О зимней стуже и о летнем ветре

Пять лет спустя

«Крисания обрадуется, когда я скажу ей, что готов, что действительно хочу этого… Я ведь и правда хочу?» Рейстлин в очередной раз тяжело вздохнул и запустил ладонь в свои и без того запутанные волосы. Ему хотелось бы вообще не сомневаться. Просто прийти к Крисании и сказать: «Я готов. Давай сделаем это сегодня же». И он всё пытался убедить себя в том, что абсолютно, непоколебимо уверен, однако… Старые страхи не отступали. Да и новых хватало. Рейстлин хорошо помнил день, когда Крисания в первый раз заговорила об этом. Прошло примерно полтора года с тех пор, как они стали богами — трещины в мироздании удалось залатать; урожаи поспевали вовремя, а младенцы в основном рождались здоровыми и сильными; система судов работала хорошо; с распределением душ умерших не возникало проблем; строились храмы, в том числе Двуликие; появлялись новые жрецы… Крисании вечно казалось, что они недорабатывают, что можно стараться усерднее ради верующих. Рейстлин постоянно напоминал ей о необходимости отдохнуть, о невозможности контролировать чувства и мысли людей. «— Если бы только люди перестали желать друг другу зла, если бы перестали совершать ужасные вещи! Представляешь, как прекрасен был бы мир, — горестно сказала Крисания, шагая из угла в угол, точно собиралась измерить таким образом кабинет Рейстлина. Она уже пару дней была сама не своя. Всё из-за трагедии, произошедшей в семье одной из её верующих: две сестры примерно в одно время родили мальчиков. Младенец одной из них оказался крепким и красивым, за жизнь другого лекарь очень опасался — мальчик был слабым, хилым, едва дышал и плохо брал грудь. Первую роженицу все поздравляли, на другую смотрели с состраданием… Но через десять дней после родов младенец, которым все так любовались, который очевидно должен был лишь расцветать и крепнуть, внезапно умер во сне. Его мать едва не лишилась жизни от горя. И, как выяснилось позже, убедила себя, что это её сестра наслала на племянника порчу из зависти. Пришедшая в отчаяние женщина смогла остаться одна с сыном сестры и задушила этого тщедушного младенца в колыбели: она считала, что поступает справедливо. Рейстлину и Крисании предстояло вскоре судить преступницу. Но Крисании было мало этого: она мечтала о том, чтобы такого зла в мире не существовало вовсе. Опасная мечта. Рейстлин подошёл к Крисании, взял её руки в свои, сказал, глядя в серо-голубые, предгрозовые глаза: — Ты хочешь лишить людей свободы воли, Крисания. Это недопустимо. Она нахмурилась: — Нет… я просто… Рейстлин покачал головой: — Ну как же "нет", когда ты именно об этом и говоришь? Сама подумай, ты ведь умна. Губы Крисании сжались в нитку, плечи напряглись. Рейстлин видел: она понимает, но не хочет признавать его правоту. Крисания сказала, пытаясь отвлечься от основной темы: — Почему тот крепкий малыш вообще умер? Ты уверен, что тебе никто не молился об этом? Она уже спрашивала. Несколько раз. Рейстлин попытался усмирить нахлынувшее на него раздражение. — Крисания, мы ведь говорили об этом: он, вероятно, родился с каким-то скрытым изъяном. Мы не можем следить за телом каждого человека в мире — невозможная и странная задача. Крисания кинула на него колкий взгляд: — У тебя всё так гладко, Рейстлин! Мы ни в чём не виноваты, мы не несём ответственности… Но мы ведь боги! Я просто не понимаю… Рейстлин хотел притянуть её к себе, утешить, но Крисания не поддалась, сказала вдруг: — Ты вообще не любишь детей, не хочешь обзаводиться ими… поэтому твоё сердце и не болит за того мальчика. Он скрипнул зубами, желание обнимать её и утешать мгновенно пропало. — А я думал, мы уже пережили тот период, когда ты называла меня чудовищем. Лицо Крисании тут же смягчилось. Она сделала шаг к нему, заставила посмотреть на себя: — Прости, я была слишком резка. Просто… Только сейчас Рейстлин вдруг полностью осознал смысл её слов, не касавшихся убитого младенца. "Я не люблю детей, не хочу обзаводиться ими… А Крисания, что же? Хочет?" Рейстлин завладел её правой рукой, огладил костяшки, потом потянул Крисанию к дивану, заставил сесть. Он сказал тихо: — Так… в этом всё дело, ты сама мечтаешь о детях? Крисания вспыхнула, сказал смущённо: — Ну… я не думаю об этом постоянно. Просто… разве не здорово было бы родить малыша? — её голос теперь звучал тепло, нежно, глаза заблестели. — Я представляю порой, каким он мог бы быть… — С золотой кожей и очаровательными седыми волосами на макушке, — не удержался Рейстлин, на которого напал острый, терзающий страх. Крисания хотела родить ребёнка. Сделать Рейстлина отцом. Но он ничего не знал об отцовстве. Он… Рейстлин нервно сглотнул, не заметив того, начал ломать свои длинные пальцы. "Как только родится ребёнок, она начнёт посвящать ему всё свободное время. И я… я снова останусь один". Рейстлин сознавал, что эта мысль была гадкой и эгоистичной, но не мог выкинуть её из головы. В конце концов, ребёнок родится таким маленьким, нуждающимся в заботе. И сердце Крисании наполнится той самой беззаветной любовью, что охватывает матерей. А ещё младенец будет чистым, невинным — куда ближе к Крисании, чем к Рейстлину. Этот гипотетический ребёнок в воображении Рейстлина походил на крохотное солнце, не обжигающее, а ласково греющее — Крисания захочет постоянно находиться рядом с ним, касаться его лучей, защищать от тьмы… — Рейстлин, милый… что с тобой? — вдруг голос Крисании вонзился в его мысли. Её рука легла на плечо Рейстлина. Этот её встревоженный взгляд, искажённый беспокойством голос — Рейстлин почувствовал себя идиотом. В конце концов, ничего страшного ещё не произошло. На Крисании — по-прежнему противозачаточные чары. Мысли Рейстлина безнадёжно запутались, а сердце стучало через раз, будто отстукивало: "Но она ведь уже говорила раньше, что хочет ребёнка, что родила бы от тебя. С чего ты взял, что она откажется от этой мысли? Тем более теперь, когда вы женаты. Для Крисании — это логично". И он сказал тихо, сам не понимая, что слетает с его губ: — Но… на тебе ведь чары… ты не можешь пока… Крисания удивлённо приподняла брови, точно не сразу сообразила, о чём именно он говорит. Но затем её лицо озарилось пониманием, она ответила: — Рейстлин, ты… действительно думаешь, что противозачаточные чары, которые ты навёл на меня, когда мы были людьми, всё ещё действуют? Кхм… да, теперь, когда она сказала это вслух, звучало как-то сомнительно. Но, может, всё-таки… — Я читала об этом в одном из дневников Дариэля. Помнишь ведь, у них с Лиарой была дочь — богиня от рождения. По законам мироздания она не могла оставаться в нашем мире долго после того, как достигла совершеннолетия. Она отправилась в путешествие по другим мирам, встретила мужа там, где богов может быть больше, чем двое… Ой, о чём это я, — Крисания оборвала себя, смущённо улыбнулась. Она обожала дневники Дариэля, часто цитировала их. Рейстлин даже ревновал немного — ох уж, эта её тяга к белым богам… Крисания продолжила, вернувшись к тому, о чём хотела сказать: — Милый, чтобы боги могли зачать ребёнка, им нужно захотеть этого. Сильно. Одновременно. Если бы ты желал стать отцом, я бы уже… Её губ коснулась мягкая, слегка лукавая улыбка. Крисания явно думала о том, как часто они наслаждаются друг другом — особенно в последнее время, когда божественные заботы начали превращаться в рутину. — Нужно только обоюдное сильное желание? — переспросил Рейстлин задумчиво. Крисания кивнула, спросила, глядя ему в глаза: — А ты… ты не хочешь из-за своего отца? Из-за того, о чём рассказывал? "О чём я ей рассказывал?" — подумал сбитый с толку, пытающийся понять, что им делать дальше, Рейстлин. Потом в голову пришёл ответ: да, он говорил ей об отце пару раз в минуту откровенности — о том, как Гилон Маджере обожал свою жену, как любил здорового, правильного сына Карамона… как изредка, лишь благодаря настояниям супруги, вспоминал, что у него есть ещё один сын. — Не знаю, — наконец сказал Рейстлин, ведь всё это было куда сложнее, чем просто болезненное воспоминание о Гилоне или непонимание, как самому быть отцом и что это вообще значит. Крисания собиралась растерзать в клочья всю их прекрасную, налаженную жизнь... Почему она не понимала, что он чувствует? Почему сама рассуждала иначе? Его жена тем временем сказала: — У нас много времени, Рейстлин. Мы ещё вернёмся к этому разговору. Но Рейстлин заметил, что её спина стала пугающе, неестественно прямой, что в глубине её глаз притаился страх: вдруг он вообще никогда не захочет стать родителем? Как ей тогда жить?» Впоследствии Рейстлин много раз думал об этом: может ли он поступить с Крисанией настолько жестоко — не дать ей, Богине жизни и света, собственное дитя? Мысли становились особенно навязчивыми, когда Рейстлин видел, как Крисания благословляет новорождённых в храме — осторожно держит их, улыбается, порой шепчет что-то, становясь похожей не на богиню, а на самую обычную, любящую детей женщину. И как она ласкала при встрече — редкой, но всё же — племянников Рейстлина, которых явно считала и своими родственниками: этих неугомонных близняшек, родившихся у Тики и Карамона. «— Хорошие мои, — говорила Крисания, по очереди прижимая к себе девочек, любуясь ими так, точно они были драгоценными». И с каким восторгом через несколько лет Крисания сообщила Рейстлину, что Тика снова в тягости и что он опять станет дядей. «— Потрясающая новость, — буркнул Рейстлин и снова углубился в трактат, найденный в чёрных чертогах: обо всех созданиях, когда-то созданных Богами тьмы и призванных служить им. Почувствовав на себе пронзающий, укоризненный взгляд жены, Рейстлин вздохнул и добавил чуть более сердечно: — Тика и Карамон-то рады? — Очень, — широко улыбнулась Крисания. Но Рейстлину в её мелодичном голосе послышался упрёк: мол, смотри, твой брат радуется третьему ребёнку, а ты даже на одного решиться не можешь. Рейстлин ничего не спросил. Крисания молчала». Иногда они, конечно, возвращались к сложной теме… Рейстлин старался доказать, что его нежелание становиться отцом абсолютно логично. «Что если ребёнку и правда передастся моя внешность? Ты представляешь, как он будет страдать?» «Расти в семье богов, Крисания! Это полное безумие. Наше дитя либо непомерно возгордится, либо возненавидит нас, либо… всё сразу» «У нас столько времени впереди… почему бы не обзавестись ребёнком лет через сто-двести?» Крисания отвечала, явно призывая всё доступное ей спокойствие. Она говорила: «Сильно сомневаюсь, что ребёнок может унаследовать твою изменённую внешность, ведь это метка Такхизис… Но даже если так, то ты красив для меня. И ребёнка я буду любить не меньше». «Семьи бывают очень разные. Главное — мы будем любить его». «Я не хочу ждать так долго. Я… я люблю тебя и хочу родить нашего ребёнка. Что в этом странного?» Все её слова звучали очень разумно, и всегда упоминалась эта всё искупающая, вечная любовь… Однако — как он мог решиться? Рейстлин в очередной раз тяжело вздохнул. Сегодня с утра он навещал Двуликий храм — нужно было дать пару заданий верховному жрецу. Тёмный бог не собирался задерживаться там долго, но услышал голос Крисании, доносившийся со светлой половины, и не смог пройти мимо. Заглянул осторожно и увидел то, на что старался не смотреть в прошедшие пару лет — слишком уж мучительно. Крисания держала на руках крошечного младенца, поданного ей одной из верующих. Движения богини — его жены, его любимой — были нежными, плавными. Она поцеловала малютку в лобик, что-то шепнула и тепло улыбнулась. Крисания слегка прижала ребёнка к себе, а затем вдруг издала тихий смешок: — О, он обмочился. В её голосе не было брезгливости, она не поспешила отодвинуть младенца от себя, а по-прежнему держала его аккуратно, надёжно. Верующая — полная молодая женщина с мощной светлой косой — вся покраснела, согнулась в три погибели и в то же время попыталась забрать ребёнка у Крисании: — Простите, простите, богиня… Дайте мне его сюда, я всё сделаю. Не гневайтесь… Это… — Естественно, — продолжила Крисания, без всякого раздражения. Она кивнула обеспокоенной матери. — Не переживайте, всё хорошо. У вас чудесный мальчик. Сейчас поможем ему. Наверное, только Рейстлин заметил лёгкую дрожь в её голосе, ноту скрытой, глубокой печали, точно она хотела сказать: «У вас чудесный мальчик, а у меня нет ни мальчика, ни девочки, потому что мой муж…» «Эгоист», — холодно подумал Рейстлин, отступая от дверного проёма, исчезая из храма. Лёд сковал его тело, заполнил сердце: он так хотел, чтобы Крисания была счастлива, но не давал ей главного. День за днём к ней мысленно обращались женщины, желающие родить. День за днём счастливые роженицы приносили детей в храмы для благословления, и Крисания часто сама занималась этим. Да… снова и снова она видела радостных матерей, пухлых младенцев и думала… «Может, она жалеет, что выбрала меня, — горько корил себя Рейстлин, впервые за годы ощущая себя жалким и никчёмным. — Любой другой мужчина уже дал бы своей жене дитя. А я…» Теперь условие, о котором говорила Крисания, — их обоюдное искреннее желание привести в этот мир божественного ребёнка стало казаться Рейстлину непреодолимым. Сердце стучало где-то в горле. То казалось, что он готов. Очевидно готов. Но потом… «Проклятье!» Время спешило к полуночи. Скоро Крисания уснёт, не дождавшись его в спальне. Просто решит, что он зачитался, заработался в кабинете. А он… он за весь день ни строчки не прочёл. Да и желания верующих исполнял, мало вдумываясь в их смысл. Собравшись с силами, Рейстлин перенёсся в спальню, где уже были задуты свечи. — Рейстлин, — раздался голос Крисании, закутавшейся в одеяло. — А я вот засыпаю. — Зря, — сказал он резко, не давая себе передумать, сразу переходя к делу. — Я… я пришёл сказать, что готов. Сделаем всё сейчас. Её удивлённое «Что?» потонуло в шуме срываемой им одежды, в том хлёстком звуке, с которым уже полностью голый Рейстлин откинул одеяло. Он устроился рядом с Крисанией, прижал её к себе крепко, повторив на всякий случай: — Я хочу. Слегка изумлённая такой прытью Крисания ответила на его поцелуй — порывистый, лихорадочный, ведь зачем тратить время на поцелуи, когда у них сегодня другая задача, когда он собирается дать ей то, в чём она нуждается, поступить, как нормальный муж, которого она заслуживает… Но затем Крисания отстранилась, отвела руку Рейстлина, когда он потянулся вниз проверить, мокрая ли она. — Подожди, милый… Мы даже не говорили сегодня толком, — она гладила его ладонь. — Ты, что же? Не хочешь меня? — вырвалось у Рейстлина обиженное, хриплое. И он тут же почувствовал себя ужасно уязвимым. Крисания вздохнула: — Рейстлин… ну что за вопросы? Я хочу… и люблю, когда ты страстный, но сейчас… в тебе что-то странное. Не знаю. Она замолчала, переплела их пальцы. — Что ты такое говорил про готовность? Ты… Крисания вздрогнула: сама догадалась. Но странно — когда она заговорила, в её голосе не было той радости, на которую Рейстлин рассчитывал. — Ты был сегодня в храме, да? Я почувствовала твою магию, но не была уверена до конца. В Двуликом храме много наших следов... — Был, — подтвердил Рейстлин глухо. — Видел. Ты… Он запнулся: сложно говорить такое вслух. Пусть это и Крисания — самая близкая, самая дорогая, знающая о нём столько всего… Хотя, может, как раз поэтому лишь тяжелее. Но темнота скрывала Рейстлина, а рука Крисании была тёплой и нежной. Он решился: — Ты несчастна из-за меня. Ты… давно хочешь дитя, а я… отравляю всё своими сомнениями. Просто… я готов сейчас… надеюсь. «Надеюсь» он произнёс очень тихо. Рейстлин радовался лишь тому, что они с Крисанией научились закрывать друг от друга мысли магическими барьерами при необходимости. Он не хотел, чтобы жена погружалась в то смятение, которое творилось в его голове. Он уже… выступил не лучшим образом. «Я должен был просто дать ей дитя, а не…» Странно, но Крисания в ответ поцеловала его пальцы. И ничего не сказала. Она молчала долго, очень долго — Рейстлин уже начал беспокоиться, что она уснула. Но нет, Крисания всё же произнесла: — Рейстлин… я счастлива с тобой. Ты… моя семья. И я правда хотела бы, чтобы у нас появился ребёнок, но… я хочу, чтобы ты желал этого так же, как я, чтобы ты… любил его, а не видел в нём условие для моего счастья или что-то в таком духе. В темноте Рейстлин мог разглядеть, как она прикусила губу, как на мгновение прикрыла глаза, а потом снова открыла: — Знаешь, прямо сейчас я бы почувствовала себя счастливой, если бы ты честно сказал, что тебя так пугает, почему ты… не хочешь становиться отцом? Её голос звучал так проникновенно, так завораживающе-искренне. Она будто говорила безмолвно: «Я люблю тебя. Я нуждаюсь в тебе. Я хочу знать о тебе всё». И Рейстлин поддался, с его губ сорвалось то, о чём он пытался вовсе не думать: — Этот ребёнок… он заменит меня… для тебя. Рейстлин отвёл глаза не в силах выносить её взгляд. Он знал, что его слова ужасны: нельзя ревновать к собственному не рождённому дитя — это ненормально. — Милый, откуда у тебя такие мысли? — спросила Крисания изумлённо. Кажется, она не осуждала. Но он всё равно смотрел в затянутый ночной мглой потолок. — Просто… это очевидно. Ребёнок будет нуждаться в заботе, и ты станешь уделять ему больше внимания. Да и вообще… он родится таким крошечным, невинным… Разве ты подпустишь меня к нему? Разве… Рейстлин не знал, что ещё хочет сказать. От этой правды, вырвавшейся из самого сердца, его тошнило. Он выдернул свою руку из хватки Крисании, откатился к краю кровати. Рейстлин сел и начал поспешно одеваться — он не станет перемещаться в свои чертоги, но хотя бы в кабинет башни, хотя бы… — Рейстлин! — резко возмутилась Крисания. — Куда ты? Мы же договаривались не исчезать, не договорив друг с другом! И правда договаривались… в одну из ссор насчёт своих верующих — кажется, тогда Тёмный бог исполнил желание человека, который хотел навредить одному из тех, кто поклонялся Белой богине. Рейстлин и Крисания постоянно говорили о том, что не должны смешивать личное и божественное, но время от времени всё же не справлялись с задачей. Рейстлин замер, натянув только одну штанину. Крисания вдруг подползла к нему по кровати, обвила руками со спины, прижавшись к нему грудью, скрытой тонкой ночной рубашкой. От неё привычно пахло мятой и чем-то цветочным. — Рейстлин, — сказала она. — Я, честно, плохо понимаю, почему ты вдруг вообразил такое, но… ты мой муж! Меня и тебя объединяет столько всего… Он обернулся, их взгляды наконец встретились. Рейстлин нежно погладил её по щеке, ощущая острую потребность в таком невинном прикосновении. Крисания приняла ласку, продолжила говорить: — Любовь к ребёнку — совсем другая. И… мы будем разделять её, понимаешь? Ну то есть… — она сбилась, запуталась, её щека под ладонью Рейстлина стала горячей. — То есть эта любовь будет объединять нас, ведь он будет нашим… ребёнок. И… как ты можешь думать, что я бы не подпустила тебя к малышу? Я хочу… хочу, чтобы мы заботились о нём вместе, чтобы ты учил его всему, когда он вырастет… Она запнулась и добавила поспешно: — Ну, кроме всяких опасных и жестоких штук… ты же не станешь, да? Внезапно для себя Рейстлин рассмеялся. Напряжение, терзавшее его весь день, — а, может, и дольше, гораздо дольше — вдруг спало, сменившись чем-то нежным, ещё не оформившимся, но приятным. Он сказал с долей ехидства: — Почему же не стану? Как отец я буду обязан поделиться опытом. — Рейстлин! Крисания возмутилась, но всё же улыбнулась, осознав, о чём он говорил, что уже начал обдумывать… хотя то скорее было предчувствие мысли, ощущение, будто реальность, которой хотела Крисания, могла оказаться не такой уж плохой. И в целом… Рейстлин представил Крисанию, держащую на руках ребёнка — но не чужого, а их. Родного. Общего. Он будет хрупким, нуждающимся в защите. Да и самой Крисании потребуется кто-то сильный, надёжный рядом… «Я». То было что-то глубокое, древнее, раскрывавшееся в Рейстлине и нараставшее. Он кивнул серьёзно, сохраняя в сердце новое ощущение. И Крисания обняла его, уткнулась носом в шею, как любила это делать, вдохнула аромат с его кожи. Рейстлин тоже обхватил её руками и держал крепко, бережно, чувствуя, как их обоих охватывает глубокое, нежное спокойствие. Потом Крисания отстранилась и призналась: — По правде говоря, я так устала сегодня… ничего, если мы просто поспим? — Конечно. Они легли — рядом друг с другом, как делали это всегда. И умиротворение лишь усилилось. Рейстлин поцеловал Крисанию в лоб, шепнул: — Спи, милая. — Доброй ночи, — откликнулась она, переворачиваясь на бок и закрывая глаза. Рейстлин же лежал в темноте, прислушивался к её дыханию — всё более мерному и глубокому — и продумывал, что будет дальше. Если то чувство, которое нарастало в нём, было правильным, то вскоре их ждёт совершенно особая близость, и… Крисания понесёт. Конечно, ей необходимо будет поберечь себя: меньше мыслей о верующих, о мире, меньше встреч и всего прочего. Больше никаких пропусков приёмов пищи — хотя он и без того периодически указывает ей на то, что нельзя жить на одних завтраках (и неважно, что сам время от времени поступает так же). «Да, надо будет убедить её спать подольше… И где бы почитать, как вообще на тело богини, на её магию может повлиять беременность? Точно ли это безопасно? Наверное, Лиара могла писать об этом — она же вынашивала дочь… А ещё, когда ребёнок родится, нам понадобится умелая помощница. Может, сразу две. Где взять такую? Какие способности проявляет божественное дитя? Кхм… да, столько вопросов. Про помощницу надо будет у Даламара спросить — он всегда знает, где достать нужного человека или эльфа». Рассуждая таким образом, Рейстлин окончательно расстался со сном. Он мягко поцеловал нежное белое плечо Крисании, поправил одеяло, чтобы она точно не замёрзла, а затем быстро, бесшумно оделся и перенёсся в чёрные чертоги — впереди было много дел. В тот ночной час Рейстлин, конечно, не понимал, что в вопросах рождения и воспитания детей невозможно предусмотреть всё, даже если ты бог. Он не знал, что на зачатие им понадобится ещё год, потому что одного откровенного разговора, одного вспыхнувшего намерения, недостаточно для разрушения всех страхов. Он не представлял, какой нежностью будет наполняться его сердце при виде Крисании, округлившейся, расцветшей, с гордостью и теплом носившей их дитя. Точнее… двоих детей — мальчика и девочку, которым предстоит родиться на свет на месяц раньше срока (и это вопиющее отступление от плана едва не сведёт Рейстлина с ума). И, конечно, Рейстлин даже вообразить не мог, как будет любить своих детей — шумных, неудобных, магически одарённых и порой совершенно невыносимых, но в целом… идеальных. А как он будет скучать по ним, когда они отправятся в другие миры… Да, так всё и случится, но пока Тёмный бог Рейстлин читает дневники своей предшественницы Лиары, делает заметки на листе и между делом представляет, как именно будет ласкать свою жену уже завтра вечером… или утром? Не стоит долго ждать. А Крисания в их спальне улыбается во сне. И вряд ли кто-то может с точностью сказать, что именно ей снится.

Конец.