Когда наступает зима

Соцветие декабря 

Красноречивость у Славы было не отнять! В каких же красках он описывал, что думал о судьбе и жизни, когда после его главной победы, Ваня снял у него с виска противный белый лепесток. Это была ромашка. Карелин, если честно, думал, что календулу, наоборот, заваривали в чай от простуды и больного горла, а он ей заболел.  Слава срывал с себя новые маленькие лепестки всю ночь, вертел их в руках как самую интересную находку, изучал под светом тусклой лампочки ночника и матерился, не затыкаясь. Стоило Мирону коснуться его на баттле, как по всему телу стали появляться эти несчастные лепестки. А может, это были совсем не ромашки? Может, это были маргаритки?  И Слава пытался склеить в баре какую-то Маргариту, пьяно шепча ей, что зацвел её именем. Она довольно смеялась, вскидывала руки, но обмануть её так и не вышло. Судьбу, кстати, он тоже совершенно не смог обмануть. С каждым днём он находил на себе всё больше ромашек — уже не лепестками, а бутонами. Соцветия путались в его волосах венком, но Карелин знал — это был его погребальный венчик: не зря же все попытки достучаться до Мирона венчались провалом. Хотя какое это поражение, если мессия русского рэпа даже не наградил его ответом? Это была дисквалификация еще до начала гонки.  — Этот самодовольный мудак сам ведь цветет! Он сам цветет! — в пустоту кричал Слава, обновляя директ. Он привычно откидывал от себя телефон, чтобы снова схватить его с надежной через время, и Замай вновь хлопал его по плечу, стараясь поддержать. «Просмотрено», — гласило системное уведомление. Больше ничего не было. — Да какая ж ты сука, Мирон Янович! Су-ка. Он проговаривал слова четко и громко. Легко и без лишних мыслей обжигал свое горло коньяком из горла, надеясь то ли сжечь свой пищевод, то ли выжечь это цветущее поле внутри себя. Но он подносил платок к носу и выпускал в него ошметки белых лепестков. — Пидор, — выругался Слава, а мысли сами заканчивали легендарную считалочку настолько противным голосом, что Карелину он даже казался красивым. Пусть и высокий. Но это ведь был не порок?  Порок — это влюбиться в Мирона. Нравственное, духовное падение до самого дна. Осознание приходило через скрежет зубов, что Эрнесто был прав, и он был просто героиней детского мультика. Влюблен в репоголового! Мирон бы назвал это: «football head», — как в оригинале мультфильма. Точно бы стал затирать про аналогию с мячом для американского футбола, как будто это не было очевидно всем.  Все знали, что голова Арнольда была похожа на этот мяч. А ещё все знали, что если соулмейты отрицали свою связь после личной встречи и первого прикосновения, то начинали цвести. Слава не знал, в какой лотерее он вытянул именно ромашки. А ещё Карелин не представлял, зачем Мирон его трогал, если теперь молчал. Сам ведь все испортил! Сам прикоснулся, а теперь морозился, словно школьница! Если бы Мирон был футбольным фанатом, то болел бы однозначно за «ДИНАМО». От цветения вполне можно было умереть, и это было не редкостью. Люди умирали постоянно из-за того, что цветы прорастали в желудке, рвали вены, разрывали сердце. Дольше года никто не выдерживал. У Славы оставалось девять месяцев. «Я скорее придумаю, как за это время выносить ребенка и получить премию Чарли Чаплина, чем он родит мне ответ», — недовольно шутил в компании Карелин, блокируя экран, день за днем не получая ответа на сообщение. Друзья поддерживали, но прекрасно понимали, что дело плохо пахло. Мирон продолжал молчать, его друзья не выходили на связь. Неужели никто из шапито Фёдорова не переживал, что их водитель машины прогресса разбился бы на шоссе, задохнувшись бутоном? «Только я дымлю на заднем, а ты тупишь за рулем», — прочитал Слава в микрофон, ярко представляя, как Фёдоров вез его куда-то подальше от всеобщей суеты. Но это всё было всего лишь алкотрипной сказкой. Со временем собственные строки становились пророческими. Карелин лежал на кровати, закинув под язык мдмашку, и чувствовал, как она превращалась в гроб. Он сам становился частью этого деревянного ящика, а не лежал в нем. Слава вплетался в него всеми своими клетками, растворяясь в пространстве простыней, одеяла и подушек. Он сбивал наволочки, задыхаясь от приступа кашля, а потом сплевывал на пол белые лепестки с бледно-алыми разводами. Неужели мальчик, рождённый в праздник победы, неминуемо проиграл бы смерти?  — Су-у-ка, — тянул Карелин и заваливался на кровать обратно, так и не найдя в себе сил прибрать.  «Привет», — гласило сообщение в директе от норимихо, вместо заученного «Прочитано в 21:47». Слава тупо разглядывал сообщение. Вроде бы проспался. А откуда галлюцинации? «Мне не понравилось «Солнце мертвых», — прилетело следом. «Но я послушал два раза весь альбом и даже купил».  «ЧЕРВЬ ПИДОР», — вырвалось у Карелина в ответ, и он не успел удалить сообщение до того, как оно оказалось прочитанным. «Депрессивно очень», — уперто писал Мирон. «Может, я смогу тебя развеселить? Встретимся?» — добавил он.  У Карелина от возмущения отвисла челюсть. Это было просто и буднично! Словно Слава не захлебывался по ночам ромашками. «Я заебался сплевывать твои цветы», — заметил он вместо ответа.  «Ты подсунул мне ирисы, на которые, как выяснилось, у меня аллергия. Кто кому ещё хуже сделал, а?» — с вызовом спросил Мирон, и Слава в красках представил, как у того вздернулась одна бровь от возмущения. Ромашки и ирисы. И как их так угораздило?  Карелин не знал, что ответить. Просить прощения он точно не стал бы! Это Мирон игнорировал его столько времени, а теперь объявился с простым и никому ненужным приветствием. Но Слава плохо врал самому себе — ему это было нужно до колик. Карелину даже казалось, что лепестки перестали щекотать горло от их пятнадцатиминутного общения. Но разве это было возможно?  «Ты хочешь встретиться?» — сам предложил Мирон. «Врачи мне сказали, что встречи делают легче. Да и… если уж мы предназначены друг другу вселенной, то, может быть, мы даже найдём о чем поговорить?» — добавил он. Слава тупо смотрел в экран мобильного телефона. Уязвленное эго твердило, что теперь была его полноправная очередь молчать. Но разве Оксимирон мог предложить подобное дважды?  «Только я не целуюсь на первом свидании, так и знай», — отозвался Карелин в ответ.  «Кто тебе вообще сказал, что это свидание?!» «За мармеладку, может быть, соглашусь!» Слава решил проигнорировать замечание, что это и не свидание вовсе. В его голове после того, как они зацвели вдвоем, встречи с Мироном могли рассматриваться исключительно как свидания. Возможно, не по их обоюдной воле, но если Фёдоров не хотел зацвести до состояния клумбы у могильного памятника, то ему пришлось бы смириться, что они предначертаны друг другу высшим порядком. И закупиться мармеладками!  Вместо ответа последовал скрин из электронного каталога магазина. Раздел со сладостями. На скрине исключительно мармелад. «И какие ты предпочитаешь?» Слава рассмеялся. Так, значит, Мирон тоже рассматривал их встречу как свидание, только не захотел в этом признаться! Даже собрался купить мармелад.  «А ты меня собрался сразу на первом свидании к себе позвать?» «Вообще на дачу, а не к себе. Я долго думал, что и как, но твое ебло рядом со мной уж точно чрезмерно много внимания привлечет. Так что дача знакомых, мы только вдвоем и никакой сенсации в новостях!» «Лишил журналистов хлеба, ну не стыдно ли?» «Ты им тоже пищи для размышлений не прибавляй! А то опять наболтаешь в треках лишнего» Слава улыбнулся: значит, Мирон послушал. Интересно, насколько сильно он сейчас смог погрузиться в его личность? Наверное, больше, чем перед баттлом. Карелин в красках представил, как удивлённо вытянулось лицо Фёдорова, когда Славин голос заорал в динамиках: «Хочу ретвит от Мирона». Интересно, он это понимал под «наболтать лишнего»? А может, Мирона Яновича смутили другие строчки? «Мой Окси знает всё, мама, мама», — тоже звучало довольно провокационно в их ситуации. «Знаешь, у меня закрадываются сомнения, что тебя взломали: встретиться предлагаешь на какой-то даче, за треки мои шаришь. Может, в скайпе мне наберешь?», — предложил Слава. Карелин, если честно, совершенно не думал про взлом: во-первых, Мирон знал, что они вдвоем зацвели после баттла, во-вторых, его природная (и обворожительная, как не было сложно это признать) духота так и тянулась невидимым шлейфом от сообщений.  «Кидай юзейрнейм», — легко согласился Окси.  Слава не ожидал, что будет так просто. Мирон совершенно не возражал! Он не нашел миллионы отговорок, не замолчал резко, а просто попросил отправить имя пользователя. Карелин так и поступил, параллельно открывая ноутбук, чтобы лучше видеть своего собеседника: вдруг его великолепный шнобель занял бы весь экран мобильного телефона?  — Ну вот, а то я уже переживал, что стану  невольным соучастником преступления, — со смешком проговорил Слава вместо приветствия, приняв видеозвонок.  Мирон сидел напротив окна — это было понятно по характерному шуму дороги и бегущим по лицу солнечным зайчикам. За это спиной виднелась небольшая комната с простеньким ремонтом, а сам Мирон, находясь в центре кадра, был каким-то чрезмерно бледным. Жизни ему добавлял лишь раскрасневшийся нос и веки. Легендарную татуировку на шее закрывал огромный шарф. — Какого преступления? — уточнил Мирон, разглядывая Славу в кадре.  — А вдруг это твой табор тебя связал, засунул на дачу и собрался меня туда пригнать, чтобы ты не помер. Я откуда знаю? Ты несколько месяцев молчал и морозился. Фёдоров сдержанно рассмеялся: это был смех для приличия, вряд ли он оценил шутку.  — В этом есть доля истины, — кивнул он. — Женя предлагала вытворить нечто подобное. При необходимости была готова и тебя связать и привести на место, чтобы я коньки не двинул от этих ирисов и аллергии на них. В подтверждении своих слов Мирон выразительно чихнул в свою ладонь, сверкнув перед камерой буквами на пальцах. — А в шарфе чего? Заболел? Знай, я даже за мармеладки не потерплю вторжение бацилл в свой рот!  Фёдоров закатил глаза. Вместо ответа от стянул с себя шарф, демонстрируя бутон ириса прямо из нуля на татуировке.  — С утра появился. Вырывать его стремно, шея же. Вдруг кровь брызнет, и я не доживу до нашей встречи, скоропостижно скончавшись от бутона ириса. Тупая же смерть, че скажешь? — Тупо было меня игнорировать, доведя себя до появления ирисов на коже. Я пока своими ромашками только сморкаюсь и кашляю. Иногда из волос вытаскиваю лепестки.  — Я сделал тебе вечный венок из ромашек? Миленько.  — Ты своими касаниями нам двоим столько проблем наделал, а не мне венок. Не зря же говорили, что нельзя трогать оппонента! Но нет, Оксимирона ничто не остановит!  — Да тебе самому нравилось, не пизди, — отмахнулся от него Мирон.  — Я этого и не отрицаю. Я говорю, что сначала надо было морально подготовиться мне ответить, а потом уже проверять судьбу! Я уже свои похороны распланировал, сечешь?  Фёдоров улыбнулся виновато. Слава не ждал от него оправданий или подробного рассказа, почему тот молчал, но собственное недовольство был обязан высказать.  — В качестве извинений я сходил за сырками в «Дикси», — произнёс Мирон. — Ты там читал… мол, веришь, что все еще можно пофиксить, и мне показалось, что сырки могут стать символом примирения. Только сырки и мармеладки я отдам исключительно лично! На даче.  — Да приеду я, куда денусь. Я, знаешь ли, сам не кайфую, что могу собрать из себя букет.  — Я пришлю тебе адрес тогда… когда ты сможешь? Я распланирую свои дни под тебя. — Хоть завтра, пока у тебя ирисы в треугольнике смерти не расцвели, — пожал плечами Слава. — Скидывай адрес, слепим снеговика. Мирон знал, почему он зацвел сильнее, чем Слава. Если Карелин написал ему сразу, как собрался с мыслями, то он всячески старался игнорировать лепестки. Фёдоров так активно старался сбежать от реальности, что даже запретил Ване упоминать имя Гнойного. Слава был настойчив: дописаться старался через всех знакомых. Да и его друзья активно писали всему табору, что они могли бы ради приличия хотя бы нахуй послать, а не играть в молчанку.  Фёдоров не верил, что его судьба не ошиблась. Наверное, он тронул в толпе кого-то другого, а все по ошибке думали на Славу. «Ты не антигерой, ты вообще не герой», — сказал он ему на баттле. А теперь был вынужден следить за развитием второстепенного персонажа в своей жизни так тщательно!  Мирон боялся, что Слава за это время кого-то нашел бы, чтобы умирать было не так одиноко и пресно. Ему хотелось, чтобы Карелин был прикован к нему и терпел, пока он не смирится со своей судьбой. Однако Слава появлялся в инфополе только с друзьями. Карелин записывал язвительные треки и надеялся на общение. Слава его ждал.  Мирон вслух отрицал их связь. Настолько упорно это делал, что ирис решил вылезти на шее, чтобы он точно его заметил. Ваня, закатывая глаза от чужого поведения, как-то предложил его вырубить и привезти к Славе, предварительно узнав у того адрес. Женя — предательница! — идею эту поддержала. По тону друзей Мирон совершенно не понимал, насколько они шутили, а насколько по-настоящему были готовы это сделать.  Когда его уговорили хотя бы пообщаться с врачом на эту тему, чтобы было проще бороться с цветами, он практически сбежал из клиники. В кабинете врача он уклончиво отвечал, что лишь предполагает, кто его судьба. Это нельзя было назвать ложью: Мирон знал даже не все псевдонимы Славы, что уж было говорить о личности, которая за ними скрывалась.  — А если мы совершенно друг другу не подходим? — нервно уточнил Фёдоров.  — Судьба не ошибается. В любом случае, у вас всего два варианта: либо вы даже не попробуете сойтись, и вы неминуемо умрете, либо вы попробуете пообщаться, найдёте подходящего вам человека, и это может спасти вам жизни.  — А просто вырезать эти цветы нельзя? Я готов хоть ежемесячно… — Мы не знаем природу появления их в теле. Современная медицина не даст ответ, почему у каждого свои цветы, почему у кого-то они прорастают в сердце, а у кого-то переполняют легкие. Тогда Мирон не мог уснуть всю ночь, ворочаясь на кровати. «Слава Карелин — моя родственная душа», — повторял он себе на протяжении всей ночи. Однако мысль все равно казалась совершенно нелепой. Что у них могло быть общего?  Ища ответ на этот вопрос, Мирон погрузился в чужую музыку. Он к баттлу так тщательно не готовился, как сейчас изучал своего соулмейта. Теперь Фёдоров знал о нем практически всё, что можно было вытащить из сети. Парень в зеленой шапочке — это Слава, родившийся девятого мая тысяча девятьсот девяностого года. Он был известен своим нигилизмом, своей сатирой и бесконечными провокациями.  Карелин был пропитан дешевой постиронией, и Мирону было неловко, что он до сих пор не понимал, с какой стороны этот кокон можно было расстегнуть. Кто на самом деле скрывался за тоннами сарказма и плохого юмора? Проснувшись с утра с бутоном на шее, Мирон сходил в магазин за сырками, которые Слава хвалил в одном из видео. Раз ему было обидно, что он плохо изучил его перед баттлом, то сейчас Фёдоров собирался исправиться. «Ты ведь Оксимирон, а не тряпка, соберись», — скомандовал он себе перед зеркалом, открывая директ и отвечая Карелину.  Фёдоров сдержался, чтобы не написать, что Слава вообще-то обещал за мармеладку отсосать на баттле с Рики, и спросить, почему условия для него изменились? «Это уже слишком!» — подумал он, стирая текст. Однако он легко набрал Славе в скайпе и рассматривал его затасканный до катышек худи, правильные и аккуратные черты лица и трехдневную щетину. Вместе это собиралось весьма в приятный образ. А ещё Фёдорову казалось, что пока они разговаривали, у него не чесались руки от пробивающихся бутонов.  Когда Слава положил трубку, Мирон стал собирать свои вещи за город. Ему не нужно было менять расписание: он отменил вообще все дела, объясняя это обострением БАР. Правду знали самые близкие, а остальным он не очень-то хотел объяснять, что так активно лапал Славу на баттле, что зацвел им ирисами. «Дурацкие ирисы!» — пробормотал он, чихая в очередной раз.  — Угораздило же, блять, вот угораздило, — нервно выдавил Мирон, пнув от бессилия спортивную сумку, в которую складывал вещи. Он был готов позвонить Карелину и немедленно отменить все договоренности, умереть тихо и в одиночестве на своей кровати.  Мирон не хотел себе родственную душу в лице Славы Карелина. Он не хотел думать о том, что по воле судьбы обречен терпеть общество человека с отвратительным чувством юмора, ядовитостью. Слава даже его творчество абсолютно не принимал! А что могло быть хуже для творческой личности?  Фёдоров схватил подушку с кровати и прижался к ней лицом, беспомощно простонав в ткань. «Вдруг Слава согласится видеться профилактически, чтобы было легче?» — с надеждой думал он, но перед его глазами появлялся врач, покачивающий головой. Чем дольше Мирон отрицал свою связь с родственной душой, тем сильнее расцветал.  С утра Мирон обнаружил на себе новые соцветия. Ирисы шли от татуировки вниз — к плечу. Рука так и тянулась их вырвать, но страх умереть был предательски сильнее. Ему нужно было просто доехать до дачи, дождаться там Славу и, быть может, они сами бы и отвалились. Фёдоров загружал в сумки продукты из холодильника: раз он приглашал, то и стол должен был быть с него. Вряд ли бы парень вроде Славы додумался об необходимости есть и купил бы хоть что-то съедобное. Он без ещё и абсолютно безответственный! И почему они — соулмейты? Неужели Вселенная решила, что их нужно просто дополнить друг другом?  Мирон ехал до дачи на такси, полный уверенности, что такие люди, как Слава, ещё и всегда опаздывают. Однако Карелин с рюкзаком на спине ждал его под высоким забором участка, а на снегу стояли пакеты из Ленты. Фёдоров выбрался из салона Убера и забрал свои вещи из багажника, непонимающе поглядывая на своего оппонента. — Ты чего не позвонил, что раньше будешь? — спросил он, ставя пакеты и сумку рядом с чужими. — Я бы набрал, чтоб шлагбаум открылся. Ты это пешком пёр?  — Я не хотел тебя отвлекать, у мессии явно много дел, — повел плечом Слава. — Выезжал с запасом, чтобы не опоздать, а в итоге доехали даже раньше, чем писали карты.  — А продукты зачем покупал? Если я приглашаю, то и стол с меня, это же этикет, — отозвался Мирон, окидывая взглядом количество пакетов с продуктами.  — Да я даже не знаю как-то. Неловко было с пустыми руками, а ты бы точно сказал, что ничего не нужно. Вот на свой вкус и набрал. Тут много уже готовой еды, чтобы сразу с дороги не готовить. Не знаю, как ты, а я уже ужасно хочу есть. Слава говорил сбивчиво и преимущественно тараторил. Мирон смотрел на него подозрительно, то и дело оборачиваясь, пока открывал ворота. Он пригласил Гнойного на дачу. Слава не опоздал на встречу и приехал раньше него! Фёдоров на все встречи всегда приезжал самым первым из-за дурацкой привычки быть на месте за пятнадцать минут. А сейчас! Да и… Слава купил готовой еды с расчетом на то, что сразу после такси готовить им было бы лень. Мирон до такого не додумался! «Прозорливый он, получается», — подметил Фёдоров, приглашая Славу в дом.  — Не раздевайся пока, — попросил Мирон. — Дому прогреться нужно, а ты и так на улице мёрз, пока меня ждал.  Фёдоров хозяйничал очень уверенно. Слава уже совершенно не верил в байку о том, что это дача принадлежала его другу. Во-первых, Мирон знал месторасположение всего необходимого. Во-вторых, он слишком уверенно включал электричество, точно делал это постоянно. В-третьих, он собирался звонить на шлагбаум, чтобы тот открылся, а друг явно внес его номер в договор. Однако Карелин решил про это не спрашивать. Мало ли Мирон боялся, что Слава слил бы адрес его дачи?  — Я не замерз, — соврал Карелин, снимая с себя плотную куртку и шапку. — У тебя руки красные, что пиздец, — поспорил Мирон. — Надень куртку обратно и не выебывайся, здесь лекарств кот наплакал, а до ближайшей аптеки полчаса на такси, если снегом сильнее не завалит.  Карелин закатил глаза, но натянул куртку обратно, а потом даже не возражал против предложенных шерстяных носков. — Вот это забота, — улыбнулся он. — С чего бы это?  — Я тоже не хочу стать невольным соучастником преступления, — отозвался Мирон, потерянно оглядываясь в гостиной, решая, чем стоило заняться в первую очередь. — Рэпер Гнойный скончался за городом от простуды, потому что Оксимирон не успел довезти ему жаропонижающее.  — А ты бы спешил его мне привезти?  — Да. Ответ прозвучал чем-то тяжелым и увесистым. Карелин даже застыл взглядом на чужом лице, пытаясь понять, чем конкретно вызван этот тон. Наверное, Мирон очень сильно переживал, что умрет сам, если бы Слава скончался.  — Надо быть последним уебком, чтобы не помочь болеющему человеку рядом с тобой, даже если вы не в самых близких отношениях, — отозвался Фёдоров. — А мы, между прочим, ещё и соулмейты. Какого-то хера. Мирон не ожидал, что конец фразы всё-таки прозвучал вслух. Он думал, что он так и остался бы в его мыслях, но мгновенно вытянувшаяся от напряжения фигура Карелина говорила об обратном. Слава это услышал.  — Ты просто отвратительно изучил меня. — Я посмотрел о тебе всё, что было в интернете, — буркнул в ответ Мирон. — Я даже знаю, что на баттле с Рики ты предлагал отсос за мармеладку, а мне пообещал лишь поцелуй!  — Невнимательно смотрел, — фыркнул Слава. — Это Мармеладова обещала, а не я. — Так вы один человек!  — Нет, не так, — буркнул Карелин. — Я — человек. А Мармеладова — образ. — Я до сих пор не понял, с какой стороны твой саркастичный образ развинчивать, — нервно произнёс Мирон, опираясь на стол за своей спиной ладонями. — Скажи мне, кто ты? Где ты? Я — реальный человек с реальными недостатками, а ты — кто?  — Вот поэтому и пять — ноль, — вздохнул тот в ответ, подходя ближе к Фёдорову. — Давай тогда сначала? Без википедии и обзорщиков. Я — Слава, и мне очень приятно с тобой познакомиться лично.  Голова Мирона взрывалась от окружающего сюра. Он прекрасно знал, как Карелина звали! Сейчас он даже мог перечислить все его псевдонимы и не сбиться. Только от этого разве становилось легче?  — Мирон, — произнёс он, пожимая протянутую руку. Всё ещё холодная. «Блять, лишь бы он тут реально не разболелся», — мысленно попросил Фёдоров. — И что тебе нравится вне музыки и книг, Мирон? — Слава приветливо улыбался, и Окси бесила эта простота. Неужели Карелина не раздражал факт их связи? Неужели его не мучило, что их общение — это необходимость, вызванная ромашками?  — Люблю хорошее кино, — уклончиво отозвался Фёдоров. — Нравятся выставки современных художников. Природу люблю. Зиму только не люблю. Вот осень — дело хорошее. А тебе? А тебе книги вообще нравятся? Или я просто так о них трындел?  Удивление в лице Мирона стоило того, чтобы написать его красками на холсте! Казалось, что эта простая мысль, что Карелин мог вообще не любить читать только посетила его голову!  — Люблю поэтов серебряного века, умеренно разбираюсь в истории, а из прозы предпочитаю Кинга, — перечислил Слава. — «Люблю поэтов серебряного века» звучит как «о себе» в профиле ВКонтакте. Можно подробнее? Для меня. Карелин подцепил ногой ножку стула и отодвинул его от стола, чтобы присесть. В доме постепенно становилось теплее.  — Король поэтов, например, — улыбнулся Слава. — Ну не смотри так, мне правда нравится Северянин!  — Типа… «Ананасы в шампанском! Ананасы в шампанском»? — Из Москвы — в Нагасаки! Из Нью-Йорка — на Марс, — весело закончил стихотворение Слава. — «Вы, те» мне больше нравится, конечно. Но «Увертюра» хорошая.  — Господи, я представляю, как ты декламировал это в старших классах на уроках литературы!  Мирон искренне рассмеялся. Он обладал живым воображением, поэтому сейчас перед его глазами не сидел взрослый Слава, а скакал у доски перед классом невнятный и нескладный подросток, рассказывая всем про ананасы в шампанском.  — Не, я перед классом ничего подобного не читал, — махнул лохматой головой Карелин. — На уроке литературы я выдавал Маяковского и Есенина. Чем бескультурнее, тем было лучше. А мама краснела у директора.  — Спасибо, что хоть розами меня не наградил, а то вышло бы совсем поэтично, — улыбнулся Мирон.  Ирисы продолжали выглядывать, демонстрируя свое присутствие на чужой шее. Славе очень хотелось сорвать их, чтобы они не причиняли дискомфорт. Фёдоров старался это никак не показывать, но время от времени болезненно морщился, когда капюшон толстовки задевал бутон. — Тебе больше подходят лилии, — выдал отстраненно Слава, а потом поспешно отвел взгляд от цветов на чужой шее. Было в этом что-то чрезмерно интимное: вряд ли Мирон позволял каждому разглядывать своё наказание в виде Карелина, прорастающего ирисами через его тонкую кожу.  — Да нет… ирисы мне тоже к лицу. Но на антигистаминные я уже отдал целое состояние!  Они проболтали до утра. Мирон, если честно, совершенно не ожидал, что сможет нарушить свой мучительно выстроенный режим из-за разговоров с Карелиным. Более того, Слава показался ему интересным собеседником! Совершенно не похожим на то, что он видел на интервью. Неужели Карелин так умело прикидывался дурачком перед камерами? Или он слишком умело играл в человека для Мирона? На этот вопрос Фёдоров ещё не знал ответа.  С дачи Мирон возвращался с чувством легкой тоски. Они провели там два дня и две ночи, и Фёдоров с удивлением для себя обнаружил, что со Славой темы для разговоров и дискуссий никогда не заканчивались. «Слава Карелин — моя родственная душа», — произнёс он перед зеркалом дома. Предложение впервые не показалось ему настолько неправильным. Оно даже не вызвало внутреннего протеста.  «Хочешь ещё раз съездить на дачу через пару дней? Мы так и не слепили снеговика, а ты хотел», — написал ему Фёдоров. Согласие не заставило себя ждать. А Мирон стал ловить себя на мысли, что без ответов Славы на сообщения он начинал по нему скучать. Даже сам обновлял диалог, боясь, что это просто зависла страница, вот ответа и не было.  Ваня беспокоился за него, но явно был доволен, что Мирон негласно снял запрет на упоминание Славы. Фёдоров сам трепался о нем! Охра считал, что это, как минимум, был хороший знак. Мирон даже спросил разрешения пригласить Славу на их совместное празднование Нового Года — это был прекрасный повод познакомить соулмейта с друзьями. Конечно, никто из компании не был против. Бутоны, торчащие из кожи, пугали всех. Благодаря Славе у Фёдорова хотя бы не появлялось новых.  «Если у тебя нет планов на Новый год, то я хочу пригласить тебя к нам на что-то вроде вечеринки», — написал Мирон, когда заручился согласием всех. Ваня не стал ему объяснять, что против Карелина и антихайпа активно высказывался исключительно он, пока остальным было всё равно на протяжении всей этой эпопеи.  «Приглашай!» — отозвался Слава через несколько минут.  «Ты пойдешь со мной на тусовку в честь Нового года, Слава?» — напечатал он. «Да! Только фотки со мной не выкладывайте, а то порушу всю репутацию антихайпа, мне Замай не простит», — написал он. Мирон довольно улыбнулся. О дозволительном уровне публичности отношений у них было примерно одинаковое мнение — и это радовало. Да и… согласие Славы его тоже радовало. Даже намного больше, чем схожее мнение в подобных вопросах.  — Что ж ты так лыбишься? — спросил Ваня. Впервые Мирон позволил себе не отрываться от экрана телефона, когда с ним говорил друг. Более того, Охра был уверен: Фёдоров не услышал ничего из сказанного.  — Слава согласился, — отозвался Мирон, а потом, опомнившись, он поспешно заблокировал экран телефона и убрал его в сторону. — Так о чем мы?  — Теперь мы о том, что тебе нравится Гнойный, — рассмеялся Ваня. — Всё-таки судьба — не дура? — Он — Слава, а не Гнойный, — поправил Мирон. — Гнойный меня баттлил, а Славе нравится со мной общаться. И мне с ним тоже.  Фёдоров так ждал новой встречи со Славой, что даже не заметил, как у него отвалились бутоны. Кажется, профилактическая фраза: «Слава Карелин — моя родственная душа», — которую Мирон повторял каждый день перед сном, приносила свои плоды. Фёдоров совершенно не собирался отрицать, что эта очаровательная в своей неуклюжести и нескладности беременная цапля — его соулмейт.  «Я заболел, — написал Карелин, — Тобой болеть, кстати, определенно приятнее. Кости так сильно не ломит!» «Тогда дача отменяется, мерзнуть тебе нельзя, — тут же напечатал в ответ Мирон. Слава уже привык, что великий и ужасный Оксимирон не игнорировал ни одно написанное им сообщение. — Давай свой адрес, приеду тебя лечить». Вместо ответа последовал видеозвонок. Мирон поднял трубку, улыбаясь в камеру. Слава выглядел, как минимум, серьезно простуженным.  — Я набрал, чтобы ты не решил, что я придуриваюсь, — проговорил тихо Слава посаженным голосом. — Я боюсь тебя заразить. Адрес-то скину, но вот приезжать… не уверен, что оно того стоит. Заразишься сам ещё.  — Глупости говоришь, — поспорил Мирон. — Ни один хороший человек не проигнорирует болезнь близкого. — Я живу на другом конце Питера! — Ты мне близкий по совершенно иным параметрам. Кидай адрес и не придумывай, я приеду с лекарствами. — И с сырками?  — И с ними. Дома Карелин ластился в объятиях не хуже кота. Мирон даже время от времени мурчал в ответ на Славины довольные реплики, передразнивая его. Тот в ответ закатывал глаза, но совершенно не возражал: кот так кот. Это вообще очаровательное животное!  Фёдоров понял наконец, с какой стороны раскручивался этот саркастичный образ. Слава Карелин был до одури ласковым и податливым, легко смущался и очень крепко привязывался. Его Слава не был ядовитым или язвительным. Он был добрым и трепетным, очаровательным в своей простоте и веселым. Его Слава был искренним. Последнего в нем было так много, что у Мирона дрожало сердце.  — Ты мне нравишься, — ласково произнёс Мирон, ловя Славу за пояс и притягивая к себе, когда он собрался погреть ему поесть. Не вовремя, конечно, Фёдоров признался, что так и не успел ничего перекусить дома.  Карелин упал на него и из рук не вырывался, а очень удачно разместил затылок на чужом плече.  — Ты мне тоже очень нравишься, — отозвался он. Ромашки его уже совершенно не мучили! Стоило Славе окончательно признаться себе, что Мирон был его судьбой, и он не хотел это менять, как лепестки перестали щекотать горло.  В ответ на признание Фёдоров достал из кармана толстовки упаковку мармеладных мишек, раскрывая её перед Славой и жестом предлагая взять.  — Мы про мармеладки сегодня ничего не обсуждали, — игриво запротестовал Слава.  — Ну как же это! Сам мне обещал, что разрешишь себя поцеловать за мармеладку, подобные договоренности нарушать нельзя, — Фёдоров строил серьезный тон, но сам был готов расхохотаться. Со Славой ему было так легко и так хорошо, что это чувство совершенно не хотело формироваться в слова.  — А простуда? А если ты заболеешь? — Карелин не спешил вытаскивать мармелад из приветливо протянутой пачки, переживая, что Мирон заразился бы после поцелуя. Но Фёдоров был непреклонен.  — Я с тобой теперь буду официальные контракты у нотариуса подписывать, что мне полагается за мармеладки, — буркнул он в ответ, носом уткнувшись в чужую шею, опаляя её своим дыханием, но не поцеловал. — Все микробы, которые хотели ко мне прилипнуть, уже это сделали.  — Единственный приставучий микроб, который может себе позволить прилипнуть к тебе — это я, — однозначно произнёс Слава, вытаскивая из упаковки мармеладку и отправляя её в рот. Мирон рассмеялся: больше у него не было сил держать серьезную мину и строго говорить с Карелиным. Он взял его за подбородок и ласково накрыл губы своими, не переставая довольно улыбаться. Он впервые почувствовал себя таким свободным и счастливым.  На вечеринке Слава легко нашел общий язык с его друзьями. Мирон совершенно искренне удивлялся, когда Ваня, закатив глаза, заявил, что однозначное «фэ» против антихайпа и его участников исходило исключительно от Фёдорова. Другим всегда было до фени.  После боя курантов все пошли на задний двор дачи, вытаскивая бенгальские огни, закуривая и болтая. Слава же, схватив Мирона за руку, потащил его к самому большому сугробу, чтобы всё-таки сделать этого несчастного снеговика. — Ты сам сейчас в снеговика превратишься, — рассмеялся Мирон, помогая Карелину выбраться из сугроба. У Славы две ноги левые, и на льду он за этот месяц падал чаще, чем Фёдоров за всю свою жизнь.  — Если ты сейчас поможешь мне слепить снеговика и не свалиться в сугроб еще раз, то мы за мармеладку дома не только поцелуемся, — уверенно прошептал тот ему на ухо. Мирону больше аргументов не требовалось. Он повернулся к друзьям, стоявшим вдали и громко произнёс: — Есть мармеладка у кого-нибудь?! Слава пихнул его в бок, но вырваться так и не смог. Фёдоров сам его выпустил, когда хорошенько расцеловал холодный нос и порозовевшие от мороза щеки. А потом всё-таки угодил в рабство по строительству снеговика. Карелин, правда, наказал неумелого и немного ленивого после выпитого работника не плетью, как в Древнем Египте, а последующей игрой в снежки, из которой Мирон вышел однозначным проигравшим. «Ну и пусть так, — думал Фёдоров. — Зато в выборе соулмейта я однозначно выиграл». Через несколько дней дома он рассматривал фотографии с того вечера. Самой любимой стала смазанная карточка, случайно сделанная Ваней: Мирон крепко обнимал Славу у пушистой елки, носом уткнувшись в его шею, а Карелин, шуточно вырываясь, смеялся. Блестящие огоньки на ёлке, сверкающие глаза Карелина и, самое главное, его горящее сердце.  Слава заворочался у него на груди, беспокойно двигая вздернутым аккуратным носом. Кажется, он был недоволен, что яркость экрана увеличилась. Мирон с улыбкой поцеловал его в макушку, продолжая листать кадры. Всё-таки судьба никогда не ошибалась.  Теперь у него по телу не вырастали бутоны сиреневых ирисов. Они все отцвели, стоило ему решить, что Слава — это его судьба, от которой он никогда не откажется. Сейчас Мирон чувствовал, что внутри у него цвела каждая клеточка. Но этого он не боялся. Всё его нутро расцветало счастьем. И это вполне неплохо.