Когда наступает зима

«Щелкунчик» 1973 года

Славе нравился мультфильм «Щелкунчик» 1973 года. Он смотрел его в детстве перед Новым годом и пересматривал в юношестве. Тогда он думал, что позже обязательно покажет этот мультфильм своим детям, пока в его жизни не появился Мирон. Стоило Фёдорову ворваться в его будни, и Слава решил, что дети — это далеко не самое главное для него. Теперь Карелин хотел пересматривать любимый мультфильм детства исключительно с ним. Мирон был художником. Он, правда, никогда с этим не соглашался. Только закатывал глаза и уверенно повторял: «Я — архитектор». Слава, видевший его съемную студию миллионы раз, упрямо делал то же в ответ. Разве у просто архитектора всё было испачкано в масле и в акварели? Мирон проектировал здания лишь для своих бесконечных рабочих проектов, а в свободное время за мольбертом он совершенно не воспевал городские постройки. Карелин редко видел чужие пальцы, испачканные в карандаше или покрасневшие от часов за мониторов глаза. Но в доме абсолютно каждая частичка была испачкана в краске, угле или пастели. Фёдоров писал пастораль, играясь желтыми пятнами солнца по зеленой траве или по гриве лошади, а после — по Славиной коже. Когда Карелин лежал на его коленях, сидящему Мирону нравилось кончиками пальцев вести по чертам его лица, стараясь их запомнить. Он тихо проговаривал: «Я рисую твое лицо», — а затем наклонялся, оставляя невесомый поцелуй на губах.  Возвращаясь домой к Фёдорову, Слава обнаруживал на картинах, написанных по памяти, оттенок своих глаз в разливающейся реке у деревенского дома, пряди его волос точно терялись в тугих связках хвороста у камина. Карелин никогда не видел своих портретов, но знал, что он был в его каждой картине.  Вечно испачканные в краске ладони и вещи, удушающий запах лака и масла, кисти, зачастую промытые в утреннем чае с лимоном. За эти мгновения Слава был готов променять свою жизнь. Виноватый взгляд Мирона за вновь испорченный чай, за заляпанные светлые вещи, легкие поцелуи при встрече и при прощании были большим, чем неясными деталями дня. Это всё было смыслом, создающим его жизнь. Смущенная улыбка в ответ на комплименты работам, опущенный взгляд и еле различимый румянец цвета тонкой полоски рассвета на одной из последних картин, отданных на выставку. Мирон жил искусством и в него же пытался обратить всё, к чему прикасался. А вот Слава, к сожалению, им никогда не был. Карелин оставался живым человеком, а не точным мазком краски по шершавому холсту. Его кожа была нежнее, чем дерево мольберта, а касания были весомее, чем движение кисточки.  Однако путаясь в постельном белье, пальцами пробираясь по ребрам к сердцу, Мирон совершенно не был расстроен, что Слава — настоящий. Он скользил губами по его шее, засыпал на плече и не выпускал из объятий. Карелин ластился к нему по-кошачьи, а Мирон обожал котов. Слава жался к нему сильнее, пальцами пробегаясь по бедрам, по-хозяйки укладывая широкие ладони на талию, пряча лицо в надплечье. — Это слишком личные для меня работы. Я бы даже сказал, что это — двуспальная серия картин, — однажды произнёс Фёдоров в ответ на вопрос журналиста во время выставки. Он широко улыбнулся, и Слава знал, что эта улыбка предназначалась исключительно ему.  Карелин призраком отражался в каждой из этих картин, таял снегом на мартовском пейзаже или лучом будил развалившегося кота на фоне красного ковра.  Мирон дома забирал себе его широкие толстовки и большие футболки, кутался в его свитера, когда холодало, и нечаянно украл его сердце. Это вышло случайно. Но как же оно было правильно! В одежде, кстати, Фёдоров не нуждался: ему просто нравилось чувствовать Славин парфюм в те моменты, когда его не было рядом. Голодным художником его тоже никто не мог назвать: если желудок Мирона требовательно урчал, то исключительно потому что он сам забыл поесть, вновь засидевшись за картиной или заканчивая проект. Он часто забывал и откладывал всё, что не касалось искусства и Славы.  Слава был для него живительной водой, лучами солнца и свежестью леса. К нему можно было забираться под бочок, если внезапно похолодало — без разницы где: на душе или за окном. Он гладил широкими ладонями поясницу и массировал уставшие плечи. Карелин целовал его пальцы, уверенно заявляя, что ими Мирон творил волшебство. Но Фёдоров не помнил, чтобы хоть раз сделал чудо, ему его подарила жизнь. Его главным волшебством и сокровищем был Слава. А всё остальное — пустяк.  Мирон так тонко чувствовал мир, что казалось взглядом разбирал на атомы каждую вещь вокруг. Славу он исследовал по миллиметрам, но каждый раз находил что-то новое для себя. В этих изгибах, тепле кожи и запахе скрывалось восьмое таинство, и внутри всё горело от понимания, что оно раскрывалось только ему. Фёдоров знал наизусть расположение его родинок, пальцами собирал из них созвездия, чертя поцелуями линии по спине. Он конструировал из чужих костей смысл, погружался в него и необъяснимо терялся, пока Слава не вырывал его из буйного потока мыслей своим голосом.  — А если летом в Карелию?  Фразы канатами связывали с милой сердцу реальностью. Крепко сжимали веревками по рукам и ногам, не давая вернуться к небольшому путешествию по реке.  — А на зимние праздники? — Останемся в Петербурге. Дышать холодным городским воздухом, чтобы потом зарываться носом в чужую толстовку. Пальцы немели от холода, но внутри разливалось тепло, способное победить вечное мерзлоту.  Мирону впервые понравилось путаться в гирлянде, пытаясь повесить её на окно к приходу Карелина. Слава сказал, что ему всегда нравились огоньки. Фёдоров впервые заказал искусственную елку и вытащил с антресоли старые игрушки, доставшиеся ему ещё от его бабушки. Советские. Красивые. Здесь была и желтая кукуруза с потрескавшейся краской, и коллекционная ракета, и серебристый снегирь с красной грудкой. Мирон обожал детали! Он воссоздавал из них свою маленькую реальность, забирая в придуманный мир лишь самые любимые и достойные элементы. Если Слава любил украшать ёлку, то он уже доставал мишуру. Если Карелин хотел на отдых, то Мирон уже бронировал им отель.  Фёдоров никогда не был согласен с фразой, что «художники не от мира сего». Он прекрасно разобрался со всем нудным мироустройством абсолютно самостоятельно, иногда советовался с агентом. Мирон прекрасно знал, что хотела от него бюрократия, и всегда в срок сдавал нужные декларации, самостоятельно занимался вопросами комфортной городской жизни. Проблема была не в этом. Фёдоров чрезмерно тонко чувствовал изъяны окружающего его мира и болезненно воспринимал любимые не радужные вести. Это не делало его слабым человеком, это превращало его в самого себя. Мирон собирал свой мирок по крупицам, запоминая всё, что могло сделать их счастливее. В жизни было столько всего плохого, что он не был готов проводить свободное время в страданиях и мыслях о гнетущем. Фёдоров старался запечатлеть самые светлые моменты, навсегда оставить их в памяти кадрами коричнево-янтарной пленки, сменяющими друг друга. Он вышивал, ткал и прял их совместное время и будущее, переплетал ниточку с ниткой, туго затягивая узелки и следя за красотой узора. Мирон расписывал черно-белое кино будней брызгами солнечных клякс: если не получались мазки, то он играл большим пальцем с щетиной кисточки, оставляя россыпь звезд.  Фёдоров тепло брал Славу за щёки, оставляя долгий поцелуй на губах, чтобы вернуться к гирлянде. К сожалению, он так и не распутал ее к приходу Карелина. Но того это не расстроило: Слава, вооружившись двумя кружками чая с крупными дольками лимона, принялся помогать в борьбе с огоньками. А после он крайне категорично занялся развешиванием их в одиночку: Мирон явно бы в ходе такого приключения либо свалился с табуретки, либо запутал всё ещё больше, чем оно было изначально. Слава и так догадывался, что они так долго возились с гирляндой, потому что Фёдоров, распутав один отрезок, неминуемо путал предыдущий.  — Если мишура настолько же запуталась, то мы пойдём покупать новую, хорошо? — попросил Мирон, пододвигая пакет с украшениями к Карелину. Если гирлянда стала таким сложным квестом, просто лежа в коробке столько времени, то что могло произойти с мишурой, которую кассир небрежно бросил в пакет, а он тащил его до дома? Совершенно не бережно! Думал ведь ещё: «Не стекло же покупаю».  — Так она же и так новая! Зачем тратиться дважды?  — Нервные клетки и целостность пальцев! — назвал Мирон цену, которую был не готов платить за перепутанную между собой мишуру. — Всё ради них, Слава, всё ради них. — Мы твои нервные пальцы не допустим к мишуре, тем самым обеспечим целостность клеток, — загадочно произнёс Карелин. Он вновь все перепутал, но Мирон не нашел в себе сил с ним спорить: уж больно хорошо он целовал уставшие пальцы с порозовевшими выемками от проводов на подушечках.  — А твои руки… беречь не надо?  — Я всю жизнь клац-клац, — Слава изобразил движение, словно он что-то печатал в воздухе, но Мирону это напомнило игру на пианино, — по клавиатуре без всяких графических планшетов и кистей после. Ну и иногда тебе полки прибиваю. А молоток не щадит руки сильнее, чем гирлянды.  — А я… я ещё хотел предложить тебе расписать новогодние шарики, — замявшись, произнёс Фёдоров.  Увидев в магазине наборы красок для росписи шаров, Мирон загорелся таким досугом точно ребёнок. В момент, когда он уже шел с наборами для создания своей уникальной елки (так гласила подпись на коробке), Фёдоров совершенно не задумался, что разукрашивать шарики может быть интересно только ему. Но Слава совершенно не выглядел недовольным. «Сначала мишура и гирлянды, а потом будем расписывать шарики», — с улыбкой произнёс он.  Карелин — коробка с новогоднем сюрпризом, искры бенгальский огней и остужающие радостные брызги шампанского. Слава макал пальцы в краску, чтобы разрисовать шарик: он прикладывал подушечки к пластику, создавая то цветик-семицветик, то глупенькое сердечко, то мизинцем вырисовывал заветные цифры Нового года. Закончив со своими шариками, Карелин принялся хвататься за Мирона пальцами в краске, оставляя неповторимые узоры на его щеках, руках и домашней одежде. Фёдоров только посмеивался и не настойчиво отмахивался, пытаясь закончить роспись.  Слава ведь — это большой ребёнок. Пальцами в синей краски провел линии по щекам и объявил, что они были ниндзя-спецагенты, у которых имелось самое сложное поручение: украсить квартиру к празднику и не распластаться на льду. Мирон гололедицы не боялся. Он всю свою жизнь скользил: зимой, конечно, по плитке, но всё остальное время — к Славе. Неуверенно преодолевая жизненный путь, борясь с испытаниями, Фёдоров точно шел именно в эту точку. Даже зная, что пришлось бы регулярно стирать и стряпать, ибо кулинарию Славы есть было невозможно, он все равно бы полз именно сюда. Карелину была не нужна стремянка: он поставил звезду на ёлку и так, даже гирлянды вешал на окна без табуретки. Мирон говорил, что ему достался домашний великан, который занимал большую часть кровати и всю его жизнь. Фёдоров, рисующий всю свою жизнь, боялся написать хотя бы небольшой портретик Славы. Он боялся, что не смог бы передать все, что видел в чужом лице. За грустно сведенными бровями, когда у него что-то не получалось или не сходилось в работе, Мирон все равно видел природную мягкость. В блеске серых глаз он видел огоньки звёзд, точно такие же мигали сейчас на гирляндах.  — Как только мы поедим, включай своего «Щелкунчика», — отозвался Фёдоров. — А параллельно с едой нельзя?  — Ты от восторга подавишься! А я планирую, чтоб ты всё-таки дожил до Нового года. Слава расплылся в улыбке. Мирон был прав, он всегда оказывался правым. Карелин с ним не спорил о бытовых мелочах, послушно выполняя то, что требовалось. Слава вообще спорить не любил. Обиды и ругань совершенно не вписывались в его идеальную картинку жизни. Если Мирон на него и ворчал, то Карелин старался быстрее исправить всё. Но Фёдоров ворчал редко. Он просто прижимался к нему покрепче и шептал, что его расстроило. Слава уже привык исправлять чужие испорченное настроение, это было приятно и вовсе не сложно. Мирону нравились сладкие апельсины, которые легко чистились. Ему нравилась колющая горло, щиплющая нос пузыриками кока-кола. Он отдыхал, посещая музеи, галереи и выставки. Для фейерверка эмоций было достаточно просто подарить новые тюбики с краской.  А вот Славе безумно нравился «Щелкунчик» 1973 года. Мирон к мультфильму был равнодушен, но это ничего — на следующий год оценит. Главное, что ему только сильнее нравился Карелин. Даже с синей краской на щеках.