Волчья охота

Мирная жизнь душит меня, как бронежилет не по размеру. После двадцати лет в спецназе тело требует другого — адреналина, боли, жёсткого ритма, от которого кровь вскипает в венах. Я пытаюсь усмирить эту жажду: спортзал до изнеможения, пробежки до рассвета, холодный душ. Нихера не помогает. Особенно по ночам, когда просыпаюсь от фантомного запаха пороха и собственного возбуждения. В тот январский день я опоздал в библиотеку. Дождь хлестал, как автоматная очередь, футболка липла к телу, и каждое движение отзывалось дрожью где-то в животе. В читальном зале было пусто, только какой-то хрен в свитере возился с обогревателем, нагнувшись так, что джинсы натянулись на крепкой заднице. Я машинально облизнул губы, прежде чем одёрнуть себя. Он выпрямился и обернулся одним движением — плавным, хищным. Мой член дёрнулся прежде, чем мозг осознал: это не гражданский. Глаза за стёклами очков смотрели цепко, оценивающе. Так смотрят снайперы перед выстрелом. Так смотрят хищники перед прыжком. — Вы промокли, — его голос прокатился по позвоночнику как тёплая волна. Он двинулся ко мне, и я заметил то, что упустил сначала: движения текучие, выверенные, с лёгкой хромотой, которая только добавляла грации. Сквозь растянутый ворот свитера виднелись ключицы и край шрама — такой остаётся от ножевого. Его пальцы обожгли кожу через мокрую ткань футболки. Прикосновение длилось секундой дольше необходимого — достаточно, чтобы я почувствовал чужое тепло и запах пороха, въевшийся в шерсть кардигана. От этой комбинации в паху потяжелело. — Кирилл, — он чуть сжал пальцы, прежде чем отпустить. — Преподаю современную литературу. — Александр, — мой голос звучал хрипло. — Пишу диссертацию по тактике спецопераций. Его глаза блеснули. Кадык дёрнулся, когда он сглотнул. — Афган? — Пару командировок. — А вы? — Другие места. Мы проговорили до закрытия. Точнее, он говорил — о войне в литературе, о том, как писатели лгут о боли и правде. Я наблюдал за его губами, за тем, как он облизывает их перед каждой длинной фразой. За тем, как пальцы поглаживают корешок книги — длинные, сильные пальцы с едва заметными мозолями. Такие остаются от работы с оружием, но не гражданским. Его колено случайно коснулось моего под столом. Ни один из нас не отстранился. Жар чужого тела просачивался сквозь ткань, заставляя пульс частить. Он придвинулся, показывая что-то в книге, и я уловил новый запах — мускусный, звериный. Возбуждение накатило горячей волной. В девять библиотекарша начала греметь ключами. Я поднялся, борясь с желанием поправить явно обозначившийся стояк. — Планы на вечер? — спросил он, медленно собирая бумаги. Его взгляд скользнул по моему паху и вернулся к лицу. — Тир, — мой голос сел окончательно. — Лучшее лекарство от… напряжения. — На Пресненской? — в его глазах плясали черти. — В старом здании завода. Там… тише. — Знаю это место, — он облизнул губы. — Приличный рейндж. Дождь превратился в морось, когда мы вышли. Кирилл держался чуть позади и справа — классическая боевая двойка. Я чувствовал его присутствие всем телом, каждым нервом. Желание впечатать его в ближайшую стену нарастало с каждым шагом. Тир располагался в подвале. Днём здесь грохотали перфораторы, по ночам возвращалась тишина — глубокая, интимная, нарушаемая только хлопками выстрелов. Михалыч, пожилой хозяин тира, окинул Кирилла профессиональным взглядом и молча выдал нам два «глока». Я намеренно встал чуть позади, наблюдая, как Кирилл проверяет оружие. Его движения были почти непристойно точными. Поворот запястья, скольжение пальцев по затвору, лёгкое поглаживание рукояти — всё это больше походило на ласку, чем на подготовку к стрельбе. — Военный норматив? — предложил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Давай, — он снял очки, и его глаза в полумраке казались почти чёрными от расширенных зрачков. — Только учти, я давно не… практиковался. Врал. Его первая серия легла точно в центр мишени. Вторая — ещё точнее. Я наблюдал за его стойкой, за тем, как перекатываются мышцы под тонким свитером, как напрягаются бёдра при отдаче. Собственное возбуждение стало почти болезненным. К пятой серии мы оба тяжело дышали, и дело было не в физической нагрузке. — Неплохо для преподавателя литературы, — хрипло заметил я. — Читал много Хемингуэя, — он сменил магазин, и его пальцы скользнули по металлу с почти любовной лаской. — Вдохновляет. Мы стреляли больше часа. Молча, в каком-то первобытном ритме. Его присутствие справа отвлекало, будоражило. Каждый выстрел отдавался в паху, каждый щелчок затвора заставлял дышать чаще. От запаха пороха и его тела кружилась голова. В какой-то момент он шагнул ближе, якобы поправляя мою стойку. Его ладонь скользнула по моей пояснице, и я едва не спустил курок раньше времени. Жар его тела просачивался сквозь одежду, дыхание щекотало шею. — Корпус чуть вправо, — шепнул он мне в ухо. — И ноги… шире. Я раздвинул ноги, чувствуя, как его колено скользнуло между моих бёдер. Член пульсировал в такт сердцебиению. — Так… лучше? — выдохнул я. — Намного, — его пальцы чуть сжались на моём бедре. — Теперь плавно спускай… Выстрел слился с гортанным стоном, который я не смог сдержать. Пуля ушла в молоко. После этого мы решили закругляться. Руки подрагивали, когда мы сдавали оружие. В полумраке тира его глаза казались почти звериными. — Предпочитаешь «глок»? — спросил он, облизывая пересохшие губы. — Для гражданской жизни хватает. — А для негражданской? — ВСС, — я намеренно назвал винтовку специального назначения. — Люблю… особое оружие. — Понимаю, — он подался ближе. — Я тоже ценю… специальное назначение. Мы вышли в промозглую ночь. Он двигался чуть позади, идеально держа дистанцию. Старая оперативная игра — проверка на наблюдение. Я резко свернул в подворотню, и через секунду он оказался прижат к стене. Его тело выгнулось под моим, подстраиваясь, принимая. Бёдра встретились, и я почувствовал его возбуждение — такое же каменное, как моё собственное. — Неплохая реакция, — выдохнул он. — Но правый бок… Молниеносное движение — и теперь уже я впечатывался спиной в кирпичную кладку. Его колено раздвинуло мои ноги, тело вжалось так плотно, что я чувствовал его пульс. — Восьмёрка? — мой голос сорвался, когда его пальцы скользнули по шее. — Почти, — его губы почти касались моего уха. — Знаешь, в последний раз я так… развлекался в Кандагаре. Его бедро двинулось, создавая восхитительное давление. Я рвано выдохнул. — В девяносто восьмом? — Девяносто девятом, — его зубы прихватили мочку уха. — Ты там был? — Годом раньше. Северный… ах… квадрат. Его пальцы нашли пульс на моей шее, большой палец поглаживал кожу в том же ритме, в котором двигалось бедро. Возбуждение стало почти болезненным. — Группа Васильева? — его дыхание обжигало шею. — Лаврова, — я едва мог говорить. — М-м-м, Седой, — он прихватил зубами кожу над пульсом. — Я с ним пересекался. Жёсткий мужик. Его тело вдруг отстранилось, оставляя меня задыхающимся у стены. Холодный воздух хлынул между нами, но легче не стало. — Кстати, про тир, — он облизнул припухшие губы. — Код допуска «три-восемь-лима-дельта». Спросишь Игоря. Завтра в девять? — В девять, — эхом отозвался я, всё ещё чувствуя фантомное давление его тела. — И не забудь кардиган, — добавил он уже с улицы. — Январь всё-таки. Я смотрел, как он уходит — чёткий военный шаг, лёгкая хромота. Шрам от осколочного, прикинул я. Граната, не мина. Близкий взрыв. Кардиган всё ещё хранил его запах — порох, адреналин и мускус. Я глубоко вдохнул, чувствуя, как собственное возбуждение пульсирует в такт шагам. Завтра в девять. Без масок. Без гражданских. Впервые за долгое время я чувствовал себя по-настоящему живым. И чертовски возбуждённым.