Когда наступает зима

В Риме были платки цвета шафрана Слава понял, что они истинные, когда Фёдоров Мирон Янович впервые провел у них открытый урок истории перед завучем и сотрудниками администрации. Его тягучий запах шафрана на протяжении сорока пяти минут тренировал Карелина в выдержке. Для молодого организма альфы — это настоящий подвиг. Он терпел, поглядывая на новенькие наручные часы,  заранее подаренные отцом за успешное окончание года. Пока Мирон рассказывал о падении Западной Римской Империи, отдельно показывая путь каждого из варварских народов, синтезируя это в единое движение, Слава бесстыдно разбирал на детали его запах. Острый шафран, напоминающий йод, которым он ещё вчера обрабатывал разбитую на футболе коленку, постепенно превращался в пряное сочетание корицы и мускатного ореха. Карелин скрипел зубами, когда после урока к нему подошел завуч, комментируя занятие. Он чувствовал как шлейф запаха альфы тянулся через весь кабинет к нему, к его омеге. Слава точно наяву видел, как уродливые темные языки чужого смолистого запаха витали вокруг молодого учителя, стремясь за него зацепиться. Славе семнадцать, он учился в десятом классе. Мирон к ним пришел, ещё не закончив университет. Начиная вести урок и представившись, он заявил, что учится на четвертом курсе. Слава считал, и по его подсчетам, его омега родился раньше него всего на четыре года. Когда из класса вышли все одноклассники, спеша домой, друзьям Карелин махнул рукой, чтобы его не ждали. Слава не видел причин, почему ему сейчас стоило молча выйти из класса. Когда директор наконец вышел, и они остались вдвоем в пустом классе, Слава, все это время изображавший активное копошение в портфеле, наконец подошел к нему и встал напротив, тупо уставившись. — Всё в порядке? — спросил у него Мирон Янович, отвлекаясь от своих дел. — Слава, кажется, да? Что-то случилось?  — Случилось, — кивнул Слава. — Тут… тут так получается, что вы — мой. Но вы ведь… Вы ведь и сами это чувствуете, да?  Мирон ему в ответ улыбнулся. Он выпрямился, но старался выглядеть непринужденно, присаживаясь на край учительского стола.  — Запах? Чувствую, — кивнул Фёдоров. — Только вот, понимаешь, Слав, это будет неправильно. Я теперь твой учитель, меня приняли. А ты мой несовершеннолетний ученик. Давай… ты подрастешь, и мы это обсудим? А пока… иди, пожалуйста, домой. Слава каждое слово помнил. Каждое! В памяти они сами превращались в полноценные предложения, дополнялись подбадривающей улыбкой Фёдорова и собственным чувством несправедливости в груди.  Каждый день он ходил в школу и обязательно заглядывал в кабинет историка, здоровался с ним и пытался понять — не привязался ли к нему запах другого альфы? Не было ли на нем чужой метки? Но учитель истории точно ни с кем не общался вне школы. Слава не чувствовал от него даже намека на чужой аромат, не слышал враждебных ноток. Карелин был уверен, что Мирон Янович просто ценил их истинность и ждал его. Правда, Слава совершенно не чувствовал себя маленьким. Их разделяло всего четыре года! Поэтому летом Карелин заваливал ухаживаниями — неловкими, конечно, но как умел. Он и фрукты оставлял у двери, и шоколадки прятал в почтовом ящике, и книжки интересные ему таскал. Мирон на все его жесты молчал! Если во время учебного года Фёдоров общался с ним на переменах, здоровался в коридорах и улыбался, шутил даже иногда, то летом он стал молчать.  Слава в одиннадцатом классе. Он считал месяцы до своего выпуска, чтобы напомнить Мирону о данном обещании. От Фёдорова исходил исключительно его природный запах, который то слабел, то усиливался в зависимости от периода. Стоило запаху стать сильнее, и у Карелина сносило крышу. Он не срывался на других омег, храня верность найденному истинному, отчего друзья со смешком называли его «тибетским монахом». Напряжение копилось от месяца к месяцу. Слава довольствовался коротким общением, только Мирон время от времени стремился от него отдалиться: промолчать лишний раз, сбежать, если они оставались наедине.  Карелин бегал за ним послушной собачкой, помогая то тяжелые сумки с материалами к уроку донести, то стулья поднять. Он верил, что как только ему исполнилось восемнадцать лет, так Мирон бы растаял и перестал от него убегать.  Когда у Фёдорова был день рождения, Слава притащил ему подарок, который долго упаковывал накануне вечером. Он перепачкал все руки в клее, а теперь, дождавшись конца урока, Карелин дрожал от волнения, сунув в руки подарок. Они были в классе вдвоем, и Мирон медленно распаковал его. Слава купил в магазине большую и толстую книгу про приближенных Петра Великого, долго копив на нее с обедов. Но это был не главный подарок. Карелин постарался его нарисовать. Он впервые так долго сидел над рисунком, стараясь передать на бумагу каждую черту, которую видел в Мироне. А их было не мало! Тогда Фёдоров его впервые обнял. Крепко так, чувственно, искренне растрогавшись от такого знака внимания. Во-первых, Слава запомнил, что он хотел прочитать именно эту книгу, только не находил ее в электронном варианте, а физическая была дороговата. Во-вторых, его впервые нарисовали. Мирон обнимал неприлично долго, уткнувшись носом в плечо. Слава уже был выше и намного шире в плечах, отчего Фёдоров буквально пропал в этих объятиях. Мирон никогда это не отрицал: тогда он буквально растворился в сочетании собственных приятных чувств и чужого тепла и приятного запаха с зелеными нотами.  Мирон Янович только тогда почувствовал все оттенки чужого запаха — деликатные ноты инжира сменялись на розмарин и орегано. Следом аромат раскрывался свежим ландышем и душистой черникой, а в завершении — кедр. Мирон зарывался носом в чужой синий пиджак комплекта обязательной школьной формы и тяжело, глубоко дышал, не в силах оторваться от него. Слава ничего не мог с собой поделать. Стоило Фёдорову посмотреть в его глаза, он его немедленно поцеловал вместо миллиарда слов, застрявших комом в горле. Слава неловко скользнул по чужим губам, ударился о зубы, но в итоге  всё равно добрался до языка своим. Мирон его не отталкивал: он сдался в своих попытках сбежать от Карелина. Фёдоров медленно отвечал на поцелуй, разжигая в груди Славы и ревность, и собственничество. С кем его омега научился так целоваться? Мог ли он теперь целовать его каждый день?  Однако новый день принёс Карелину жгучую обиду. Мирон стал избегать его с новой силой, краснел и молчал, если они оставались наедине. «Ты не понимаешь, Слава, пока нельзя! Тебе нет восемнадцати, ты мой ученик… мне домашку твою надо проверить, а не целоваться с тобой», — шипел омега сквозь зубы, когда Карелин всё-таки смог его догнать и поговорить вне школы после уроков. Слава тоже шипел и просил просто дать ему шанс. Восемнадцать ему было бы уже в мае, школу он заканчивал в этом году. Неужели нельзя было хоть что-то придумать? «Я тебе не шанс дам, а всё своё сердце, только, пожалуйста, потерпи», — говорил Мирон. Слава тогда послушно терпел. Он не мог ослушаться своего омегу, когда тот так просил. Только напряжение предательски продолжало нарастать.   В то утро Слава почувствовал запах шафрана ещё на лестничном пролете. История была их последним уроком и заключительным из двух уроков Фёдорова. Альфа в кабинет влетел, глядя на Мирона абсолютно безумным взглядом. Держать себя в руках, когда приближался гон, Слава умел. Впервые почувствовав настоящий запах течки своего омеги, Карелин не знал, куда себя деть. Урок длился настолько медленно и мучительно, что Слава был готов самостоятельно выпроводить всех из класса. Мирон не показывал никаких изменений своего состояния, однако аромат, который слышал Карелин, говорил ему обо всём. Когда прозвенел звонок, и все ученики ушли домой, Слава сам закрыл дверь кабинета, провернув ключи. На охрану учитель их — очевидно — не сдал, а значит уборщица не потревожила бы их.  — Вы совсем сдурели, Мирон Янович? — спросил Слава, подходя к омеге вплотную. — Вы меня на стойкость проверить решили или всю школу?.. Фёдоров смотрел на него настолько удивлённо, что альфа осекся в своей нравоучительной лекции. Мирон не хотел никого проверять.  — Она только начинается, обычно… — Плевал я, как оно обычно, я думал, что всех отсюда выгоню до звонка, — продолжал закипать Слава. — От тебя… так сильно от тебя пахнет.  Карелин не хотел соблюдать никаких формальностей в такой момент. Нельзя было обращаться на вы к человеку, из-за которого стояк упирался в парту на протяжении сорока пяти минут.  Слава подошел ближе, осторожно взяв Мирона за подбородок, и поцеловал его, уложил руку омеги к себе на пах. Фёдоров нервно вздрогнул от этого действия, совершенно не ожидая от альфы подобного. — Вот так от тебя пахнет, — проговорил он, оторвавшись от чужих губ.  Запах омеги становился сильнее и ярче с каждой секундой. Карелин решил действовать, потому что держаться в стороне сейчас и ждать было невыносимо. Он притянул к себе трепещущего в его руках Мирона за талию, поцеловав его вновь. Настойчивее. Требовательнее. Фёдоров отозвался.  — Если мы вместе выйдем из школы и пойдём в одну сторону, то это будет странно, — пролепетал Мирон, оторвавшись от поцелуя.  — А если мы не пойдём в одну сторону, то я себе этого никогда не прощу, — отозвался Карелин в ответ. — Если бы только чувствовал, как от тебя сейчас пахнет…. И запах сильнее. — Потому что ты рядом, — сконфужено отозвался Фёдоров, заливаясь краской. — Истинность… — Я знаю про истинность! Но если с тобой что-то случится по пути до дома? В глазах Славы подростковая похоть легко сменилась на искреннее волнение. Карелин себе никогда бы не простил, если бы с Мироном что-то случилось, потому что он в такой момент не проводил его до дома из-за того, что это неправильно. Его безопасность — вот, что играло значение. Слава мог быть уверен в себе: против воли Мирона он бы никогда и ничего не сделал. Но остальные альфы? Разве он мог быть уверен в них? Карелин повторил излюбленную позу историка, присаживаясь на край стола. Как бы он не убеждал себя, что ему нужно просто проводить своего омегу до дома, тело требовало совершенно другого. Миллиарды разумных аргументов, пролетающих в его голове, разбивались о тягучий приятный запах, дурманящий сознания. Пока голос совести без устали твердил, что это срочно нужно было прекратить, тело отзывалось, что единственное требующее прекращения — это наличие расстояния между ними. Притянув его к себе за талию, альфа ласково пробежался пальцами по его позвоночнику, а носом уткнулся ближе к шее. Слава жадно дышал шафраном, раскрывающимся нотами корицы и мускатного ореха. Он чувствовал, как у него сводило челюсть от желания укусить Мирона за шею, оставить яркую метку, чтобы каждый знал, что он занят, что это его омега.  Чем ближе был к нему Фёдоров, чем сильнее Слава прижимал его к себе, тем более невообразимой и неправильной становилась изначально кажущаяся разумной мысль довести омегу до дома и оставить в одиночестве.  — Слава, — почти жалобно, нараспев протянул Мирон, когда пальцы альфы рефлекторно спустились к поясу, а после ладони скользнули ещё ниже — по бедрам. Карелин чувствовал пальцами чужую легкую дрожь, которая нарастала слишком быстро. Слава не имел в себе ни сил, ни воли, чтобы от него оторваться, поэтому продолжал глубоко дышать, стараясь запомнить каждую деталь аромата, принадлежащего омеге. Каждую деталь этого момента. Ресницы подрагивающие от его, Славиных, касаний, сбивчивое дыхание омеги, его податливость и нежность. Время, тянувшееся кленовым сиропом сквозь пальцы. Слава будет чувствовать этот момент на своих руках ещё долго.  — Ты мне разрешишь остаться? — тихо спросил Карелин, носом блуждая по шее, собирая даже самые маленькие частицы аромата. — Это ведь неправильно, — протянул Мирон, сильнее сжимая плечи альфы. — Никаких меток, — протянул Карелин. — Совсем никто не узнает. Я даже друзьям трепать не стану, просто ты… Стоило альфе увлечься и опустить широкую ладонь на член Фёдорова, как тот глухо застонал ему на ухо, забывая про все аргументы «против».  Карелин прекрасно отдавал себе отчет, что больше в этом кабинете не сможет сидеть спокойно. В памяти всплывали бы некультурные картинки этого диалога и, скорее всего, сожаление, что не настоял на большем. Пальцы, не слушаясь голоса разума, скользнули к ширинке, расстегнув брюки и легко спуская боксеры по бедрам ниже. Альфа соскользнул вниз, на свои колени. — Слава… Стоило члену оказаться у Карелина во рту, как руки крепче сжали его волосы, властно оттягивая. Славе хотелось поерничать, отметить, как легко Мирон Янович от мыслей о правильном и неправильном перешел к глухим стонам, тихим повторениям его имени и поглаживаниям по голове. Но больше всего на свете альфе хотелось услышать: «Пожалуйста, останься сегодня со мной».  Тонкие пальцы омеги рвано двигались по волосам, застывали на шее и перед самыми долгими выдохами сильно сжимали плечи. Мирон соскользнул аккуратными ладонями к ребрам, заставляя Карелина в ответ подавиться воздухом.  Слава проглотил. Он провел языком по головке, собирая оставшиеся горьковатые вязкие капли. Мирон пустым взглядом смотрел на пошло раскрасневшиеся губы альфы. Немного собравшись, Фёдоров сам застегнул брюки, неаккуратно заправил рубашку. Он опустился на колени к Славе, поймав его за подбородок и горячо поцеловав в алеющие губы. Карелину хотелось спрятать за собой Мирона от всего мира, не дать никому почувствовать этот требовательный густой смолистый запах.  — Забудь про всё-всё, — тихо попросил Слава. — Пожалуйста. Я просто хочу быть с тобой.  — Это всё течка, — уклончиво проговорил Мирон. — Ты чувствуешь запах, и ты сам уже не знаешь, чего хочешь.  — Бред, — покачал головой Карелин. — Я за тобой с прошлого мая бегаю без всяких течек, — вздохнул он. — Ты ведь мой истинный. Сам же чувствуешь. Чувствуешь же? Ты обещал мне, что после выпуска мы обсудим это по-человечески.  — Опять ты мне «тыкаешь», — тяжело вздохнул Фёдоров. — Я тебе только что минет сделал! Мне после этого к тебе всё равно по имени и отчеству? — возмутился Слава, прижимая к себе омегу. Карелин был уверен, что сейчас из его рук никто бы не смог его вызволить. Он сжимал Мирона в своих объятиях, точно ребёнок, не желающий расставаться с любимой плюшевой игрушкой.  Мирон глухо рассмеялся ему в плечо, но веселым он совершенно не выглядел. «Что же сейчас творится в твоей голове?», — прокручивал в мыслях Карелин, стараясь найти разгадку.  — Меня бы уволить за это, — отозвался омега. — Мы истинные! Мне вот-вот восемнадцать, — возмущенно продолжил Слава. — Нас разделяет всего четыре года. Кто виноват, что я встретил тебя не на улице? Не у твоего университета?  — Никто не виноват, Слава, — протянул Фёдоров. — Совсем никто не виноват.  — Ну и о чем речь тогда?  — О том, что ты проводишь меня до дома, раз тебе так будет спокойнее, а потом поедешь на автобусе к себе. Вот и всё. Слава долго крутил этот диалог в своей голове. Настоять он не мог, да и не хотел. Неправильно это было: решать за омегу, что ему на самом деле хотелось, а что было навязанным «неправильно» и «нехорошо». Однако с Мироном Яновичем он постарался больше не сталкиваться в коридорах, а с уроков уноситься в числе первых. Стоило Фёдорову появиться перед его глазами, как в памяти Славы вспыхивал его сильный манящий запах, а кожа покрывалась мурашками от фантомных касаний и переплетенных в автобусе по пути домой пальцев рук. Карелин на уроках до крови искусывал губы и до мяса сгрызал ногти, панически стараясь отвлечь себя от мыслей. Ему нельзя было оставаться наедине с историком до своего выпуска, иначе он бы не смог сдержаться.  Славе в красках снилось, как он расцеловывал чужие руки, снова прижимал к себе Мирона и касался сухими губами его трепещущих от нежности ресниц. Ему чудилось прерывистое дыхание, глухие выдохи в шею, влажные поцелуи и тонкие пальцы, сжимающие плечи. Он фантазировал себе несусветные глупости, как встречал бы Мирона после его пар в университете, доставал бы ему с верхних полок посуду и специи и точно подарил бы ему теплую шапку. Фёдоров, как выяснилось, предпочитал прятать уши от зимнего холода под капюшоном, а они все равно краснели. Слава бы грел его руки дыханием и отдал бы совершенно все свои толстовки хоть в вечное пользование, потому что Мирону шла мешковатая одежда. Мирону Яновичу точно бы подошел его запах. Как бы красиво они сочетались — насыщенный, пряный шафран и еле уловимые свежие ноты инжира. Друзья к Карелину не лезли: он не хотел никому рассказывать про свою маленькую драму с истинным. Верно же было сказано: «Никто не виноват». Они продолжали ходить рядом друг с другом, но героически изображали, что были друг другу никем. Запах Мирона оставался без единой новой ноты — шафран. Слава искал ароматические саше с похожими нотами, чтобы хоть как-то унять свой голод, но не находил ничего похожего. «Сочетание каждого запаха уникально, восприятие варьируется в зависимости от отношений», — гласил учебник по биологии за старшие классы.  Карелин знал, что стоило ему оставить метку на истинном, как их запахи бы немедленно смешались. Частичка шафрана была бы всегда рядом с ним, а Мирон заполучил бы себе его зеленые ноты. — В Древнем Риме невесте во время помолвки укрывали голову красным платком, — рассказывал Мирон на уроке, отвечая на вопрос кого-то из одноклассников Славы. — Шафран, — невольно поправил Карелин.  — Что, прости?  — Мирон Янович, это был шафран. Цвет платка к свадьбе. В Риме были платки цвета шафрана. — Шафран, говоришь? — Ага… именно он.  Чем ближе Мирон к нему, тем его запах насыщеннее. Слава знал, что и его собственные ноты били Фёдорову в нос, не давая спокойно дышать. Карелин узнал это чисто случайно, роясь в интернете в поисках парфюма, который смог бы пародировать запах омеги.  Слава обычно старался молчать на уроках истории, чтобы свести к минимуму взаимодействие с Мироном Яновичем при посторонних. Фёдоров так боялся, что об их истинности узнают, что Слава старался сделать всё возможное со своей стороны, чтобы никто не мог даже подумать об этом. Но сейчас он не мог не сказать про шафран, особенно, когда его аромат так отчетливо витал в воздухе.  В Риме были платки цвета шафрана, у Славы с ним была повязана вся его небольшая жизнь. Он просыпался с воспоминаниями о нем, целый день искал его отголоски везде и засыпал, лелея надежду однажды проснуться от пряных до боли знакомых нот.  Дни до выпуска тянулись чередой смазанных кадров выцветшей пленки, размазанной акварелью по бумаге и пальцам. На полях в тетради по истории Слава карандашом написал: «Я хочу отметить свой выпускной с тобой, Мирон Янович». Карелин оставил адрес, где будет его ждать вечером в определенный день. Слава так долго ждал официального выпуска ради диалога с Фёдоровым, что не мог представить для себя лучшего окончания школы. Однако тетрадь вернулась без ответа — Мирон просто стер ластиком его приглашение. Карелин все равно собрался. Он ждал его в назначенное время в живописном парке на окраине города, где всегда было довольно безлюдно.  Альфа нервно теребил рукава рубашки, мял пальцами манжеты. Он стянул с себя синий пиджак, чувствуя, что его волнение не охлаждалось даже порывами прохладного ветра. Слава мечтал о морозном утре, когда в покрасневших щеках можно было обвинить холод. Если Мирон и решил прийти, то он опаздывал. Каждая новая секунда колола Карелина под ребрами, как песчинка в часах билась об стекло. С чего он взял, что Мирон придет? Но он обещался же обсудить! Фёдоров говорил, что отдаст ему его сердце, как только формальности в их отношениях испарятся. Слава больше не ученик этой школы. Карелину ещё в мае исполнилось восемнадцать!  — В следующий раз, пожалуйста, указывай ещё форму одежды, — заявил появившийся перед ним Фёдоров. Он был в абсолютно легкой футболке, завязав рукава взятой с собой на случай холода толстовки на плечах. Слава рассмеялся в свои широкие ладони. Теперь была его очередь выглядеть официально и строго. — В следующий раз? — тут же переспросил он, цепляясь за самую важную часть фразы.  — Ну, истинные ходят же на свидания, правильно? К тому же, я очень хочу послушать о шафране, а это явно не один разговор. Вместо ответа Слава налетел на омегу с объятиями, прижимая его к себе так сильно, словно надеялся заполучить кусочек пряного запаха через объятия.  Шафран пронизывал жизнь Карелина красной нитью. Он чувствовал его, сжимая Мирона в объятиях на вручении диплома. Слава со всех ног бежал домой с работы, чтобы расплыться в улыбке от аромата пряностей, пропитавших квартиру. Альфа зарывался носом в оставленную метку, млея, что смог заполучить себе кусочек этого запаха и оттенить чужой своими зелеными нотами.  — Ты ле-дя-ной, — по слогам возмущался Мирон, но даже не думал вырываться из чужих рук.  — Прости, — протянул Слава, наконец отрываясь от своего омеги, — я просто соскучился. — Только с утра же виделись!  — Прошло почти девять часов, — поспорил Карелин. — Я ждал тебя почти полтора года! Я теперь совершенно не собираюсь сдерживаться.  Мирон в домашней растянутой — когда-то Славиной, между прочим! — футболке прислонился к стене, пряча ладони в спортивные штаны. — Могу предложить совместный досуг в виде нарезки оливье, — протянул он, а следом и сам стал потягиваться по-кошачьи. — Я совершенно ничего не успею, но новогодний стол только с запеченной курицей — это, конечно, позор. — С твоей запеченной курицей — это совершенно не позор! Сейчас только руки помою, и пойдём его резать.  — Только не съешь все ингредиенты до их попадания в салатницу!  Рядом с Мироном Славе всегда хотелось беззаботно смеяться. Это был их пятый совместный Новый год — вместе они стали жить после окончания Карелиным его второго курса, — но первый, когда Мирон отказался звать друзей или родственников. Он хотел, чтобы они были только вдвоем.  — А крабовый делать будем? — спросил Слава, разглядывая содержимое холодильника.  — А мы съедим?  Стоило Мирону появиться на кухне, как Карелин тут же захлопнул холодильник.  — Если я сейчас не поем, то к полуночи буду готов съесть даже тебя, — отозвался Карелин, поймав омегу в свои объятия.  — А меня-то за что? Я не вкусный! Возможно, даже чудовищно ядовитый. — Враньё, — отозвался Слава, покусывая чужую шею и надплечье для того, чтобы показать всю серьезность своих намерений. — А кто тебя будет встречать после работы, если ты меня съешь?  — Вот об этом я не подумал! Быть может, просто съесть тебя не полностью?  Мирон рассмеялся, выскальзывая из чужих рук. Фёдоров упорно взялся за приготовление оливье к приближающейся новогодней ночи, а Слава вовремя выхватывал из-под ножа мелко нарезанные ингредиенты.  — Мы так салат никогда не сделаем!  — Либо так, либо съем тебя.  — А ложкой по лбу?  — А это — домашнее насилие. — То есть ты можешь меня съесть, а я не могу обороняться ложкой?  — Это не оборона, а нападение на своего любящего альфу. С этими словами Слава забрал с доски недорезанный огурец, откусывая кусочек побольше.  — Я тебя сейчас!  Мирон потянулся отнять огурец обратно, но вместо этого лишь оказался в крепких объятиях Славы. Карелин многозначительно откусил огурец прямо перед его носом, довольно сверкая светло-серыми глазами. — И почему я тебя терплю? — наигранно страдальчески протянул Мирон. — Потому что ты меня любишь, конечно же, — отозвался он в ответ. — Ну кто ещё будет твоим домашним прожорливым клоуном? Такая миссия под силу только мне.  — А оливье у нас всё-таки не будет, — вздохнул Мирон. — Я только сейчас понял, что забыл попросить тебя купить яйца. Карелин тепло рассмеялся. Во-первых, это значило, что все ингредиенты для салата можно было спокойно уплетать за обе щеки. Во-вторых, рецептов оливье было уже столько, что точно бы нашелся хотя бы один без добавления яиц. А в-третьих, какая разница, какой на столе оливье, если под бой курантов он вдыхал запах шафрана? Ведь вся прелесть Нового года была совершенно не в оливье, а в тех, с кем его встречали.