скрытых объективов. Роль понятна. Строгое следование шаблону «детектив-подозреваемый». Вопрос – лишь для протокола. Формальность, чтобы не возникло лишней возни с бумажками: вдруг Лайт не осознавал, что своими словами раскрыл карту преступлений, где каждая точка совпадает с догадками следствия. Но, может, так проще. Никаких сожалений. – Я понимаю, что предоставил косвенные доказательства своей вины по делу Киры, – произносит он, с вызовом поднимая подбородок. – Я знаю, что мои слова были записаны и не собираюсь отказываться от признания. – Знаю, – мрачно отзывается сыщик, сгорбившись еще сильнее. – Но ты не ответил на мой вопрос. Считаешь ли ты себя виновным? Лайт хмурится, переводя взгляд на сыщика. Считает ли он себя виновным? Разве исповедь – не показатель? Он с силой стискивает челюсти, перегрызая рвущийся наружу импульсивный ответ. – Что ты хочешь услышать? Что ты во всем был прав? – голос звучит резко, как удар хлыста. – Не пойми меня превратно, Лайт. Твои воспоминания действительно подтверждают некоторые из моих теорий. Однако, – детектив отводит взгляд, – твоя честность в корне противоречит моим представлениям о Кире. – Теперь ты заявляешь, что не считаешь меня Кирой? – Лайт недоуменно поднимает бровь. – Нет. Я по-прежнему считаю, что все преступления первого Киры были совершены твоими руками. В сущности, твое признание увеличило мои подозрения лишь на 0,08%. Лайт позволяет себе едкую усмешку, вспоминая, что раньше под его невиновность выделялся шанс в 0,1%. Но даже жалкие две сотых процента – слишком щедрая уступка. В них все еще остается пространство под надежду. – Но, что гораздо важнее, теперь становится очевидно, что между твоей личностью и Киры есть фундаментальные различия. Кира не усомнился бы в своем праве вершить правосудие. Часть Лайта, – та, что трусливо сжалась в желудке во время признания, – умоляет его согласиться с выводом Рюдзаки. Схватиться за этот спасительный круг, пока еще есть возможность, и выплыть из черной трясины обратно на твердь. Но он наступает желанию на горло: это ложная нить. Приманка, за которой скрыт капкан с проржавевшими зубьями. Он сам анализировал это всю неделю: действия каждого Киры, признаки безумия, мотивы. Все они действовали осознанно. Будь они марионетками «настоящего Киры», почерк убийств оставался бы неизменным. Если бы сила сводила с ума, цели не прослеживались бы так четко. Однажды Лайт сам выбрал путь палача. – Это неважно, – он пожимает плечами, делая вид, что не замечает дрожь в пальцах. – Мы оба прекрасно понимаем, что меня никто не контролировал. – Мы не знаем этого. Вопрос твоей вины лежит за пределами нашего понимания, и получить ответ мы сможем лишь установив способ убийства, – L наклоняется, и в его глазах мелькает что-то человеческое – усталость? Сожаление? – К чему это, L? – серьезно спрашивает Лайт. В этих рассуждениях нет смысла. Итог уже предрешен, но каждое слово обжигает изнутри точно спирт открытую рану. – Я уже признал свою вину и не стану оспаривать приговор. – Я не могу принимать решение, не рассматривая всех возможностей. Разница между судьей и убийцей – в сомнениях, – палец сыщика задумчиво скользит по тонким губам. Лайт фыркает. Сомнения – всего лишь блажь, которую они оба не могут себе позволить. – Нет никакой разницы, Рюдзаки. Ты можешь называть это справедливостью, жертвоприношением или убийством – на результат это не повлияет. Другого пути нет. – Выбор всегда есть, Лайт, – тень от ресниц падает на синяки под глазами. – Ты знаешь, о чем я, – губы кривятся в невеселой усмешке. – Казнить Киру раньше, чем к нему вернется сила – твоя лучшая возможность остановить его. – Если бы я так считал, то казнил бы тебя сразу же после ареста Аманэ. Но что тогда, что сейчас это не принесет никакой практической пользы. Так мы не остановим смерти и не сможем установить орудие убийства. Так в чем тогда смысл? – Смысл? – раздраженно переспрашивает Лайт, вскакивая с кровати. – Привлечь Киру к ответственности – уже недостаточно для тебя? А что насчет следователей, которые прямо сейчас работают в одной команде со мной?! Разве справедливо подвергать их жизнь опасности, пока ты ищешь ответы, которые и так знаешь?! – Я ценю, что ты так серьезно к этому относишься, – в спокойном голосе сквозит ответное раздражение. – Но в этот раз не тебе решать, кто заплатит жизнью за справедливость. Слова рассекают воздух как пощечина. Пальцы разжимаются, с грохотом треснувших иллюзий роняя сталь на пол. Внутри раскаленной спиралью закручивается ненависть. L видит в нем только монстра. Даже сейчас. – В этот раз, L? Ты никогда не сомневался в моей вине, – шепчет он, и в голосе впервые звучит надлом. – Так в чем дело? Тебя бесит, что это не твое решение? Сыщик замирает. Его палец, только что скользивший по губам, теперь прижат к ним, будто запирая невысказанное. – Я не хочу ошибиться, Лайт. Поэтому должен учитывать все варианты. Ложь. Вот что он получает после того, как вывернул всю душу наизнанку перед L. – Тогда дай знать, как решишь арестовать меня. Лайт резко разворачивается и размашистыми шагами направляется к ванной. Цепь, жалобно звякнув, застревает на пороге, и лишь с силой дернув дверь на себя, Лайт осознает, что рубашка все еще на нем. Высунуться обратно за наручником – все равно, что признаться в трусливом бегстве. Он с шумом втягивает воздух, подходит к раковине и включает воду. Взгляд упирается в пойманное в зеркальную темницу отражение. На что он рассчитывал? На прощальные почести? Для Киры-то? Лайт наполняет ладони холодной водой и зло втирает ее в лицо, стараясь устранить пожар, вспыхнувший в мыслях. Конечно, нет. L не даст ему уйти с достоинством – пусть этим достоинством и остается лишь принятие клейма убийцы. Теперь, когда Лайт добровольно набросил на свою шею удавку, сыщик может играть с ним сколько пожелает. Для него больше нет угрозы. Когда сочтет нужным – просто включит запись признания на главных мониторах штаба и позабавится над зрелищем, как следователи, словно коршуны, слетаются на добычу. Но Лайт все еще может вернуть себе хоть часть контроля. Он может признаться сам. Так или иначе полицейские все узнают. А так будет возможность уйти на своих условиях. Дверь угрожающе скрипит от навалившейся снаружи тяжести, и цепь лязгает в натяжении. Убежище вдруг становится клеткой – даже влажный воздух наливается свинцом. – Лайт, – тихий голос прокрадывается в сознание сквозь шум воды. – Я тут вообще-то занят, – огрызается Лайт, усиливая напор. – Собираешься принимать душ в рубашке? Пальцы впиваются в фарфоровые края раковины. Больше, чем насмешку в голосе, Лайт ненавидит только то, как тело предательски замирает, улавливая каждый звук за дверью. Дурная привычка, сохранившаяся со времен, когда этот голос был единственным, чем он жил – глотком кислорода во временной петле, свернувшейся в тюремной камере. – Я не думаю, что ты совершал убийства под чьим-то влиянием, – тень под дверью ерзает. – Но это не отменяет того факта, что без воспоминаний у тебя нет мотивации вершить правосудие… таким путем. Лайт стискивает челюсти. Будто бы он гонится за справедливостью каким-то другим способом. Он просто делает то, что должен сделать. – И что с того? – подросток резко поворачивает кран, прерывая журчание воды, и садится возле двери. Холод плитки обжигает кожу сквозь рубашку. – Какое это имеет значение? – Если нам удастся перехватить силу Киры раньше, чем она перейдет к тебе… – Если, – фыркает Лайт. – У тебя уже есть идеи, что она из себя представляет? Может, он взглядом убивает или силой мысли. – Поэтому мне нужна твоя помощь. – А мне не нужна твоя, – отрезает он, прерывая ропот противоречивых мыслей. – Думаешь, я стану цепляться за жизнь? После того, как узнал, что сделал? Я не стану бежать от ответственности, даже если… Лайт сглатывает окончание фразы. Даже если не помню — это предательское оправдание звучит в голове с тех пор, как он нашел зацепку по Йотсубе. Как будто амнезия могла стереть следы крови на руках. Словно провалы в памяти оправдывали то, что именно он смотрел на то, как гаснет последний проблеск света в глазах Наоми Мисоры. Но это только усугубляет его вину. Он сбежал – нырнул в пропасть беспамятства, трусливо сбросив тяжкий груз преступлений в кратер забвения. И разве сейчас он не повторяет тот же трюк? Прячется от своей сущности за возможностью легкой смерти. Будет ли казнь для него достаточным возмездием? Или лишь очищением? – Если тебе нужно ответить за свои грехи, есть другой способ, – тихо, словно подслушав мысли, произносит сыщик. – Твой гениальный ум придумал наказание получше виселицы? – Искупление. Спасай жизни вместо того, чтобы их отнимать. Хриплый смех разбивается о кафель. В голове мелькает короткий список: Куро Отохорадо, Линд. Л. Тейлор, Рей Пенбер, Наоми Мисора. Еще одиннадцать агентов ФБР. Четыре карточки с фотографиями преступников. Километровые таблицы в базе данных. Сколько еще имен кануло в беспамятстве? Как много ускользнуло от следствия? – Ты знаешь, сколько жертв на счету у Киры? Невозможно искупить тысячи смертей. – Ну, в роли преступника ты уже доказал, что способен на невозможное. Кто знает, может ты превзойдешь ожидания и в качестве детектива. Лайт горько усмехается и опускает глаза вниз, глядя на свое отражение, разбитое о стыки на отполированной плитке. Он – всего лишь фрагмент личности, вырезанный из контекста. Шестеренка в конструкции Киры. Что будет, если он вырвется из системы? От преступлений такого масштаба не убежать. Однажды трещина уже пробежала, и нет никаких гарантий, что он не сломается вновь. – И что ты намерен делать? Следить за мной всю жизнь? До старости будем ходить в оковах? – пальцы сжимают цепь. Он представляет, как звенья прорастают в кости, навсегда приковывая его к забытым грехам. Повисает тяжелая пауза. Слишком короткая, чтобы детектив нашел очевидный ответ на вопрос. И достаточно длинная, чтобы в голову закрались предательские образы прошлого: перекусы в кофейнях, окутанных ароматом корицы. Хруст осенних листьев под ногами. Семейный ужин с тарелкой жаренного риса. L, скрючившийся над ноутбуком, – тогда еще не враг, не судья, не проклятие. Жизнь, где Лайт еще был человеком. Сердце рвется из клетки раскаянья, жаждая еще один раз поверить в мираж. Лайт до боли сжимает наручник на запястье. Картинка тает, оставляя горький привкус пепла сгоревших мостов на языке. Не будет никакого будущего. Он отказался от этой жизни, обагрив себя справедливостью. – Тебе-то это зачем? – бросает он в щель. Тень под дверью шевелится, и вдруг Лайт яростно хочет, чтобы L вошел. Чтобы сорвал с петель эту преграду, вытащил наружу гнилую сердцевину сомнений. Засмеялся ему в лицо, протянул тяжелые кандалы, вздернул на стянувшей горло петле. Дверь открывается с предсмертным скрипом. L входит, осторожно переступая порог, словно под блеском белого мрамора спрятана растяжка от мины, и садится рядом на кафельный пол. – Люблю нетривиальные решения, – ладонь сыщика скользит по затылку, втирая в кожу сладкий яд надежды. Лайт ненавидит это прикосновение. Ненавидит, как жалкие две сотых процента, въевшиеся в подкорки сознания неугасаемой верой. Презирает себя за то, что тает от человеческого тепла, когда должен гореть в праведном огне. Но пальцы продолжают впиваться в корни волос, подпитывая разум новыми сомнениями. Может, это и есть казнь – пытка безумием? Может, в этом и состоит план L – заставить его дышать надеждой, пропитанной пропаном, чтобы потом сжечь ее в горниле реальности? Лайт поворачивает голову, заглядывая в бледное лицо в поисках ответа. Пальцы в волосах на секунду замирают, будто бы L просчитывает следующий шаг. Но подросток опережает его – пересекает последнюю черту, прижимаясь к губам своими. Мимолетное, сухое касание – не более, чем провокация, попытка выманить истину холостым выстрелом. Лайт отстраняется, изучая реакцию, и замечает всполох искры в черных глазах – краткое предательство зрачков, расширившихся против воли. Пустота под ребрами толкает на очередной бросок, и он тянется за новым поцелуем. Обхватывает ладонями острое лицо и с жадностью впивается в губы, словно пытаясь вдохнуть всю горечь своего отчаянья. L вздрагивает, но отвечает с обманчивой неспешностью. Тонкие пальцы медленно плетут паутину в русых прядях, ладонь прижимает затылок, углубляя поцелуй до удушья. На языке расцветает приторная сладость – лживая, как мед с цианидом. Во всем этом нет смысла, нет логики. L не может спасти его – Лайт не желает спасения. Он не сумеет выкупить жизнь Киры – ценой будет его собственная. Он ненавидит эту фальшь. Ненавидит себя за то, что тело предательски тянется к обманчивым прикосновениям. Внутри полыхает адское пламя. Он хочет сгореть, а не кутаться в пепел иллюзий. Лайт с силой кусает нижнюю губу, переписывая правила соленой ржавчиной. L будто ждал внезапной атаки - стремительно подается вперед, прижимая Лайта к стене. Плитка врезается в лопатки, оставляя ледяной ожог на раскаленной коже. Пальцы с нажимом скользят по ребрам, словно пересчитывая трещины в броне. – Можешь не стараться, – Лайт кривит губы в усмешке, глядя как в глазах загорается обсидиановый сплав – пламя войны. В этом взгляде больше правды, чем во всех словах детектива. – Я отклоняю твое щедрое предложение. – Это весьма эгоистично, – ладонь плавно ощупывает горло, пряча сталь в голосе. Большой палец очерчивает кадык, под которым бьется сердце – пойманная птица в тисках ребер. – Растрачивать такой интеллект из-за страха перед прошлым. В глазах темнеет от ярости, и подросток рывком толкает детектива на кафельный пол, придавливая сверху своим весом. Цепь ударяется о камень, и металлическое эхо заполняет мраморную клетку. Пальцы смыкаются на бледной шее, повторяя жест сыщика, а свободная рука прижимается к груди, считывая прерывистый пульс сквозь ткань джемпера. – А что насчет тебя, L? – рычит Лайт, презрительно сощурив глаза. – К чему это милосердие? Боишься стать таким же, как Кира? – Не вижу смысла становиться инструментом для его справедливости, – сыщик подставляет под подбородок Лайта плаху из ладони. Это определенно игра – новый уровень битвы за контроль. Лайт вспоминает все прошлые прикосновения, что не давали ему покоя. Так что это было? Желание сыщика? Или красная нить в лабиринте сомнений, ведущая прямиком в ловушку безумия? Но L ошибается, если думает, что подросток струсит. Ему больше нечего терять – он вырвет свою правду из глотки врага. Лайт дергает головой, снова припадает к губам сыщика, и тот возвращает укус, разбавляя поцелуй новой порцией крови. Боль обжигает как благодать. Железо во рту имеет вкус гильотины, и мысль об этом раздается ревом крови в висках. Разум тонет в плотном тумане – коктейле из мяты, ярости и жара, клубящегося внизу живота. Где-то на краю сознания слышится шорох ткани – последний доспех слетает с плеч, соскальзывая по цепи, как белый флаг на минном поле. Дыхание неумолимо заканчивается, но Лайт не намерен отступать первым. Под бедром ощущается чужое возбуждение, и он грубо двигает тазом, слизывая с губ трофейный стон. L запрокидывает голову, и Лайт тут же сжимает зубы на сонной артерии. Он отстраняется, чтобы стянуть с сыщика кофту, и тот пользуется мимолетным послаблением, отталкиваясь от пола. Лайт соскальзывает на колени L, и под ягодицами отчетливо ощущается твердая выпуклость. Секундной заминки хватает, чтобы сменить положение. L переворачивает их – потолок пляшет в глазах, когда спина ударяется о пол. Потяжелевшая цепь змеей бьется о кафель, колено упирается в пах, выжигая искры на сетчатке. В ловушке белых стен подросток вдруг чувствует себя распятым на анатомическом столе. Горячее дыхание – анестетик, заставляющий мышцы обмякнуть. Язык на шее с хирургической точностью вспарывает горло, извлекая судорожный выдох. Холодные пальцы-скальпели медленно препарируют тело, обнажая желания, скрытые под слоем плоти. Каждый мокрый след на коже – укол наркотика, истребляющий разум. Лайт цепляется за швы между плитками, пытаясь собрать воедино мозаику контроля. Но детектив и не собирается давать ему передышку – рука скользит под брюки, сжимая эрекцию сквозь ткань. – Прекрати... – шипит Лайт, но тело выгибается навстречу прикосновениям. На миг взгляд L темнеет, и он вгрызается зубами в открытое горло, оставляя клеймо собственности. В ответ подросток царапает бледную спину, вычерчивая символы возмездия. Ладонь сыщика проникает под резинку боксеров. Горячая дрожь электрическим разрядом пробегает от копчика до затылка, смешиваясь со стыдом. Костлявые пальцы медленно проходятся по члену, словно изучая экспериментальный образец. Щеки загораются огнем, и Лайт невольно толкается в руку, проклиная себя за мольбу, прозвучавшую в стоне. Узкие брюки – последний мост, удерживающий сознание от погружения в сладкое забвение, но и тот уже рушится под натиском пальцев, двигающихся с расчетливой неспешностью. Губы скользят по шее – неторопливо, пробуждая сплетения нервов под каждым сантиметром кожи. Ярость бессильно бьется в висках в такт пульсу, но тело предательски отзывается жаром. Он исступленно царапает все, до чего может дотянуться, скользит по холодному кафелю, вырываясь из хватки, но каждым движением лишь прижимается ближе. – Хватит, Лайт, – шепот на ухо раскаляет мысли новой порцией гнева. Лайт знает, что это – призыв к капитуляции. Сдаться, принять все, что предлагает L – наслаждение, ласку, спасение. И он благодарен за это отрезвляющее воздействие – сгибает ногу в колене, находит выпуклость на джинсах и трется о нее с вызовом. Из гортани L раздается низкое рычание, и он толкается в бедро в такт движениям своей руки. На мертвенно-бледном лице проступает румянец, словно кровь наконец взбунтовалась против ледяного контроля. Восковая кожа покрывается блестящей испариной. – И что ты… собираешься делать, – задыхаясь, спрашивает Лайт, хватаясь за черные волосы, как за последнюю нить, связывающую его с реальностью. – Когда Кира… вернется? Решил сдохнуть, чтобы доказать свою правоту? – Мне казалось, это твой план, – L отвечает ровно, но его глаза лихорадочно блестят. Лайт дергает мешковатые джинсы вниз. L на секунду замирает, словно предоставляя шанс отступить, но затем стягивает их до середины бедер, после чего повторяет движение на брюках подростка. Больше никакой брони – лишь кожа да ярость, статическим разрядом вспыхивающая во всех точках контакта. Ладонь сыщика обхватывает оба члена, и на секунду Лайту кажется, что он плавится на холодном полу от внутреннего жара – взрывоопасной смеси отчаянья и похоти. Он впивается ногтями в острые плечи, пытаясь удержать воздух в ставшей тесной груди, но пальцы L уже диктуют ритм. Вторая ладонь прижимает его голову к ключице. Запах L врывается в легкие – мятный яд, нейтрализующий волю. L двигает бедрами, синхронизируя удары с пульсом. Из глотки вырывается предательский стон, и Лайт кусает губу до крови, чтобы заглушить его. Тело, словно получив сигнал о полной потери контроля, податливо вздрагивает и выгибается от каждого толчка. Каждый нерв становится детонатором, взрывая мозг фейерверками эндорфинов. Лайт впивается зубами в ключицу. Мир рассыпается прахом, оставляя только соленый вкус кожи – море, в котором тонут все принципы. Ни раскаянья, ни Киры, ни справедливости – только запах L, его ладонь, сжимающая плоть, пальцы, удерживающие затылок, и прерывистое дыхание над ухом. Бедра двигаются навстречу, стирая остатки сознания. Движения руки сбиваются, и подросток чувствует, как напряжение в теле сгущается в животе как снаряд, готовый разорваться. Хватка L усиливается, сжимая плоть до боли, и в этом экстазе Лайт вдруг ясно видит, как завтра он проснется в камере. Завтра этот холодный пол станет эшафотом. Но сейчас – только пальцы, прижимающие его так крепко, словно пытаясь растворить в жерле наслаждения. Последний шанс забыть о грядущем. Перед глазами мелькает белая вспышка. Тела сводит судорогой, и стоны сливаются в один хриплый вопль, застывающий бесконечным эхом в ловушке тесных стен. По животу раскаленной лавой стекает перемешенное семя – липкое, как возвращающиеся мысли. Лайт лежит, ощущая, как яростный жар уступает место прошлой пустоте. Он заглядывает в черные глаза и видит в них то же опустошение – выжженный кратер после взрыва. Секунды молчания заполняются тяжелым дыханием. – Если я умру, – тихий голос детектива вспарывает образовавшийся вакуум, – Запись твоего признания будет отправлена всем, кто связан с расследованием. Влажные пальцы L очерчивают контуры его лица, втирая следы запретного наслаждения в кожу, словно подписывая незримый контракт. Сердце Лайта бьется чаще, растапливая лед под ребрами. Он хочет рассмеяться, но вместо этого выдыхает. – Договор о взаимном уничтожении? – усмешка выходит вымученной. – Думаешь, это остановит Киру? – Я бы назвал это пактом о коллективном выживании, – сыщик касается губами виска – мимолетно, как ветер раздувает угли, и на пепелище в груди вдруг разгорается знакомый огонек азарта. Перекроить скрещенные прямые их судеб в параллельные рельсы, стремящиеся к одному обрыву. Превратить оковы в обещание: либо выкарабкиваются вместе, либо вместе сгорают. Лайт прикрывает глаза и зарывается носом шею детектива, вдыхая запах призрачной надежды. Может, это игра. Но что, если нет? Что, если это выход – способ заточить чудовище внутри навсегда и попытаться заплатить за свои грехи? – Сначала поймаем третьего Киру, – бормочет он. – А затем решим, что делать дальше. L не отвечает. Его губы вновь касаются виска подростка, закрепляя немой обет.