Волчья охота

Закрытый тир прятался в подвале старого бомбоубежища. Я пришёл раньше, но Кирилл уже был там — в тактических штанах и чёрной водолазке. Без очков и нелепого свитера он выглядел совсем иначе. Жёстче. Настоящее проступило сквозь гражданскую маскировку. — Решил первым осмотреться? — усмехнулся я. — Старая привычка, — он окинул меня внимательным взглядом. — Смотрю, гражданка тебя не испортила. По спине пробежал знакомый холодок. В его голосе прорезалась хрипотца — такая бывает после долгого молчания. Или после хорошей драки. — Игорь подготовил нам дальний сектор, — он кивнул в сторону коридора. — Там есть кое-что поинтереснее гражданских стволов. Дальний сектор оказался длинным тоннелем с регулируемым освещением. На столе лежали два калаша в полной выкладке. — Твою мать, — я провёл пальцами по прикладу. — Сколько же лет… — Соскучился? — Кирилл подошёл ближе, и я уловил знакомый запах пороха и специй. — Не то слово. Он встал за спиной, наблюдая за сборкой. Его дыхание щекотало шею, и руки едва заметно подрагивали, когда я загонял магазин. — Знаешь, — его голос стал ниже, — в учебке меня гонял сержант из твоей группы. Говорил, что ты лучший в сборке-разборке. — Преувеличивал, наверное. — Проверим? — его пальцы скользнули по моему запястью. — На спор? Я развернулся. Его лицо оказалось опасно близко. — На что спорим? — На желание, — он облизнул губы. — Победитель выбирает. Мы разобрали автоматы одновременно. Детали ложились на стол с металлическим звоном, пальцы двигались с въевшейся в память точностью. Я следил за его руками — длинные пальцы порхали над деталями, оглаживая металл с привычной уверенностью. Сборка шла так же синхронно. Затвор, пружина, ствольная коробка — движения, которые не забудешь и через двадцать лет. Его дыхание участилось, на виске выступила испарина. Я намеренно замедлился, наблюдая, как перекатываются мышцы под тонкой тканью водолазки. Он защёлкнул последний элемент на долю секунды раньше. — Поддался? — прищурился он, вскидывая автомат к плечу. — С чего бы? — я провёл языком по пересохшим губам. — Не похож ты на того, кто проигрывает. Его глаза потемнели, зрачки расширились. — В Пакистане стрелял? — хрипло спросил он, опуская оружие. — В Кабуле. Долгая история. — У меня есть время, — он шагнул ближе. — И хороший виски. Но сначала… Три короткие очереди легли точно в центр мишени. После тира воздух казался слишком свежим, звуки — слишком резкими. Бар нашёлся в подвале старого дома на Таганке. Никакой вывески, только потёртая металлическая дверь и домофон. Внутри пахло дубовыми панелями и порохом. — Тир за стеной, — заметил мой вопросительный взгляд Кирилл. — Ребята иногда заходят прямо с рубежа. Бармен молча поставил перед нами два стакана с янтарной жидкостью. Я принюхался и замер — такой виски гнали только в горах Афгана. Не та дрянь для туристов, а настоящий, для своих. — За встречу? — Кирилл поднял стакан. В неярком свете шрам на его ключице казался глубже. — За встречу. Виски обжёг горло знакомым огнем. Мы молчали. Я смотрел, как его пальцы скользят по стакану, отмечая характерные мозоли на фалангах. Такие остаются от работы с оружием, но не с гражданским. — Кабул, значит? — его голос выдернул меня из задумчивости. — Какой год? — Две тысячи первый. Сначала обычная разведка. Потом… — Что-то пошло не так? — он придвинулся ближе. Его колено коснулось моего под столом. — Группу сдали. Его пальцы скользнули по моему запястью, нащупывая старый шрам. — От стяжек? — спросил он тихо, обводя побелевшую полосу. — Пластиковых. Эти суки любили современные материалы. Его рука сжалась, впиваясь в мою кожу. В глазах мелькнуло что-то тёмное, опасное. — Три месяца, — продолжил я. — Потом повезло. Или кто-то наверху решил, что я ещё пригожусь. — Группа Лаврова? — его большой палец всё ещё поглаживал шрам. — Да. Седой… он своих не бросает. Кирилл поднёс стакан к губам, но пить не стал. Его зрачки расширились, поглощая золото радужки. — В конце января? — спросил он слишком ровно. Что-то кольнуло в памяти. Я замер. — Откуда ты… — «Северное сияние», — его пальцы впились в моё запястье сильнее. — Вторая группа захвата. Мы вытащили четверых из кишлака под Кабулом. Память взорвалась осколками: ночь, автоматные очереди, чьи-то руки, срезающие пластик, хриплый голос с незнакомым акцентом: «Держись, свои пришли». — Это был ты, — выдохнул я. — В медблоке. Ты говорил… — По-английски, да. Ты был в таком состоянии, что реагировал только на английский. Трое суток не переключался обратно на русский. Я стиснул стакан так, что костяшки побелели. Кирилл накрыл мою руку своей, забирая виски. — Тише, — его голос стал глубже. — Ты выбрался. Мы тебя вытащили. — Я не видел твоего лица, — хрипло сказал я. — Только голос. И запах. — Специи, — он невесело усмехнулся. — Жевал их, чтобы не чувствовать запах крови. Старый афганский способ. Я наклонился к его шее, втянул знакомый аромат — пряный, терпкий, теперь смешанный с порохом и чем-то хищным. — Три дня, — выдохнул я. — Ты не отходил от койки. — Не мог, — его пальцы скользнули в мои волосы, сжались. — Ты метался. Называл координаты, позывные. Пришлось привязать. Я прихватил зубами кожу над его пульсом. Сердце под моими губами билось чаще. — К тому времени следы от стяжек уже почти зажили, — его голос сбился. — Но я помню каждый шрам. Обрабатывал, пока ты был в отключке. — Покажи. Он резко отстранился. В глазах плескалась тьма. — Не здесь. Холодный воздух ударил в лицо, когда мы вывалились из бара. Его пальцы стискивали моё запястье — там, где когда-то были шрамы. В крови кипел адреналин вперемешку с желанием. — Куда? — выдохнул я. — Моя квартира. Два квартала. Мы шли быстрым шагом, почти бежали — как тогда, в горах. Только теперь не от погони, а к чему-то такому же неизбежному и опасному. В подъезде он впечатал меня в стену, впился поцелуем — жёстко, глубоко, до металлического привкуса на языке. Я отвечал с той же яростью, вплавляясь в его тело, метя его своим запахом, своими прикосновениями. — Третий этаж, — выдохнул он мне в губы. — Если дойдём. — Дойдём, — я прикусил его нижнюю губу. — Я три года ждал. — Что? — Я искал тебя три года после госпиталя, — его зрачки расширились окончательно. — Но ты словно сквозь землю. — Меня перевели, — я застонал, когда его ладонь скользнула под футболку. — В другое подразделение. Глубже. — Знаю. Теперь знаю, — его пальцы очертили шрам на моём животе. — Пойдём. Хочу увидеть, как изменилась карта твоих шрамов за эти годы. Мы поднимались по лестнице, не разжимая рук, спотыкаясь, как пьяные. Хотя пьянило нас не виски — память, адреналин, желание, копившееся три года.