О зимней стуже и о летнем ветре

17 лет назад

— Надеюсь, мы не опоздали, — прощебетала юная жёнушка Айгера, пока они поднимались по лестнице вслед за Рейстлином. — Все уже собрались, — сухо кинул Рейстлин через плечо. Тиара — так звали эту разряженную в шелка потаскуху — всегда его раздражала. Особенно её дурацкое неумение держать язык за зубами — вечно трещала, влезая в разговоры Рейстлина с наставником. Сам Айгер считал эту несдержанность жены очаровательной. Впрочем, старик вообще помешался на этой дряни — позволял ей всё, баловал чрезмерно, а ведь до встречи с ней был таким достойным чёрным магом. Рейстлин по-настоящему уважал его… «И против Владычицы Айгер явно решил пойти, чтобы угодить своей дуре», — в который уже раз сердито подумал Рейстлин. Не могло быть иначе: с чего бы ещё Айгеру замыслить предательство? Ведь он был одним из трёх магов, сопровождавших Тёмную госпожу в тот день, когда она убила Паладайна! — Ты чем-то взволнован, — заметил Айгер. «Надо быть сдержаннее. Он слишком хорошо меня знает». — Да всё думаю о том опыте с сывороткой безумия… — нашёлся Рейстлин. Сыворотка не давала стабильного эффекта — он уже столько подопытных гномов перевёл просто так. — Понимаю, — хмыкнул Айгер, почесав прикрытый густой короткой бородой подбородок. Он ничего больше не сказал, но Рейстлин и без того знал, каким могло быть продолжение фразы: «В твои годы я тоже был таким любопытным». Айгер часто это повторял: он видел в Рейстлине себя, но лишённого всех тех возможностей, которыми обладал с ранних лет — Айгер вырос в очень богатой семье, где его все холили и лелеяли. Рейстлин подобным похвастать не мог. Но он никогда не завидовал учителю и предавать его не собирался… Он и сейчас не хотел. Но был обязан. Уговаривал себя. Ломал. Путь по лестнице до зала показался бесконечным, но всё же его удалось преодолеть, Рейстлин давно отточенным, почти неосознаваемым движением пальцев заставил массивные двери открыться. Тиара что-то снова прощебетала — Рейстлин не расслышал. В голове стучало: «Скоро. Скоро. Скоро». За столом их уже ждали другие гости Рейстлина — на самом деле, свидетели, назначенные Такхизис — двое наместников, один из них с невестой. Все эти люди были чужими Рейстлину, он их едва знал. Другое дело — Айгер. Учитель, который за прошедшие годы передал Рейстлину всё самое главное, но наверняка что-то донести не успел, какое-то знание оставил под замком. Наставник, разделявший с Рейстлином восторг от опытов, от изобретения новых заклинаний. Тот, кто хвалил его. Тот, кто наказывал — но всегда справедливо, как понимал Рейстлин сейчас. «Неужели действительно пошёл на предательство из-за жены? Что, этой потаскухе стало жалко кого-то? Захотелось, чтобы лето сменяла осень, а не зима?» Айгер и Тиара поздоровались со всеми, а затем заняли указанные им места за столом — напротив друг друга. Рейстлин с отвращением заметил, что Айгер смотрит на жену с обожанием. «Да они уже два года женаты! За это время она должна была ему опостылеть! Или старик до сих пор млеет от её пышных грудей?» Как низко. Всё потерять из-за похоти. Да уж, когда шестидесятилетний Айгер вздумал взять в жёны двадцатилетнюю дуру, Рейстлин сразу понял — добром дело не закончится… но чтобы так! Гости смотрели на него выжидательно, и Рейстлин, заняв место во главе стола, кивнул: — Как приятно провести вечер в столь почтенной компании, — лёгкая, на самом деле, нервная, улыбка скользнула по его губам. — Начнём, пожалуй, с главного нашего блюда. Слуги ждали этой фразы. — Как интересно! — громко сказала Тиара, хихикнув. «Сейчас будет ещё интереснее», — мрачно подумал Рейстлин. А потом ловкий коротышка, которому поручили ответственную миссию, поставил блюдо посредине стола и под пристальным взглядом Рейстлина сдёрнул крышку. Тиара закричала и поспешно отвернулась. Айгер побледнел. И тотчас вытянувшиеся из кресел магические верёвки связали обоих супругов. На огромном блюде лежала голова самого верного прислужника Айгера, а под ней кровью было начертано: «Слуга предателя». Рейстлин постарался — даже сам не знал, зачем — сейчас надпись казалась нелепой. Наверное, просто требовалось занять чем-то руки. Слуга, которого звали Доурсом, пришёл к Рейстлину накануне. Встречи добивался упорно и при этом сразу заявил, что находится у Маджере без ведома своего хозяина. Рейстлин хотел было отправить его восвояси — что за странное самоуправство, но не стал. А потом… потом Доурс, запинаясь и трясясь, рассказал Рейстлину, что Айгер поведал ему свой страшный секрет: он намеревался убить Тёмную госпожу и пытался заручиться помощью Доурса. Слуга был предан своему господину Айгеру долгие годы, но тут испугался, не мог поверить, что хозяин вообще замыслил такое… И решил доложить обо всём его ученику. К тому же ни для кого не было секретом: после Айгера Рейстлин считался и сильнейшим наместником, и самым верным магом Тёмной госпожи. Рейстлин убил Доурса на месте — импульсивный поступок. Послал в его тело сразу все режущие предметы в комнате… их оказалось очень много. Рейстлин и сам не понял, как так вышло. Слова Доурса были ужасны… он не мог поверить. И всё же… если вспомнить странные оговорки учителя, фразы, которые он случайно кидал и осекался… Чем больше Рейстлин думал об этом, застыв посреди залитой кровью комнаты, тем яснее понимал: слуга говорил правду. И у Рейстлина не было иного выхода — только перенестись к Тёмной госпоже и заверить её, что он сам, Рейстлин Маджере, ничего не знал о вероломстве учителя. Слова горчили на языке, каждое давалось с трудом. Он подписывал Айгеру смертный приговор. Однако… если старик был так опрометчив, что посвятил в свои преступные замыслы Доурса, то мог сказать и кому-то ещё. Или сам Доурс проболтался, прежде чем доложил всё Рейстлину… Нельзя было ждать, ведь если бы Владычица узнала о заговоре от кого-то другого, то Рейстлина наверняка бы посчитали виновным. Кого ещё мог увлечь своими замыслами безумный Айгер, как ни своего ученика? Судя по тяжёлому взгляду, которым Айгер смерил Рейстлина, он всё понял. И явно уже десяток раз попробовал порвать наколдованные учеником верёвки, попытался найти брешь в заклинании Рейстлина, но осознал — это невозможно. Айгер, которому больше ничего не оставалось, выпрямился во всю мощь своей не по-старчески крепкой фигуры и спросил дерзко: — Теперь отведёшь меня к своей хозяйке, щенок? Рейстлин вспыхнул: — Да как смеешь ты, предатель… Айгер хотел ответить, но тут Тиара всхлипнула: — Что, что это значит… Она выглядела испуганной, тряслась — Рейстлин кинул на неё мимолётный взгляд. Неужели не знала о планах мужа? И даже если так, то явно Айгер пошёл на предательство из-за неё, просто не посвятил в свои планы, зная, какая она глупая. Безумный старик. Вот и сейчас Айгер потерял к Рейстлину, да и, кажется, к собственной участи всякий интерес. Он смотрел только на Тиару, и взгляд его был полон боли и нежности: — Родная, я подвёл тебя, — он протянул к ней руку, сжал маленькую пухлую ладонь жены. — Я хотел изменить наш мир к лучшему для тебя, для нашего… «Брюхата, — скривился Рейстлин. — Значит, не рождённое дитя умрёт вместе с ней». Рейстлин прервал это сентиментальное объяснение: — Тёмная госпожа уже ждёт нас, — он обратился к тем своим гостям, которые прибыли к нему в замок в качестве свидетелей. — Благодарю вас за помощь. Как видите, Айгер даже не стал отпираться. — Его реакция была очень красноречивой, — хмыкнул рыжеволосый Нейвут — чёрный маг, который лишь недавно стал наместником. — Надеюсь, Тёмная госпожа выберет для него и его… жёнушки казнь пострашнее. Он кровожадно хохотнул, взъерошив огненные волосы, а потом растворился в воздухе, как и двое других гостей — все они предпочли поскорее очутиться в своих домах. Рейстлин приготовился перенести себя и пленников к Тёмной госпоже. Кольцо с рубином, венчавшее указательный палец его правой руки призывно блеснуло в отблесках свечей — будто напоминало о дарительнице. — Подожди, — взмолился вдруг Айгер, меняя тон с самоуверенного и дерзкого, на просительный. Учитель всё пытался заглянуть Рейстлину в глаза, убедить. — Рейстлин, послушай… пожалуйста, отпусти Тиару. Она ни в чём не виновата, она не знала, что я замыслил… К тому же, ты ведь понял, она беременна — спаси сразу две жизни, раз не пощадил мою. Смотреть на молящего, униженного Айгера было и горько, и отвратительно. Куда делась вся гордость и стать этого высокого, мощного мага… Как же больно заносить меч над его головой! «Ты сам вынудил меня… Зачем? Зачем?!» — Ради этой шлюхи ты забыл всё… Я никогда не стану помогать ей, — выплюнул Рейстлин, понимая, что с каждой секундой хуже контролирует собственные эмоции. — Не смей называть её так, щенок! — тут же взорвался Айгер, но продолжил уже спокойнее, так будто это был всего лишь ещё один урок. — И дело не только в Тиаре… наш мир гибнет, Рейстлин. Ты же видишь — даже своими проклятыми глазами видишь. И, возможно, как раз из-за проклятья лучше других понимаешь: под властью Такхизис мы обречены. Пусть мир умрёт в мучениях не завтра и даже не через десять-двадцать лет, но он не протянет и века. — Не отравляй мой разум своими изменническими речами, — Рейстлин попытался вернуться к той холодности, которая всегда помогала ему противостоять другим. Но не Айгеру. Учитель же впился в него взглядом — слишком понимающим, болезненно откровенным: — Ты всё поймёшь, мальчишка. Ещё поймёшь и вспомнишь меня. Тогда приходи в рощу.

Настоящее время

Учитель оказался прав. Рейстлин понял — не сразу, конечно… После казни Айгера и его жены — она всегда раздражала Рейстлина, но та смерть, которую выбрала для неё Такхизис… глупая девчонка не заслуживала таких страданий — он был сам не свой. Всё убеждал себя, что поступил правильно. Отрицая собственную тоску по учителю, заглушал муки совести новыми смертями: охотился на белых магов так усердно, что их вовсе не осталось. А ещё Рейстлин часто использовал перстень с рубином — тот самый подарок Такхизис. Перстни она дарила своим наместникам — те давали владельцам возможность обращаться в драконов. И Рейстлин снова и снова превращался в золотого ящера с мощными крыльями, взмывал в небо и забывал всё. «Это опасный подарок, — однажды сказал Айгер про перстень — кажется, то было года за два до его казни. — Чем чаще ты становишься драконом, тем меньше в тебе остаётся человеческого. А у нас, чёрных магов, с этим и без того проблемы, сам знаешь, сынок». Да, когда-то, будто забывшись, Айгер называл его сыном… Рейстлин хотел не думать об этом вовсе, не вспоминать. Но не мог. Обличие дракона помогало, но ненадолго. А правота Айгера относительно судьбы мира преследовала Рейстлина, хоть он и пытался от неё отгородиться… Рейстлин раз за разом летал над умирающими пашнями, над разваливающимися домами, над потерявшими все былые краски лесами и лугами, и большими драконьими ноздрями чуял запах гниения и гибели. Будучи ящером, он не задумывался о значении этих горестных открытий, но стоило ему стать человеком и отгородиться от них становилось нестерпимо трудно. Но Рейстлин боролся. Он твердил себе: Тёмная госпожа ещё подумает о полученном мире — разберётся с временами года, чтобы у людей снова были обильные урожаи, посмотрит на леса и реки и вернёт им былые краски. Сделает что-нибудь для бездомных и нищих — попрошаек и воришек, среди которых столько детей. Да и каких детей — родившиеся при Такхизис редко отличались здоровьем или красотой, чаще они будто с первых дней были отравлены: хилые, с неприметными, если не уродливыми, лицами. Многие из них умирали в первые годы жизни. Лучше бы им и вовсе не рождаться. Но пока мир ещё дышал, бился, корчился в судорогах. Порой, словно по старой привычке, не до конца забытой и отброшенной, он порождал прекрасное — вдруг пашня давала огромный урожай, которого не ждали, или появлялся на свет ребёнок удивительной красоты и богатырского здоровья. И всё-таки… года через три-четыре после казни Айгера Рейстлин перестал закрывать глаза на очевидное: мир, подвластный Такхизис, шёл к своей гибели. Он действительно не протянет и века… А ведь Рейстлин собирался жить дольше — столько книг ещё не изучено, столько заклинаний не опробовано. Не говоря уже обо всём, что он мог изобрести! На своей земле Рейстлин пытался по мере сил спасти ситуацию: то применял заклинание, чтобы прогреть почву до нужной температуры, то оживлял апельсиновую рощу, которая вечно норовила загнить, то внушал пекарю подкармливать сирот хлебом… всё это скрытно, конечно, — не стоило разрушать свою репутацию безжалостного наместника, а то поданные ещё решат, что можно взбунтоваться. С их бунтом он бы справился в два счёта, но в глазах других наместников сопротивление поданных будет выглядеть слабостью. Да и Такхизис явно окажется недовольна. Так Рейстлин и жил — с пониманием, что мир катится в бездну. Несколько раз пытался исподволь намекнуть Такхизис на то, что неплохо было бы заботиться о захваченных землях, но она его слова проигнорировала. И только тогда Рейстлин по-настоящему осознал: Такхизис была богиней, сотканной из тьмы и холода. О людях она знала лишь дурное, искренне презирала их и питалась самыми низменными и отвратительными чувствами. Такхизис понятия не имела о жалости, заботе, благородстве и, конечно, не могла дать ничего из этого миру. По правде говоря, пока Паладайн был жив, Тёмной владычице и не требовались такие знания — она несла в себе мрак и привлекала в свои объятия тех, чьи мысли и сердца были чернее ночи. Она являла собой противовес свету и не по воле своей, но по высшему замыслу наказывала тех, кто преступал законы добра. У неё не было ни желания, ни способностей для заботы о мире. Созидать она могла лишь то, что губило и отравляло. И когда эта истина предстала пред Рейстлином во всей своей неприглядной силе, он наконец вспомнил слова учителя. «Ты всё поймёшь, мальчишка. Ещё поймёшь и вспомнишь меня. Тогда приходи в рощу…» Вряд ли бы Айгер дал ученику этот последний совет, если бы знал, какая участь его ждёт. В момент, когда на глазах Айгера четвертовали его жену, предварительно подвергнув пыткам, тот смотрел на Рейстлина с такой чёрной ненавистью... Маджере будто слышал в голове непроизнесённые слова:«Я проклинаю тебя — горем и отчаянием. Я хочу, чтобы ты испытал такую же боль». Но проклятье было бесполезно — Рейстлин, в отличие от учителя, не собирался никого пускать в своё сердце. Да туда никто и не стремился — желающие согреть его постель находились легко, ведь он был наместником. Но не более того. Рейстлин очень редко прибегал к услугам таких любовниц, находя всё это отвратительным и прекрасно зная, каким омерзительным он им кажется. Каждой он стёр память о проведённой с ним ночи. Единственным — что по-настоящему занимало Рейстлина в последние годы было решение задачи, оставленной учителем. Он действительно нашёл в роще ответ, хоть на то и понадобилось много, очень много времени… Роща, высаженная когда-то ещё дедом Айгера, не хотела раскрывать порученный ей секрет ученику-предателю. Но Рейстлин чувствовал: разгадка где-то рядом. Он не мог наведываться в рощу Айгера часто — это было бы подозрительно, — что также затруднило и замедлило поиск ответа. Однако около двух лет назад, выполнив сложный, кровопролитный ритуал и почти потеряв надежду на успех, Рейстлин всё же получил от дуба-хранителя свиток. Вот только свиток этот был полон указаний и заклинаний на языках, которые ныне практически ушли из мира. Рейстлин потратил больше года на его расшифровку, постоянно задаваясь вопросом: кто же создал свиток? Явно не Айгер. Хотя тот, кажется, знал его содержание… Рейстлин давно уже пожалел о том, что не расспросил слугу учителя, как следовало. Доурс успел изложить всё только в общих чертах, но ведь мог знать подробности… Сейчас бы эти сведения пригодились Рейстлину. На протяжении многих месяцев Рейстлин искал значение последних трёх знаков. Он понимал, что речь идёт о ком-то, кто должен помочь чёрному магу, дерзнувшему посягнуть на жизнь тёмной богини. Но кто это мог быть? Рейстлин снова и снова вглядывался в символы, мучил уже прочитанные книги по чёрной магии, искал новые… Догадка пришла к нему внезапно — то было озарение, которое порой случается, когда бьёшься над какой-то загадкой так долго, что она вплетается в разум, становится его частью и в итоге решается, когда ты сам занят совершенно другими мыслями. Рейстлин как раз докладывал Такхизис о случившемся на казни, снова и снова видя перед собой Крисанию в ослепительном белом свете, когда его вдруг посетила дерзкая мысль. «А если… белая жрица?» Немыслимый союз, да и кому в голову вообще может прийти, что белая жрица пойдёт на убийство… Однако, возможно, именно это невыполнимое условие и спасало богиню тьмы? Возможно, свиток этот появился в мире вместе с Такхизис и ждал своего часа тысячелетия? «Где же Айгер раздобыл его?» Но ответа на этот вопрос Рейстлин узнать не мог. Зато, вырвавшись с муторной аудиенции у Такхизис и оказавшись в своей башне, принялся искать все известные обозначения жриц света… Спустя долгие часы догадка подтвердилась. Знаки подсказывали, что жрица должна была нести в себе свет истинной веры. И едва закончив сложный перевод, Рейстлин произнёс про себя её имя.

***

Рейстлин отыскал Крисанию не сразу — пришлось подключить к поискам птиц и зверей. Заклинание было столь мощным и сложным, что стоило ему дня, проведённого в постели с жестокими приступами кашля. Но всё было не зря: воробей заметил Крисанию сквозь окно нищего домишки в землях наместника Дейвина — этого отвратительного сластолюбца. С тех пор Рейстлин следил за ней. Он не хотел торопиться, не доверял никому, кроме бессловесных тварей. Да и тем постоянно стирал память, пусть это и отбирало много сил. Урок, который преподал Айгер, был заучен навсегда: осторожность, осторожность и ещё раз осторожность. Если он был не в своей спальне или кабинете, защищённых максимально надёжно, то и в мыслях не разрешал себе возвращаться к плану — только мимолётные всполохи, неуловимые идеи. Рейстлин верил в то, что научился скрывать свои самые сокровенные мысли от Такхизис и всегда мог почувствовать её присутствие в своей голове… но проверять не хотелось. Наедине с собой он всё задавался вопросом, который мучил и Такхизис: неужели это Паладайн спас Крисанию? Тёмная госпожа отрицала такую возможность, но Рейстлин слышал в её голосе, столь хорошо изученном за последние двадцать лет, нотки неуверенности. А значит… мог ли Паладайн выжить? И набраться сил? Как-то влиять на этот мир… Книги, к которым обращался Рейстлин, не давали ответа. Уж слишком специфическая, редкостная ситуация. …когда Крисания внезапно отправилась в путь — да ещё и явно магический, Рейстлин почувствовал редкую для этого мира белую энергию. Даже немного удивился поначалу, но быстро понял: скорее всего, Крисания направилась к одной из тех оставшихся белых жриц, которые от рождения обладали магией, но не развивали свой дар. Он убедился в своём предположении, когда Крисания пропала из его поля зрения на пару часов, а потом вдруг обнаружилась у дорожного знака. И больше белый свет её не сопровождал… Рейстлин смотрел на кутавшуюся в поношенный серый плащ жрицу глазами чёрного ворона, вившегося над её головой и ощущал лёгкое беспокойство: Крисания брела одна в мёрзлых сгущающихся сумерках. Она могла серьёзно простудиться, что помешало бы его планам. Или ещё хуже — на неё могли напасть прислужники Такхизис. А уж если в ней опознают белую жрицу и отведут к Дейвину... Рейстлин хорошо знал, что этот похотливый урод делает с попавшими к нему жрицами. Он вздрогнул от отвращения, представив Крисанию — такую гордую и прекрасную — сломленную заклятьем, превращённую в безмозглую куклу для удовольствий с пустым, туповатым взглядом. Рейстлин выругался и, заметив, что жрица повернула к постоялому двору, покинул тело ворона. Душа мага вернулась в башню, где он накинул на себя приемлемую иллюзию, а затем переместился вслед за жрицей.

***

— Я искала тебя, Рейстлин Маджере. Нам нужно поговорить, — сказала Крисания, только что спасённая им, с такой интонацией, точно приказывала ему или делала одолжение. Но Рейстлин легко увидел истину: она боялась, не могла разгадать его мотивы… а ещё ей явно что-то было нужно от него. И дело даже не в словах, не в странном желании белой жрицы поговорить с чёрным магом и наместником — в самом её взгляде сквозил вопрос и… надежда? — Что же… — протянул Рейстлин, не в силах отказать себе в удовольствии и слегка поддразнить её. — Поговорим, если ты этого так хочешь, жрица. На небольшой скамье Рейстлин сидел слишком близко к Крисании и снова ощущал лёгкий аромат мяты. Даже закутанная в этот старый плащ она казалась ему поразительно чистой — белее белого. И такая белизна не отвращала его, а наоборот — притягивала взгляд. Капюшон плаща Крисании слегка сбился, позволяя ему увидеть её лицо и непослушную прядку длинных чёрных волос, упавшую на нежную щёку. «Какая же ты красивая и хрупкая…» Вслух Рейстлин сказал: — Но говорить мы, конечно, будем не здесь. Поднимемся в комнату? — он кивнул в сторону лестницы, которая вела к спальням. Крисания ощутимо напряглась и явно усилием воли заставила себя не поддаться порыву и не вжаться в стену, отодвигаясь от мага. Рейстлин издал вымученный смешок. Как же он ей омерзителен. «И наплевать. Она в любом случае сделает всё, что я скажу — надо только подобрать верные слова». — Что ты себе надумала? — его голос звучал заносчиво, с нужной долей иронии. Крисания вспыхнула — нежный розовый румянец придал ей свежести. Но потом жрица взяла себя в руки и сказала холодно: — Ты и сам знаешь, что я тебе не доверяю. — Но хочешь поговорить. — Да. Рейстлину нравились её смелость и настойчивость — конечно, она знала, что он мог сделать с ней всё, что угодно, но пыталась держаться с ним на равных. — Тогда комната наверху — единственный приемлемый выбор, — терпеливо объяснил Рейстлин, не отказывая себе в удовольствии полюбоваться юным и прекрасным лицом жрицы. — В своё жилище, где бы оно ни находилось, ты меня явно не позовёшь. В мою башню перенестись откажешься. Здесь же говорить неудобно да и рискованно. Рейстлин не стал объяснять ей, что оба они находятся под чарами — окружающие по-прежнему видят Рейстлина таким, каким он явился Крисании, она же для них — неказистая русоволосая девчонка. И разговор их подслушать невозможно — любой, кто находился рядом, слышал отдельные фразы, но не мог ни запомнить их, ни сложить в единый узор диалога. Однако ещё минут десять такого активного использования магии, и Рейстлина стал бы мучить проклятый кашель. Он не хотел показывать жрице постыдную немощь, которую привык скрывать всеми силами. Тело всегда предавало Рейстлина. Между тем Крисания, явно недовольная всеми вариантами, согласилась подняться наверх. Рейстлин велел ей оставаться на месте, а сам снял комнату у хозяина постоялого двора. Лучший способ не привлекать к себе и Крисании внимания — сделать всё по правилам: заплатить пузатому идиоту, чтобы ничем ему не запомниться… Практически всю площадь комнаты, в которую их привела услужливая рябая девка, занимала кровать. Рейстлин не просил об этом — хозяин сам проявил инициативу. Маг взглянул на Крисанию, но она держалась достойно: сделала вид, что очевидное назначение этой комнаты, нисколько её не смутило, и прошла к окну. Тусклый свет луны коснулся лица жрицы — сейчас она казалась строгой и возвышенной, точно готовилась к мессе. Возможно, в каком-то смысле так и было. Рейстлин навёл на окно туманящие чары — много сил они не отнимали, а действовали исправно: теперь никто не мог бы их увидеть — и встал напротив Крисании, всем своим видом демонстрируя, что готов слушать. В конце концов, это ведь она хотела поговорить — он же только поддался, уступил… — То, что я должна сказать тебе, маг, может показаться очень странным, — начала Крисания после долгой паузы. Рейстлин не торопил жрицу, кидал на неё привычные короткие взгляды, наблюдал за лунными лучами, будто ласкающими её мраморную кожу и длинные волосы, впитавшие в себя все оттенки тьмы. Какая ирония — такие волосы лучше бы подошли чёрной колдунье. — Паладайн явил мне знак… знак того, что ты поможешь мне вернуть его в наш мир. — Вот как, — протянул Рейстлин. Чего-то подобного стоило ожидать: какое ещё дело могло быть к нему у белой жрицы? Такое дело, чтобы она отбросила страхи и пригласила его поговорить? И всё же… — Что за знак? Или ты о своём спасении с костра? Это, к слову, было эффектно, — он усмехнулся. Крисании же было не до шуток. Она, кажется, немного смутилась, но попыталась продолжить твёрдо, спокойно: — После спасения мне стали сниться сны… Точнее один и тот же сон. В этом видении ты обещал мне помощь. Я боялась, что сон может оказаться мороком, который ты наслал, чтобы выманить меня из убежища и пленить. Однако моя наставница… она очень мудра… Она сказала, что этот сон был знаком нашего бога. Ноги уже начали затекать от столь долгого стояния, но сесть на кровать было бы и слабостью, и неучтивостью. Выбрав промежуточный вариант, Рейстлин опёрся боком о стену, скрестил руки на груди и попытался придать своей позе побольше вальяжности. Вместе с тем он протянул лениво: — Так ты просишь меня о помощи в возвращении мёртвого бога? И зачем же мне это? Интересно было узнать, как далеко зайдёт Крисания в попытке привлечь его на свою сторону. Но жрица удивила Рейстлина. Она взглянула на него строго, даже немного сердито: — Не играй со мной, маг. Я вижу, что и тебе что-то нужно от меня, а значит, ты сам можешь назвать цену. «Кхм… красивая и смелая, да ещё и не глупая. Бывает же». Сменив тон на более серьёзный и выпрямившись, Рейстлин спросил: — Что именно ты собираешься сделать для возвращения… своего бога? Он не стал говорить «умершего бога» — пусть так и было привычнее. Тут Крисания смешалась, потеряла строгий вид. — Не знаю… я… я жду новых знаков от Паладайна. — Думаешь, он будет вести тебя за руку, подробно объясняя, что делать? — не удержался от язвительного замечания Рейстлин. Всё-таки эта фанатичная вера жриц в своего бога выглядит очень странно… Или дело в юности Крисании? Сколько ей? Восемнадцать, двадцать? По сравнению с ней Рейстлин чувствовал себя особенно старым и желчным. Но пора было помочь жрице. — Так вышло, что у меня есть ответ… Крисания. Она еле заметно вздрогнула, услышав от него своё имя. Красивое имя. — Наш мир гибнет, жрица. Такхизис не способна созидать ничего благого, поэтому под её владычеством мы все обречены. А я, знаешь ли, не хочу умирать, — ироническая усмешка скользнула по его губам. Крисания же снова была убийственно серьёзна — ни дать, ни взять юная ученица, готовая записывать каждое слово наставника. — Мне известно, как спасти этот мир — ключ у меня в руках. Ты и я… — заворожённый её вниманием он перешёл на патетический тон. — Могущественный чёрный маг и белая жрица, душа которой полна истинной веры, вместе мы можем убить Такхизис. — И помочь Паладайну вернуться, — выдохнула Крисания. — Возможно. Возвращение Паладайна не входило в планы Рейстлина. Зачем ему этот белый бог, позволивший развоплотить себя и то ли убить, то ли изгнать? В свитке говорилось, что высвобожденная после смерти тёмной богини сила должна обрести нового хозяина… Рейстлин, конечно, собирался взять этот груз на себя. Он знал, что будет справедливым богом для этого мира. И он хотел быть единственным властелином. Но Крисании ни к чему знать всю правду — пусть сделает то, что полагается, и уйдёт со сцены: Рейстлин даже может построить для неё белый храм, пусть до конца жизни молится там исчезнувшему божеству. Такая судьба лучше любой, что ждёт её в мире, управляемом Такхизис. — О каком ключе ты говоришь? — спросила Крисания, сделав небольшой шаг к нему. — Это свиток, — объяснил Рейстлин. — Очень древний. — Я бы хотела взглянуть на него… «Хочет всё проверить? Какая похвальная дотошность. Вот только сделать это невозможно… Но если она настаивает…» — Я могу показать тебе свиток, но только если ты решишься посетить мою башню. Рейстлин видел, как Крисания взвешивает варианты, борется с собственными сомнениями... Конечно, она понимала, что если бы он захотел, то уже давно убил бы её или пленил. И всё же идея отправиться в логово врага наверняка казалась ей безумной. — Может быть, позже, — сказала она наконец, а затем спросила, вглядываясь в лицо Рейстлина. — Как мне связаться с тобой? Рейстлин задумался на секунду — достал из кармана своего плаща завалявшийся клочок бумаги и, быстро зачаровав его, протянул Крисании: — Напиши здесь: «Я готова». Я увижу. Она взяла листок очень аккуратно, лишь на мгновение коснулась пальцев Рейстлина своей тёплой узкой ладонью. — Теперь я пойду, — сказала Крисания, и это было абсолютно безумное заявление, ведь на дворе стояла ночь. Да жрица и не поела ничего толком — как вообще на ногах держалась. «Кажется, я погорячился насчёт ума…» — Нет, — возразил Рейстлин. — Сейчас тебе принесут горячий ужин, ты поешь и выспишься. А я отправлюсь к себе. — Но… — Крисания снова выглядела немного смущённой. И это внезапно ощущалось очень приятно. — Не спорь, — сказал он резче, чем нужно, пытаясь отгородиться от неуместного тепла, прошедшего по сердцу волной. — Для нашей миссии ты нужна живой. И хотя последнее замечание должно было расставить всё на свои места — Рейстлин заботился о ней лишь вынужденно, — во взгляде Крисании промелькнули удивление и благодарность. И позже, заказав для жрицы ужин и переместившись в башню, Рейстлин вспоминал это мгновение, когда Крисания будто бы увидела в нём не чёрного мага и не напарника по сложной миссии, а человека. «Померещилось», — думал Рейстлин, грея у камина ноги и попивая укрепляющий напиток с корицей. Но не мог отказать себе в удовольствии перебирать выражения лица Крисании, точно редкой красоты бусины, вспоминать нежный мятный запах её кожи. Хорошо всё-таки, что Паладайн — если это и правда был он — спас её от костра. И ради дела хорошо, и в целом — нельзя губить такую красоту. Глаза слипались, тело, утомлённое магией, требовало сна… И Рейстлин подчинился, пообещав себе, что завтра с утра будет исключительно сосредоточенным, полностью посвятит себя цели, а все эти неуместные мысли о Крисании останутся в дне сегодняшнем. «Но любоваться ею так приятно… сколько лет я не видел подобной красоты», — подумал Рейстлин, погружаясь в сон.