О зимней стуже и о летнем ветре

I

Крисания проснулась резко — сама не поняла почему. Может, приснилось что-то жуткое? Или шум разбудил? Она нахмурилась не в силах припомнить — в голове гудело, будто даже слышались голоса. «Безумие какое-то». Открыв глаза пошире, Крисания оглядела комнату — окно, камин, шкаф… «Я в спальне… в нашей спальне. Значит… сегодня мы отправляемся к Такхизис?» Сердце пропустило удар, но затем Крисания вспомнила… …вот Рейстлин целует её в висок — это короткая нежность перед битвой, и в его ласке — вся глубина невысказанных чувств. …вот Такхизис приветствует их в белом зале. «Я не смогла, — вспомнила Крисания. — Я… Мне стало так жаль её, и я отступила…» А потом была боль. И темнота. «Я умерла?» Нет. Глупость какая-то. Вряд ли у мёртвых так гудит в голове. Да и горло пересохло. И… Крисания повернулась на бок и кончиками пальцев ощутила знакомое тепло чужого — точнее, самого родного, близкого — тела. Рейстлин лежал рядом с ней, раскинув в стороны руки и ноги и явно пытаясь занять большую часть кровати. С ним так часто бывало. Его дыхание было мерным, спокойным, а по золотой коже щёк скользили первые робкие утренние лучи. Странно… лучи казались непривычно яркими. Крисания нахмурилась, пытаясь понять, что произошло, как она выжила… Ответ пришёл тут же — столь очевидный, дарящий покой и тепло. «Меня, нас с Рейстлином, спас Паладайн. Небесный Отец вернулся, поэтому солнце светит ярче… поэтому я жива». Морщинка, образовавшаяся между её бровей, тут же разгладилась. Губ коснулась светлая, освежающая улыбка. Паладайн пришёл в свой мир, а значит, всё стало правильно, как нужно. Значит, Крисания не подвела своего бога, пусть даже и не смогла пронзить кинжалом Такхизис. А ещё Рейстлин… «Рейстлин здесь, значит, он не стал бороться с Небесным Отцом за божественность, смирился с тем, что человек не может стать богом, что сама мысль об этом кощунственна. Он оказался мудр… мой Рейстлин». Точно услышав мысли Крисании, маг заворочался, бессознательно провёл рукой по её груди — прикосновение отозвалось в теле сладким, ленивым желанием. А затем Рейстлин открыл глаза, и во взгляде его настороженность сменилась облегчением. — Крисания… — выдохнул он так, точно в её имени были все смыслы этого мира — жизнь и смерть, надежда и страдание. — Что? Томная сладость, счастье из-за возвращения Паладайна отступили. Крисания ощутила холодок тревоги. Почему Рейстлин звал её так странно? Что случилось? Под её настойчивым взглядом Рейстлин потёр глаза, несколько раз моргнул и, сев на кровати, сказал: — Ты не приходила в себя три дня. Наверное, это неудивительно, однако… — он коснулся её ладони. — Я волновался. Это простое признание тронуло Крисанию. Она скопировала позу Рейстлина и сказала: — Со мной всё хорошо, только в голове немного гудит. При этих словах губы Рейстлина сложили в ухмылку, в которой было слишком много понимания — тайного, недоступного ей пока знания. Но Крисания, движимая восторгом от возвращения Паладайна, не стала вглядываться в жесты Маджере. Она спешила задать вопрос: — Рейстлин, ты… ведь видел его? Какой он? Недоумённый взгляд был ей ответом. Пришлось уточнить: — Паладайн. Я говорю о Паладайне, — не найдя никакого отклика в выражении лица, во всей позе Рейстлина, Крисания уточнила. — Он ведь… вернулся? Да? Рейстлин хмыкнул: — Какой интересный вопрос. В мире снова есть Белый бог, если хочешь знать. Но Паладайн… — он задумался, окончательно запутывая Крисанию. — Я покажу тебе кое-что, Крисания, так будет лучше. Вспомнив, как Рейстлин показывал ей воспоминания своих соглядатаев о Берлеме и остальных в ту страшную ночь, когда она лишилась дома, Крисания ожидала появления серебристого шара. Но в этот раз магия по-видимому была иной. Маджере придвинулся ближе к Крисании, дотронулся своими длинными изящными пальцами до её правого виска… и ничего не произошло. Лишь его золотые глаза напротив загорелись загадочным, властным огнём. Помедлив немного, словно осознав что-то, Рейстлин издал хриплый смешок: — Точно! Я пока не привык… — он закусил губу на секунду, потом сказал. — Позволь мне, Крисания. Ты должна захотеть увидеть. «Что увидеть?!» — бился в голове Крисании незаданный, но очевидный вопрос. Рейстлин вёл себя странно — посмеивался чему-то, таился. Это раздражало, размывало ту радость, которую Крисания уже приняла как данность: возвращение Паладайна, успех их миссии. И всё-таки… всё-таки Рейстлин, её Рейстлин, просил о понимании — пусть и в своей манере. Крисания вздохнула и сказала: — Хорошо, покажи мне, — внутренне удивляясь тому, что Рейстлину нужно такое чёткое разрешение для совершения магии над ней. Она, конечно, взяла с него обещание, однако это странное «Позволь мне» будто скрывало что-то большее, будто Рейстлин действительно не мог применить чары без её чёткого, осознанного разрешения. «Странно». Да… это и правда было загадочно, но у Крисании не осталось времени на обдумывание. В её разум шумным потоком хлынули воспоминания. «Воспоминания Такхизис?» — поразилась она, услышав имя хрупкой нечеловеческой девочки на поляне. «Да», — с нажимом ответил Рейстлин, чьё присутствие Крисания ощущала будто вокруг себя — точно он опоясывал её своей силой, магической энергией, служил мостом между нею и воспоминаниями Тёмной богини. Но куда больше Крисанию поразило другое… маленький мальчик… Паладайн?! Она не могла поверить в это… да и во всё последующее, накатывающее волнами. История Такхизис и Паладайна то умиляла Крисанию до глубины души, то причиняла острую, невозможную боль — и второго было гораздо-гораздо больше. Столько гордыни, страданий, предательства и тьмы… Но за всем этим что-то хрупкое, возникшее точно против воли самой судьбы. От полученных сведений у Крисании кружилась голова. Другие боги, драконы, суд… И там дальше — невероятное, потрясшее её откровение. «Избранные могут стать богами? Боги… не вечны?» Такой вывод, конечно, напрашивался с учётом того, что в воспоминаниях Такхизис царили Белый бог Дариэль и Тёмная богиня Лиара, однако… Однако… Крисания пошатнулась, едва не упав. Невидимый, но явно ощущаемый Рейстлин подхватил её, поддержал. «Получается… твои мечты не были безумием?» — подумала Крисания не в силах справиться с изумлением. Она совсем забыла о том, что сейчас Рейстлин мог слышать её мысли. Его голос в её голове прозвучал изумлённо: «Так, ты знала?! Давно?» Но у Крисании не было времени отвечать — она напряжённо следила за воспоминаниями Такхизис, за той трагедией, что разыгрывалась на её глазах. То, как Паладайн искал свою семью… как нашёл временное утешение в объятиях той, из-за которой эта семья и погибла… И потом его нежелание участвовать в суде… И дальше, дальше… Когда Крисания увидела, как её бог убил свою избранную — забрал силу несчастной девушки, оставив лишь хладное тело, — то вся побледнела, затряслась. «Нет… Это ложь! Ложь!» Поверить в то, что Паладайн порой мог проявлять человеческие слабости, идти на поводу у Такхизис, ещё можно было. Но это… Так цинично. Безжалостно. Крисания схватилась за горло — воздуха не хватало. Рейстлин, явно обеспокоенный её состоянием, шепнул: «Мы можем продолжить позже». Но Крисания не собиралась отступать. Это всё ложь, наверняка ложь, однако… Что-то смутное, неосознаваемое, но властное заставляло её смотреть, впитывать, запоминать. Сердце полнилось болью… смерть Паладайна, мир без него, её собственное рождение, план Такхизис… Крисания прикусила губу, наблюдая за отрывочными воспоминаниями Тёмной богини о выборе Рейстлина в Красном лесу. «Ты выбрал магию… не меня». На сей раз Рейстлин не ответил на её мысль, лишь невидимая хватка на её талии стала крепче. И затем… затем перед Крисанией развернулась последняя сцена — Рейстлин, отдающий ей то, что он считал божественной силой. Рейстлин, выбравший её, а не величие и безграничную власть. «Ты… ты правда это сделал? Рейстлин…» Потрясение Крисании было так велико, что следующая картина (Такхизис, передающая настоящую тёмную силу Рейстлину, а белую — Крисании) хоть и впечатлила, но не завладела сердцем. Слишком много чувств, слишком много мыслей… Крисании хотелось остановиться. Вдохнуть поглубже. Посмотреть Рейстлину в глаза, чтобы он понял: она знает, какую жертву он принёс… Когда видение распалось, Крисания осознала, что сидит на кровати в обнимку с Маджере — практически у него на коленях, — что её пальцы будто вросли в его плечи, а её губы тесно прижаты к его шее в сухом, невинном касании. Она мягко отстранилась, вглядываясь в него, не веря, не зная, что и как сказать. Слова не складывались в предложения. — Крисания, — произнёс он, нарушая тишину. — Ты понимаешь теперь, что произошло? — Не знаю, — честно ответила она, глядя то в золотые глаза Рейстлина, то на свои руки. Она осознавала, конечно, что Маджере в первую очередь говорит о передаче силы, а не об их чувствах. Но для Крисании легче всего как раз было обсудить личное, а не все эти божественные дела, это мрачное видение о Паладайне… «Небесный Отец! Я хотела служить ему, а не занимать его место! Я ведь не Рейстлин… Нет! Откровения Такхизис — это сущее безумие. Паладайн не мог… Я не могу…» Крисания поднесла руки к вискам — гул в голове нарастал, мыслить удавалось с трудом. — Это голоса людей, — объяснил Рейстлин. — У меня тоже голова разрывается от них… Я специально не выполнял желания без тебя. Маджере говорил непривычно серьёзным тоном, чувствовалось, что за то время, пока она спала, он многое обдумал и решил. — Важно сохранять баланс, — продолжил Рейстлин, накрыв её ладони своими. — Мы должны вернуть мир к порядку. Крисания устало качнула головой, всё же сказала то, что вертелось на языке, теплилось в сердце как последняя надежда: — Может, это ложь… Такхизис — Тёмная богиня, почему мы должны ей верить? Как слабо и жалко звучали её слова! Озвучив своё подозрение, своё потаённое желание, Крисания тут же с болью поняла, что воспоминания Такхизис не были ложью — девушка ощутила это интуитивно, необъяснимо. Скривилась от нахлынувшего беспощадного знания. И ответ Рейстлина, в котором чувствовалась лёгкая снисходительность, лишь вызвал раздражение. — Крисания, — сказал он. — Зачем Такхизис придумывать подобное? Она всегда была безжалостна и хитра, но вполне рациональна. Крисания, высвободившись из его рук, кинула резко: — Я понимаю. Просто… Как объяснить Маджере, что для неё это не желанная власть, не дар, а что-то жуткое, тёмное, испепеляющее? Белый бог, которому она с таким самозабвением служила, одобрения которого всегда жаждала, оказался… убийцей! Пришлось вытолкнуть слово из себя… жуткое, довлеющее, отзывающееся болью во всём теле, и ведь то была только мысль… И этот план по спасению Паладайна — лишь ложь Такхизис, созданная Тёмной богиней в её, пусть и важных для мира, целях. Бесконечная отвратительная манипуляция. «Она спасла меня с костра, на который я попала по её же воле! Как подобное вообще назвать?!» Крисанию разрывала такая боль… Рейстлин не мог её утешить. Да, она любила его. Очень любила, но сейчас… сейчас они говорили на разных языках, между ними будто разверзлась пропасть. — Милая, — Рейстлин снова протянул к ней руку, на этот раз слегка коснулся её ладони. — Мы со всем разберёмся вместе. Его голос теперь звучал тепло — он явно понял, что с Крисанией творится неладное. Его нежность была трогательной, и всё же… — Неужели тебя совсем не волнует то, что она играла нами? Придумывала задания, наказывала или поощряла… И наши чувства… Крисания с болью взглянула на Рейстлина. Дикая мысль пронзила её разум: «А если мои чувства к нему — морок, наведённый Такхизис для идеального выполнения плана?» Горечь прокатилась от горла к кончикам ног. Невыносимо. «Нет. Такого быть не может. Не должно». Крисания не ожидала, что лицо Рейстлина исказится при её словах — точно она его ударила. В его взгляде страдание сплелось со злостью. Он отчеканил яростным хриплым шёпотом: — Я знаю, что я чувствую. Когда я услышал о твоей жертве… когда ты умирала там… и когда не просыпалась эти дни… — Рейстлин оборвал себя, и Крисанию придавило тишиной. Собственные сомнения показались ей преступными. Но Рейстлин продолжил уже мягче, спокойнее: — Ты нужна мне. Не по велению чьей-то магии… а потому что я так хочу. Его слова были требовательными, собственническими, но тон — нежным, искренним. И Крисания, чуть подвинувшись вперёд, прижалась лбом к его лбу, шепнула: — И ты мне нужен. Прости меня… Чуть позже, когда торжественность момента истаяла, Крисания добавила с улыбкой: — Не думала, что наступит время, когда ты будешь защищать наши чувства. Рейстлин поцеловал её в нос: — Я умею удивлять. Новый приступ головной боли заставил Крисанию вернуться к главной теме — тому кардинальному изменению, в которое ей так сложно было поверить. Она снова взглянула на Маджере, коснулась его волос, чуть запутанных после сна, перевела взгляд на подбородок, покрытый мелкими седыми щетинками. Крисании хотелось сделать что-то домашнее, уютное, нежное: позаботиться о Рейстлине — может, побрить его (хотя она никогда в жизни таким не занималась) или расчесать его волосы, или помассировать ему голову, забирая боль… Она вздохнула. Сейчас было не до этого. Да и потом… — Ты не ответил, Рейстлин, — напомнила Крисания. — Неужели тебя устраивает то, как Такхизис обошлась с нами? Он пожал плечами: — Кхм… ну, я удивился, конечно. И возмущение было, — он на мгновение замолчал, точно вспоминал, как именно выглядело его возмущение. — Просто… это ведь моя изначальная цель. Я захотел стать богом, не потому что так решила Такхизис. То было моё желание, мой план… Это оказалось выгодно для богини… бывшей богини. И что? Рейстлин задумался, затем добавил тихо: — Даже если к чему-то она меня и подтолкнула, у меня всегда была возможность поступить не так, как она задумала. В его взгляде сверкнула сталь — знакомое Крисании выражение: «Никто не смеет управлять Рейстлином Маджере». И Крисания кивнула, решив поразмыслить над всем этим позже. Обняв Рейстлина, она всё ещё пыталась уложить в своей разваливающейся на части голове узнанное и понятое. Слишком сложно. Слишком больно. — Давай ответим верующим, — сказала она. Исполнить свой долг — вот что было главным. Даже если этот долг внушал Крисании ужас и трепет, даже если при мысли об этом долге, о её новом статусе, кожа покрывалась мелкими холодными мурашками.

***

Странно, что богам тоже требовался сон. Найти на него время оказалось крайне сложной задачей… Между делами Крисания засыпала то на стуле, то на диване в кабинете Рейстлина, то практически стоя — прислонившись к стеллажу с книгами. Рейстлин поступал так же. Мир, оставленный Такхизис и Паладайном, отчаянно нуждался в заботе. Как оказалось, требовалось не только исполнять желания верующих, но и помогать сотням душ войти в круг перерождения. Это были те души, которые, как и полагалось, после смерти попали в руки Такхизис, но впоследствии оказались отпущены ею, ведь их не отягощали грехи, их не требовалось наказывать и очищать. Добрые души искали Белого бога, но он, отравленный сотворённым злом, больше не слышал этих страдальцев. Так они продолжали бродить по земле. Крисания долгие дни посвятила тому, чтобы помочь этим душам пересечь черту — влиться в положенный им круг перерождения. Каждую душу Крисания брала за руку, слушала о её тревогах, страданиях, оставленных родных, утешала и лишь после этого провожала туда, куда сама отправиться не могла. Крисания знала, что Рейстлин собирает души тех, кто совершил зло, и выбирает для них наказания — видимо, в последние годы у Такхизис не хватало сил для этой работы. Крисанию тревожила павшая на Рейстлина мрачная «задача» — не отравит ли она сердце Рейстлина, и без того подвластное тьме, ещё большим мраком? Но для серьёзного разговора не хватало времени и сил. Крисания вроде бы и видела Рейстлина часто, но успевала перекинуться с ним лишь парой слов, время от времени — нежно пожать руку, изредка — обняться. Всё усложнилось, когда Крисания ощутила необходимость восстанавливать саму ткань мира, нарушенную Паладайном. То был глухой, протяжный зов — сильнее голосов верующих. Когда Крисания спросила Рейстлина, не слышал ли он чего-то подобного, тот недоумённо покачал головой. Правда, тут же предложил свою помощь в изысканиях… Но Крисания видела, что он сам едва держится на ногах — Рейстлин решил сократить количество демонов и прочих созданий, сотворённых Такхизис, чтобы людям жилось легче, а ещё он посадил под замок всех своих бывших «коллег» — наместников. Он так трудился ради мира… «Милый мой». Но и на нежные мысли времени не было. Крисания направилась туда, куда вёл её зов, и нашла алые трещины… Их было множество — на самом небосводе, на земле, в морях. Крисания чувствовала мрачную силу, исходившую от них, — что-то холодное, неумолимое. Она всё-таки привела к трещинам Рейстлина, но он хоть и увидел их, не смог устранить проблему ни одним из известных заклинаний. Маджере долго смотрел на шрамы, изуродовавшие ткань мироздания, затем повернулся к Крисании: — Здесь нужна белая сила, — Рейстлин подошёл ближе к ней, положил свою изящную сильную ладонь ей на грудь — туда, где билось сердце. — Только ты сможешь закрыть эти трещины, Крисания. Исправить то, что разрушил прошлый белый бог. — Я подозревала… Правда, пока не понимаю, как именно это сделать, — сказала Крисания задумчиво. Мысли о Паладайне всё ещё приносили боль. Всю жизнь она верила, что Небесный Отец заботится о ней, что он нуждается в её помощи… Но если бы они встретились, то он, скорее всего, убил бы её как ту другую избранную. Правда настолько страшная, что от неё хотелось кричать. Заметив настроение Крисании, Рейстлин нетерпеливо скривился: — Ты всё печалишься из-за него? — его ладони переместились на плечи Крисании, слегка сжали их. — Он был монстром, Крисания. Теперь ты Белая богиня. Ты… должна забыть его. Крисания нахмурилась, столкнулась с Рейстлином взглядом. Они оба зависли в воздухе около одной из трещин, расколовших небосвод. То, что она и Рейстлин могли вот так парить над землёй без особых усилий, до сих пор поражало Крисанию. Обратив внимание на чёрные сапоги Рейстлина, будто опиравшиеся на воздух, она даже на секунду отвлеклась от того тяжёлого, горького возмущения, которое вызвали его слова. Но всё же сосредоточилась, сказала серьёзно: — Рейстлин, хватит говорить со мной в таком тоне. — Но тебе и правда пора перестать горевать об этом… отребье. Он бы убил тебя, Крисания, вот и всё! То, что Рейстлин проговорил вслух её тайные пугающие и печальные мысли, лишь усилило её раздражение. Он убрал руки с её плеч, и теперь Крисания и Рейстлин — Белая богиня и Тёмный бог — стояли друг напротив друга, сердитые, мрачные. — Он был несчастен, Рейстлин. Он выбрал неверный путь, но всё же… — Крисания сглотнула. — Если бы не твоя богиня… — Ты говоришь так, будто Такхизис хоть немного дорога мне, — он резко взмахнул рукой, точно выбрасывал само имя бывшей владычицы прочь. — Да мне плевать на неё. И я не понимаю, почему ты не можешь поступить так же с богом-предателем. Будто других проблем нет… Крисания сложила руки на груди, а затем, озарённая внезапной идеей, подлетела вверх, чтобы её лицо оказалось на одном уровне с лицом Рейстлина. Во время ссор её всегда раздражало то, как он возвышался над ней во всю величину своего роста. Заметив её манёвр, Рейстлин слегка смягчился — уголки его губ дрогнули в намёке на нежную улыбку. Можно было бы сейчас завершить ссору, но этот его тон, то, как он указывал ей, что чувствовать! — Я сама решу, как относиться к Паладайну и сколько времени горевать о его падении, — отчеканила Крисания. — Ты ведь постоянно твердишь, что я богиня. И как богиня я… Всякое подобие нежности покинуло лицо Рейстлина, его взгляд стал злым, колким: — О, как я посмел оскорбить богиню! — он сжал запястье Крисании, заставляя посмотреть на себя. — Если так гордишься своей силой, то и веди себя соответственно! У нас полно дел, помимо этой слюнявой жалости к богу-убийце! Проклятье… Если бы вся сила досталась мне… Он осёкся, осознав, что именно сказал. Крисания резко выдернула свою руку из его хватки — ей вдруг стало холодно. «И правда… как я не подумала раньше: Рейстлин ведь никогда не стремился разделить божественность с кем-то. В секунду отчаяния он отдал мне силу, но то был порыв… А теперь, теперь он сожалеет, что не может править миром один, что замысел вселенной с двумя богами, противоречит его тайному желанию». Крисания отступила на шаг. Ей больше не хотелось говорить с ним. Она бросила сухо: — Я поищу в дневниках прошлых Белых богов, как закрыть эти трещины. Может, там что-то есть… — Я тоже поищу в своих архивах, — пробормотал Рейстлин, во взгляде которого отчётливо читались сожаление и растерянность. — Крисания… Она застыла, ожидая продолжения, но он молчал — Рейстлин сейчас казался ночной тенью на нежно-голубом, залитом солнечными лучами небосводе. Чужеродный и далёкий, пусть даже Крисания и могла дотянуться до него рукой. Но не хотела. С тяжёлым сердцем Крисания перенеслась к себе в чертоги, в которых раньше никогда не ночевала. Сегодня она решила остаться здесь.

II

Когда Крисания не вернулась в башню к вечеру, Рейстлин понял, что и правда сильно обидел её. «Но что такого я сказал? Это ведь правда… Ей нужно отпустить Паладайна — тот был никчёмным, слабым божеством, убивавшим своих избранных. Если бы Такхизис не вмешалась, он уничтожил бы Крисанию! Воспользовался её добротой, её верой и…» Холодная ярость накатывала на Рейстлина каждый раз, когда он представлял эту картину: жестокий Белый бог, поедающий суть своей избранной — Крисании. Да, Рейстлину было за что благодарить Такхизис, но он всегда отмахивался от этой мысли: владычица действовала в своих интересах, к тому же сама далеко неидеально выполняла божественные обязанности. Рейстлин жил дальше, а не страдал из-за мертвецов. «И почему Крисания не может поступить так же? Она трудится на износ, чтобы починить то, что поломал Паладайн. И всё равно тоскует из-за него? Безумие!» Рейстлин присел на стул, помассировал виски — гул в голове раздражал похуже кашля. Кашель, кстати, прошёл с обретением божественности, а вот его уродливое лицо осталось прежним. И порой Рейстлин думал о наведении маскировочных чар, как это делала Такхизис… «Глупость». Да в голову лезли глупости, потому что о главном думать не хотелось. Его случайно вырвавшиеся слова… «Если бы вся сила досталась мне». Он даже в мыслях не решался озвучить это, но поведение Крисании заставило слова исторгнуться из самых глубин сердца. Рейстлин вздохнул. Он знал теперь, что одно создание не может полноценно уместить в себе белую и чёрную силы, эффективно распоряжаться ими, однако… До чего проще было бы править миром в одиночку. «Или если бы Крисания больше слушалась меня». С губ сорвался сухой смешок. «Крисания» и «слушалась» в одном предложении — какая дикая фантазия. Он так и не сказал ей, насколько его поразил её поступок — готовность пожертвовать своей жизнью ради возвращения его магии. «Сильная. Смелая. Верная». Рейстлин с помощью магии подозвал бокал и бутыль вина. Магия теперь слушалась его настолько легко — она была абсолютным продолжением его тела. Магия. Божественность. Крисания. Он получил всё, но не так, как рассчитывал — что за ирония. Он сказал Крисании, что его особо не злит то, что он стал частью плана Такхизис, однако вся эта хитрая схема, эта тонкая манипуляция оскорбляла его гордость. «Если бы всё было иначе, если бы я по-настоящему сразился с Такхизис…» «И что бы изменилось? — поинтересовался знакомый голос учителя. — Ты верно сказал Крисании тогда: твои поступки зависели только от тебя. Лучше подумай о том, что произошло сегодня: ты обидел женщину, которую любишь, которой намеревался отдать всю божественную силу. Где она теперь? Почему не дома?» В этих замечаниях самому себе, конечно, было куда больше смысла, чем во всех мыслях о Такхизис и её плане. Пригубив вина, Рейстлин встал — надо найти Крисанию, поговорить. Прошедшие недели выдались странными, сложными… «Но я не могу потерять её». Вдруг воздух перед Рейстлином дрогнул — секунда, и перед ним материализовалась Крисания. Она взглянула на него и произнесла нерешительно: — Я… не нашла тебя в спальне. Уже боялась, что и здесь тебя нет. Столько нежности было в её серо-голубых глазах, столько любви в ласковой полуулыбке. Рейстлин шагнул вперёд и заключил Крисанию в объятия — крепкие, надёжные, будто говорящие: «Ты — моя, а я — твой. И это истина». Они долго стояли посреди его кабинета, обнявшись. Потом Крисания осторожно отстранилась, шепнула с улыбкой: — Ты до сих пор пахнешь корицей. Рейстлин хмыкнул: — Тебе кажется. Она сказала, помедлив: — Знаешь… я тоже думала об этом… о том, что Паладайн мог бы убить меня, как ту девушку. Но… когда-то в нём был свет. Понимаешь? Рейстлин кивнул, Крисания же продолжила: — Возможно, я всегда буду горевать о нём… Я оставляю за собой это право, — она коснулась пальцами руки Рейстлина. — И я пойму, если в глубине души ты всегда будешь сожалеть о том, что правишь миром не один. Ты ведь… не так представлял всё это. Рейстлин жестом предложил ей вина. Получив согласие, налил немного бордового напитка во второй бокал и протянул Крисании. Всё это время он размышлял над её словами, особенно над теми, что касались его… «Всегда… Всегда — это слишком долго». Наконец Рейстлин сказал: — Крисания, я понимаю, что правление Тёмного и Белого богов — это разумно. Ты так возишься со страдающими душами… — он сделал неопределённый жест рукой. — Я бы не хотел заниматься подобным. Слишком скучно. Затем добавил серьёзнее, нежно коснувшись её лица: — И я бы ни за что не хотел, чтобы тебе пришлось выбирать пытки для грешников. Крисания кивнула: — Мы дополняем друг друга. Они отпили из своих бокалов, обменявшись долгим взглядом. Вино слегка окрасило губы Крисании бордовым. «Я тысячу лет не целовал её!» — вдруг осознал Рейстлин. Он бы притянул её к себе прямо сейчас, но разговор ещё не был окончен. Крисания заслуживала полного и честного ответа — она ведь пришла к нему. Выбрала его — снова. — Но, конечно, я не могу вовсе отбросить мысль о единоличной власти. Я… всё не так представлял, когда хотел быть богом, — признался Рейстлин, пожав плечами. — Но не думаю, что буду сожалеть о случившемся «всегда». Вовсе нет. Крисания, встав на цыпочки, поцеловала его в подставленную им щёку. — Так приятнее, чем, когда ты пользуешься магией, чтобы подлететь ко мне, — заметил Рейстлин. — Без магии многое лучше, — откликнулась Крисания, затем сказала доверительно. — Меня пугает то, как быстро я к ней привыкла… Она просто приходит сама, откликается… Рейстлин вдруг остро ощутил, как им не хватало этого разговора все прошедшие дни. Только он и она. Мир мог и подождать немного. Он осторожно отвёл локон со лба Крисании, потом всё же обвил руками её талию, шепнул в эти нежные, таившие такую сладость губы: — Мы обязательно ещё поговорим о магии, мире… Обо всём. А пока скажи… Ты пришла ко мне, Крисания. Почему? Она ответила ему звонким смешком, сказала тихо и нежно: — Потому что ты любишь меня, Рейстлин Маджере, хотя до сих пор так и не соизволил сказать это вслух. Потому что я не хочу тратить время на обиды и непонимание… мы должны быть мудрее них. Рейстлин вздёрнул бровь, не удержался от колкого: — Люблю? С чего это ты взяла? И прежде чем Крисания успела возмутиться, накрыл её губы долгожданным, упоительным поцелуем. То был поцелуй-признание, поцелуй-нега, поцелуй-счастье. Когда они наконец оторвались друг от друга, то уже лежали на кровати в спальне. Рейстлин навис над Крисанией, касался губами её щёк, шеи. Замерев на секунду, встретившись с ней взглядом, обвёл пальцем линию её подбородка, изгиб губ и выдохнул: — Любовь моя… нравится быть правой? Крисания улыбнулась — его вопрос не требовал ответа. Она сняла с Рейстлина домашнюю рубашку, огладила уже знакомые шрамы так, точно каждый из них был ей нескончаемо дорог. Призналась страстным, горячим шёпотом: — Я очень скучала. И Рейстлин не стал медлить — она была мокрой, узкой, горячей. Идеальной. Она дарила ему наслаждение и сама плавилась под его прикосновениями. И это было важнее магии, мира, богов… чего угодно. Потому что это принадлежало только им. Сейчас и навеки. …После, когда они лежали рядом, разгорячённые и умиротворённые. Рейстлин поднёс руку Крисании к своему лицу и заметил: — Ты всё ещё носишь моё кольцо. Она ничего не ответила, лишь слабо кивнула. — Дай мне его на секунду, — попросил Рейстлин, в голову которого пришла важная идея. Не то, чтобы внезапная… просто полностью оформившаяся именно сейчас — точнее пару минут назад, когда он смотрел в глаза Крисании, двигаясь глубоко в ней, когда ощущал невероятное, сводящее с ума слияние. Крисания протянула ему кольцо и прикрыла глаза — её умиротворение, её очевидное удовольствие приносило Рейстлину такую радость… «Да, я всё решил правильно». Он сомневался лишь секунду — насчёт содержания надписи. Но потом решил довериться первому порыву: вывел с помощью магии на внутреннем ободке кольца — «Маджере». Если бы всё сложилось иначе… Если бы они не стали богами, а были просто людьми, она могла бы носить эту фамилию — его фамилию… Верно? На мгновение вспомнилось, что Крисания — княжна по рождению, а он деревенский мальчишка. Забытые, давно потерянные роли. Рейстлин протянул ей кольцо с сухим: — Носи вот так. Он знал: она любит его. Он знал: она не отвергнет. И всё же… Крисания прочитала надпись, затем посмотрела на Рейстлина внимательно, изучающе, точно искала подтверждение своей догадке. И наверное, она увидела то, что хотела найти. Улыбнулась и надела кольцо на палец, произнесла нежно: — Я согласна. Рейстлин, взбудораженный, счастливый и её пониманием, и её согласием, потянулся за поцелуем. Но Крисания, сев на кровати, не смущаясь того, что одеяло утекло вниз, оставляя её обнажённой по пояс — и невероятно, завораживающе красивой, — сказала: — Подожди, пожалуйста. Она обдумывала что-то серьёзно, сосредоточенно, а затем её лицо, омытое лунными лучами, озарилось радостью. Под напряжённым взглядом Рейстлина Крисания отсекла прядь своих волос магией, свернула их в кольцо на ладони, затем сосредоточилась… И её отрезанные локоны превратились в кольцо из металла — похоже, белого золота. При виде того, как Крисания пользуется божественной магией, Рейстлина охватила гордость — иррациональная, почти нелепая, ведь не он дал ей эту силу. И всё же… Он готов был принять её кольцо — гладкое, широкое, без камней, — но Крисания медлила. Подумав, сведя брови к переносице она вывела что-то на внутреннем ободке кольца, осмотрела свою работу придирчиво, но затем кивнула и протянула кольцо Рейстлину. Тот взял украшение осторожно, почти благоговейно. Прочёл надпись. «Мой». Не сдержал усмешки, надевая кольцо на средний палец правой руки — туда оно подошло идеально. — А я считал себя главным собственником в нашем союзе… жена. Непривычное, будоражащее слово повисло в воздухе, соединяя их, отдавая друг другу. Рейстлин никогда не думал, что скажет нечто подобное — всё это было не для него: любовь, брак, кольца… Но теперь, когда Крисания сказала своё «согласна», когда подарила ему кольцо, он ощущал глубинное, почти первобытное удовлетворение. Он — какая глупость! — хотел, чтобы все в мире знали: эта прекрасная женщина, Белая богиня, Крисания, принадлежит ему. Новая волна возбуждения захлестнула Рейстлина. И когда их губы снова столкнулись, когда между поцелуями Крисания выдохнула: «Муж», всё то, что раньше казалось ему банальным и нелепым, окончательно стало важным и прекрасным. Для них. Только для них.

***

С утра Крисания хотела сразу же ускользнуть в свои чертоги — искать сведения о том, как закрыть трещины в мироздании, — но Рейстлин остановил её: — Давай сейчас мы позавтракаем, а потом поищем вместе, — усмешка расцвела на его губах. — Если, конечно, Тёмному богу можно попасть в чертоги Белой богини. Крисания одарила его пронзительным взглядом: — Знаешь, в твоих устах эта фраза звучит ужасно двусмысленно. Рейстлин довольно улыбнулся и поцеловал её в макушку: — Я этого и добивался. — Ты невыносим. Рейстлин ощущал такую лёгкость — он мог бы продолжать эту пикировку вечно. Но Крисании и правда стоило позавтракать, да и он бы не отказался от еды. По старой памяти она прижалась к Рейстлину, чтобы он перенёс их в свой кабинет, и его сердце наполнилось нежностью. Они делили завтрак, как делали это много раз, будучи людьми. Рейстлин наблюдал за ложкой, которой Крисания зачерпывала кашу из тарелки, и чувствовал глубокое умиротворение. Впрочем, постепенно его мысли перетекли в другое, более деловое русло. Он доел свою кашу, обвил пальцами чашку с чаем и сказал: — Я так понимаю, ты ещё не представала перед своими жрецами, а надо бы. Тебе нужны служители — и как можно больше: те, кто расскажет о пришествии новой Белой богини. Пусть люди не только смутно чувствуют что-то, но и будут уверены в том, что ты их защитишь. Крисания кивнула. Она выглядела несколько смущённой, но очень серьёзной: — Да, я понимаю. Я думала об этом, просто… это так странно. Одно дело помогать миру незаметно и совсем другое — прийти к моим бывшим наставницам и заявить, что я их богиня. Она добавила с печалью в голосе: — Я ведь обещала им вернуть Паладайна в наш мир, а не занимать его место… Рейстлин подавил в себе желание сказать что-то резкое о бывшем Белом боге. Вместо этого он перегнулся через стол, накрыл руку Крисании своей ладонью: — Всё будет хорошо. Они признают тебя своей богиней. Без вариантов. Видимо, не желая обсуждать эту тему слишком подробно, Крисания спросила: — А что насчёт тебя? Рейстлин пожал плечами: — Что я… У Такхизис не было жрецов, и, признаться, я её понимаю. Жрецы такие скучные и докучливые… — Вот спасибо, — не удержалась Крисания. Он бросил на неё лукавый, дразнящий взгляд, но потом продолжил серьёзно: — Знаешь, когда-то я представлял, что ты могла бы стать моей жрицей — мостом между мной и другими жрецами. И получается, теперь мне нужен кто-то на подобную работу. Крисания, явно намеренно пропустив его слова о том, что он намеревался сделать её своей жрицей, сказала задумчиво: — Сложно… Это должен быть кто-то, кому ты доверяешь, — улыбнулась. — Гракс? Тень? Даламар? — Пожалуй, я выберу Гракса, — ответил Рейстлин ей в тон. Что-то тёплое, светлое окутало их обоих. Рейстлину так захотелось закрыться с ней в библиотеке и читать друг другу по очереди одну книгу… или можно было бы заняться тем же самым в спальне… Он одёрнул себя: «Ох, Крисания! Сбивает меня с толку». Сказал, наблюдая за тем, как Крисания отправила в рот пару орешков из небольшой вазы: — Даламар уже занят — он так и остался моей правой рукой. Удивился, конечно, что теперь служит богу… Хотя утверждает, будто что-то подозревал. Крисания всплеснула руками: — О, остался правой рукой! Неожиданно… хотя вроде и логично. Не знаю. Да, он тоже многого не знал, но признаваться в этом даже самому себе было неприятно. Рейстлин мягко, с ноткой грусти, улыбнулся ей: — Вот что для меня очевидно: мы должны многое обсудить. Ты, например, так и не рассказала мне, когда разгадала моё намерение стать богом. Да и ещё… — Рейстлин помрачнел, и, видимо, по его взгляду она поняла, о чём пойдёт речь. Маджере продолжил: — Никогда больше не пытайся спасти меня, заплатив непомерную цену… Никогда не замалчивай подобное. Он не ожидал, что Крисания ответит спокойно, почти отстранённо: — Мы оба знаем, почему я это сделала. Воздух между ними будто загустел. В серо-голубых глазах Крисании он видел тень печали. «Каково ей сознавать, что однажды я выбрал не её, а магию?» Рейстлину не хотелось думать об этом слишком долго. И хорошо, что Крисания сказала: — Тебе точно нужны жрецы, Рейстлин. Служители, которые будут объяснять, что хоть ты и Тёмный бог, но не несёшь в мир зло. Полагаю, людям будет сложно это понять, но я скажу и своим жрицам настаивать на такой, правдивой, версии… — Возродим Двуликий Храм? — предложил Рейстлин, вспомнив необычный образ из воспоминаний Такхизис. Крисания кивнула, добавила твёрдо: — И надо вернуть Утеху в мир. Они уже говорили об этом — почти сразу после того как Крисания тогда очнулась. В тот момент Рейстлин и Крисания решили, что нужно сначала навести порядок в мире, а потом уже возвращать Утеху. Сейчас… Рейстлин не был уверен, что готов. И опять придётся говорить с Карамоном и Тикой… Утомительно. Сложно. Но под настойчивым взглядом Крисании он кивнул и произнёс то, что упорно вертелось в голове: — Есть ещё кое-что, Крисания. Нам нужно провести суд… над наместниками. Я заточил их всех, но этого мало. Мысль о суде жгла Рейстлина — очевидно было, что Крисания знает о том насилии, которое он теперь совершал «по работе». Но на суде ей придётся своими глазами увидеть, как он приводит приговор в исполнение. Рейстлин не собирался упиваться жестокостью, однако… «Моя Крисания… Моя жена… не хочется, чтобы она это видела». — Значит, проведём, — кивнула Крисания, поставив чашку с чаем на стол и внимательно глядя на него. — Я подумал, — Рейстлин сглотнул. — Что если ты… будешь присутствовать только в начале судилища, а потом… уйдёшь. — Нет. — Но Крисания… Она встала со своего стула, подошла к Рейстлину со спины и обняла его за плечи, точно стремилась закрыть собой от его роли Тёмного бога. — Я буду рядом, Рейстлин. На каждом суде, который нам предстоит провести. От начала и до конца. Рейстлин обернулся к ней, произнёс тихо: — Но эта жестокость… разве ты сможешь… Он и сам не знал, что точно хочет сказать: «Разве ты сможешь любить меня, когда увидишь?», «Разве ты сможешь вынести такое зрелище?». — Да, — тихо, но уверенно ответила Крисания на все его невысказанные вопросы. — Пока я буду знать, что это не желание твоего сердца, а необходимость… справедливость, я не стану отворачиваться. Рейстлин нежно поцеловал её руку — это была благодарность, ласка, обет. И тут раздался голос Тени: — Господин и госпожа, простите, но к вам Даламар. Отправить его восвояси? Рейстлин издал недовольный вздох и отстранился. Крисания отошла и снова села на свой стул. По её губам вдруг пробежала тень улыбки: — Знаешь, я думаю, мне пора снова встретиться с Даламаром. — Согласен… И ещё я должен устроить тебе экскурсию по башне. Хочу, чтобы ты бывала здесь гораздо чаще, чем в чертогах. Крисания усмехнулась — совсем, как он обычно: — Ох уж, эти чертоги…

***

Даламар был первым, при ком Рейстлин назвал её своей женой. Крисания не могла сдержать улыбки, когда вспоминала, как вытянулось изуродованное лицо эльфа, как он пробормотал: «То есть вы не только стали Тёмным богом, шалафи, но ещё и женились на Белой богине? А у вас насыщенный месяц, да?» Крисания тогда подумала, что, пожалуй, скоро привыкнет к Даламару… А вот Карамон и Тика не шутили, когда услышали эту новость. Они переглянулись и почти синхронно сказали: — Гм… Крисания перевела взгляд на Рейстлина, стоявшего рядом с ней, искренне надеясь, что он сдержит себя и не станет острить. Ей бы хотелось, чтобы отношения Рейстлина с братом наладились, но она понимала, насколько иллюзорна эта надежда — между её мужем и Карамоном лежала пропасть, образовавшаяся давным-давно и лишь расширившаяся за прошедшие годы. А теперь Рейстлин ещё и стал богом, во что его брат верил с трудом… Крисания не сомневалась: Карамон и Рейстлин многим могут пожертвовать ради друг друга, если случится такая необходимость, но вот общаться по-дружески, просто быть братьями… Нет. В это она не могла поверить. «Я стала циничнее… или всё же нет?» Она, Рейстлин, Тика и Карамон стояли на границе Утехи — где-то полчаса назад деревня вынырнула из междумирья, вернувшись на своё место, — и вели неловкий, обречённый на провал разговор. На известие о том, что Рейстлин и Крисания — теперь боги, Карамон и Тика отреагировали недоумёнными взглядами, возгласами удивления и какой-то неприятной колкой холодностью. Теперь, увидев силу Рейстлина и Крисании в действии, Карамон и Тика и вовсе смешались, замолчали. А вот многие их односельчане радовались… Они не смели подходить к новым богам, но Крисания слышала тихие перешёптывания, полные надежды; вздохи облегчения; возгласы ликования… Она надеялась, что скоро над Утехой польются весёлые народные песни, что вскоре тут зазвучат и благочестивые молебны. — Наверное, некогда было свадьбу праздновать, — вдруг сказал Карамон — в его сердце таилось куда больше тепла для Крисании и Рейстлина, чем в сердце его жены. Он всё же попытался поговорить о чём-то понятном ему, простом, порадоваться за них. — Они же боги, зачем им нормальная свадьба, — не удержалась от колкости Тика. Она скрестила руки на груди и буравила холодным взглядом Рейстлина и Крисанию. «Я должна проявить терпение», — подумала Крисания, невольно касаясь столь дорогого ей кольца. — Карамон, мы не праздновали свадьбу, потому что у нас не было времени, — обратилась Крисания к нему. — Но если бы мы решили устроить праздник, то в первую очередь позвали бы вас. Потом она внимательно посмотрела на Тику: — Мы можем поговорить вдвоём? Та кивнула. Рейстлин проводил Крисанию недоумённым взглядом: мол, зачем тебе это? Но спорить не стал. Интересно: что они будут обсуждать с братом? Крисания надеялась, что мужчины Маджере не застынут в неловком молчании, пока их жёны беседуют. Крисания и Тика отошли к старому дубу — давнему хранителю Утехи, потерявшему её примерно на двадцать лет и вновь обрётшему. Крисания чувствовала, что дуб доволен и спокоен. Она огладила бугристую кору дерева, делясь с ним жизненной энергией и внимательно посмотрела на Тику: — Тика, твоё главное желание скоро исполнится. Тика нахмурилась: — О чём это ты? Крисания вздохнула, потом сделала шаг к этой женщине, с которой так и не смогла подружиться, но которая заслуживала понимания и добра. Она взяла ладонь Тики в свою руку. — О ребёнке, конечно. Мы с Рейстлином решили, что вы, как и все утехинцы, вернётесь в наш мир в том же возрасте, в каком ушли из него… не по своей воле. Ты здоровая молодая женщина. И если… — по губам Крисании скользнула лёгкая понимающая улыбка. — Если вы с Карамоном будете хорошо стараться, то скоро ты понесёшь. Обещаю. Тика вздрогнула. Жёсткое, непримиримое выражение её лица смягчилось, будто осветилось этой надеждой. Она сказала тихо: — Я верю… Не знаю почему, но верю тебе. Крисания пожала плечами — она была богиней. Она только что влила в Тику дополнительную плодородную силу — наверняка у них с Карамоном родится двойня, если не тройня. И тогда израненное сердце этой по сути своей доброй женщины наконец исцелится. «Тика и Карамон стали прекрасными родителями для моих племянников — ребята так привязались к ним. А теперь их семья будет ещё счастливее». Радость за Тику омрачалась тем, что Арианна с Крисанией по-прежнему не разговаривала… Крисания попыталась ещё раз побеседовать с сестрой, но та ответила холодным молчанием. Рейстлин считал, что Крисания лишь зря теряет время: «Ты Белая богиня, и не должна ходить к ней на поклон!». Ох, Рейстлин-Рейстлин... Тика тем временем сказала задумчиво: — Я всё же не понимаю, Крисания… что ты нашла в Рейстлине? Тем более теперь, когда он стал… Тёмным богом вроде Такхизис. Он точно… не удерживает тебя силой? В её вопросе звучала подлинная забота, и Крисания не стала отмахиваться, ответила честно. — Рейстлин никогда не стал бы удерживать меня силой, Тика. Ты вряд ли в это поверишь, но он любит и уважает меня, — добавила, точно по секрету. — Да и признаться, меня невозможно удержать силой — я ведь тоже теперь богиня. Вот до сих пор привыкаю. Тика, явно не придав значения её словам об обретённой божественности, произнесла тихо: — Я видела, как он тогда целовал твою руку… Это совсем на него не похоже. Крисания пожала плечами — Тика перебила её, и ответ на вопрос, что она нашла в Рейстлине, так и не прозвучал. Но, наверное, это было правильно… как объяснить в паре предложений весь их с Рейстлином путь друг к другу? Как поведать о том, что её в равной мере завораживает и его сила, решительность, прагматичность, и его редкая уязвимость, нежность, доброта? Крисания ещё не знала о том, как часто в последующие годы ей придётся сталкиваться с этими вопросами… Белая богиня и Тёмный бог. Их сотрудничество уже смущало умы, воспитанные на вере в том, что Такхизис и Паладайн всегда были врагами, а уж брак двух богов, олицетворяющих собой две противоположные силы… Немыслимо. Скандально. Абсолютно безумно. «Чёрный бог опутал её и соблазнил!» «Тёмный бог удерживает её силой!» «Рейстлин наверняка заставляет нашу светлую, идеальную Крисанию делать ужасные вещи!» …Да, однажды Крисания спросит, сидя у Рейстлина на коленях, перебирая его серебристые волосы: — Почему все всегда считают, что именно ты меня совратил и опутал? Может быть, это я держу тебя на привязи и отвращаю от идеалов зла? И он рассмеётся — хрипло, искренне. — Сама догадайся. А потом шепнёт тем голосом, от которого у неё всегда будут подкашиваться колени: — Знаешь, у меня есть одна идея насчёт твоего совращения… Определённо — всё так и будет. Пока же Крисанию ждал разговор с её бывшими наставницами и суд. Она не знала, что волнует её больше. Вернуться к Мирае и Алии с новостью о своей обретённой божественности было странно. Тем вечером, когда они переместились из Утехи в башню — отныне на всякий случай скрытую от всех посторонних особыми чарами, — Рейстлин заметил: — Ты так сильно переживаешь перед визитом к наставницам, — помолчав, он предложил. — Может, мне пойти с тобой? Рейстлин скользил гребнем по волосам Крисании, осторожно перебирал пальцами шелковистые пряди — очевидно, ему очень нравилось это занятие. На сей раз он сам предложил поухаживать за ней. Крисания с радостью согласилась: она получала удовольствие от такой заботы, такого неприкрытого любования её красотой. А ещё у неё было приятное ощущение, что они создают собственный ритуал, что они и правда становятся семьёй. И чувствуя особое единство с Рейстлином, наслаждаясь его присутствием, Крисания ответила на его вопрос: — Да… я буду рада, если ты отправишься со мной. — Значит, решено. Металл в голосе Рейстлина вдруг напомнил ей, расслабленной и убаюканной его заботой, его теплом и запахом, как он злился на жриц, когда увидел её раны и шрамы на спине, когда узнал о плети… — Рейстлин, — сказала Крисания, слегка оборачиваясь к нему. — Ты ведь не тронешь моих наставниц… моих жриц? Мысль о том, что Мирая и Алия, когда-то руководившие её судьбой, теперь жрицы её культа, была странной. Она обожгла Крисанию, сбила с серьёзного тона. Рейстлин заметил эту перемену. Отложив гребень, он мягко, но уверенно привлёк Крисанию к себе, обнял крепко и шепнул в ухо: — Приятно чувствовать власть? — Я… — начала она, сама не зная, что собирается сказать. Рейстлин слишком верно угадал её потаённую, пугающую мысль. Но Рейстлин продолжил всё тем же завораживающе-мрачным тоном: — Ты верно говоришь, милая, я не причиню им вреда, потому что они под твоей защитой, но… потом… после смерти они первым делом придут ко мне, ты знаешь. И я буду судить их за то, как они обращались с вверенными им девочками. С тобой. Крисания не ожидала такого поворота разговора. В освещённой камином и свечами спальне точно заклубились тени, подвластные Рейстлину. Её мужу. Тёмному богу. «Должна ли я в будущем просить за Алию, за Мираю?» — подумала Крисания. Она посмотрела Рейстлину в глаза, сиявшие зловещим блеском, сказала серьёзно: — Ты прав, Рейстлин. Всё так и будет. Их души придут к тебе… и тогда суди их по справедливости. Помни, что они воспитывали меня и других девочек в строгости… в чрезмерной строгости, потому что верили, что так будет лучше, что это богоугодное дело. Не мсти им за меня. Крисания провела по его щеке кончиками пальцев, Рейстлин в это время огладил её спину так тщательно, точно стремился через тонкую ткань ночной рубашки прочувствовать каждый шрам, оставшийся на её коже. Он долго молчал, лишь касался, лишь дышал тяжело, погружённый в свои мысли. Наконец Рейстлин снова посмотрел Крисании в глаза, сказал тихо, но убедительно: — Так и будет. Обещаю. И Крисания почувствовала, как тело окутывает теплом, увидела, как рассеиваются тени… Её муж был сложным человеком… точнее — богом, но она могла положиться на него, верила ему. И в определённом смысле на этой вере и стоял теперь их мир.

***

В начале своего пути Крисания не могла предположить, что вернётся в идиллический дом Мираи и Алии, вот так — с божественной силой в сердце, с Рейстлином Маджере в качестве спутника. На этот раз Крисания легко нашла Мираю: она чувствовала своих жрецов, она не сомневалась в их преданности. Дом Мираи по-прежнему был скрыт от мира чарами и всё так же являл собой приятное глазу зрелище. Кусты роз у порога, ровная дорожка из камешков под ногами. Мирая и Алия вместе с несколькими девочками-воспитанницами встретили Крисанию, облачившуюся в новое ослепительно-белое платье, на пороге. Мирая, низко склонив голову, сказала: — Я чувствовала, что Белый бог придёт к нам. Алия не верила мне, но я знала… — Мирая улыбнулась чуть смущённо. Крисания не привыкла видеть её такой. — Только не смогла понять, что это будет не бог, а богиня, что это будет… Она замялась, подыскивая слова. Затем продолжила: — Наша избранная. Алия казалась полностью обескураженной, её грузное тело всё было напряженно, а ещё она то и дело с подозрением посматривала на Рейстлина, державшегося чуть поодаль — за Крисанией. Тот источал холод и презрение — кто бы сомневался. Девочки-воспитанницы притихли и не смели смотреть на Крисанию. — Паладайн и Такхизис передали власть мне и Рейстлину, — объяснила Крисания, интуитивно понимая, что любое её слово станет для жриц законом. Они чувствовали её силу, чувствовали необходимость служить. Они удивились тому, что их богиней оказалась бывшая воспитанница, но быстро приняли это — их вела вера в Белого бога, в идеалы Света, которые теперь воплощала Крисания, а Мираю связывал с ней ещё и дар — крупица белой силы. — Мы с Рейстлином, — Крисания кивнула в сторону мужа. — Женаты. Вам… предстоит много говорить с верующими о союзе Тёмного бога и Белой богини, о его смысле. Я… принесла вам кое-что почитать. Крисания всё ещё ждала хоть каплю сопротивления, но её бывшие наставницы лишь кивали. Она отдала Мирае, сбросившей добрую долю своей извечной отрешённости, листы с подробными основами миропорядка, и вскоре простилась с жрицами. Напоследок Крисания улыбнулась девочкам-воспитанницам и шепнула Алии: — Знаешь, порой нужно позволять детям некоторые шалости… Мы ещё поговорим об этом с тобой и другими жрицами. Потом, не желая пугать эту суровую, но умеющую заботиться о других практично, с умом, женщину, Крисания добавила: — И спасибо тебе за ту снедь. Яблоко было вкусное.

III

С утра прошёл дождь, и земля ещё хранила в себе живительную влагу, но уже откликалась на зов солнца, точно раскрывалась ему навстречу. Крисания чувствовала, как в земле зреют зачатки нового урожая, как мир постепенно приходит к равновесию — по крайне мере, она так говорила. Рейстлину оставалось только верить. Что он хорошо чувствовал, так это появление новых душ в числе мёртвых — они не смели требовать его внимания, но поджидали, просили о милости. Он должен был взглянуть на каждую из них: чистых, почти незапятнанных отправить к Крисании, чтобы она ввела их в круг перерождения, а вот остальных… Остальных полагалось наказать сообразно их грехам. Кто знал, что божественная сила обернётся бесконечным судилищем, потоком пыток? Впрочем, сегодня Рейстлина ждал другой суд — наконец на арене пред ним и Крисанией должны были представить бывшие наместники Такхизис. По обоюдному решению они отложили этот суд на пару месяцев, за которые у Крисании стало больше жрецов, а у Рейстлина появились первые служители его культа. Завтра им предстояло открыть первый Двуликий Храм. «— Может, всё-таки сначала откроем Храм, а потом устроим суд? — спросила Крисания вчера, когда они сидели в белых чертогах, обложившись чужими дневниками, в очередной попытке найти что-то касательно закрытия трещин в мироздании. Эти уродливые шрамы будто слегка уменьшались со временем, но полностью пока не исчезали. Проблема беспокоила и Крисанию, и Рейстлина. — Любишь праздники больше казней? — усмехнулся Рейстлин. — Как предсказуемо. Потом его лицо стало серьёзным: — Мы ведь уже всё обсудили, милая… Важно, чтобы люди увидели, зачем им вообще боги. — Я надеюсь, они поймут, как тебе сложно, — вдруг сказала Крисания, ужасно его смутив. И ничего ему не сложно — сам ведь мечтал о божественной власти. Но Крисания, склонив голову на его плечо, продолжила: — Я велела жрицам много говорить о том, что ты несёшь в мир справедливость, не оставляешь зло безнаказанным, что мы… дополняем друг друга. Рейстлину хотелось сострить, сказать что-то в духе: «А я своим жрецам велел говорить, что мечтаю захватить всю силу мира и что ты ужасно мне мешаешь». Но он сдержался, нашёл в себе силы, тихо произнести: — Спасибо, Крисания». И теперь они были тут — на восстановленной древней арене под лучами испепеляющего солнца. Да, солнце, пожалуй, пекло слишком сильно… Рейстлин порой скучал по погоде времён правления Такхизис… и думал: «Может, Крисания согласится немного убавить солнечный жар?» Не соглашалась. «Весна и лето принадлежат мне, Рейстлин. Делай что угодно с осенью и зимой». Упрямица. Теперь его упрямица, его Крисания, сидела рядом на своём троне. Их обоих сопровождали прислужники. Особенно тёплое чувство вызывало шрамированное лицо Даламара — единственного не жреца в этой маленькой толпе. Рейстлин поймал взгляд Крисании, такой прекрасной под этими солнечными лучами, символично одетой в одно из простых, но изысканных белых платьев. Он кивнул ей, она улыбнулась, а затем подняла руку, привлекая к себе внимание. Шумевшие трибуны затихли. Рейстлин чувствовал: все любуются Белой богиней, их сердца тянутся к ней… совсем, как его сердце. Кольцо на её пальце блеснуло успокоительно, любовно. Крисания говорила с достоинством, убедительно — она подтверждала то, что уже доносили до верующих жрицы. Рассказывала сочинённую ими легенду, будто Паладайн вернулся в мир, победил Такхизис и провозгласил, что богов должно быть двое и что им нужно жить в союзе, а не во вражде. — И он выбрал нас — меня, Крисанию, и моего супруга — Рейстлина. Рейстлин окинул взглядом толпу с лёгкой ленцой — он знал, они ощущают его власть, его холод и саму смерть, притаившуюся за его спиной. Это вам не летнее тепло, добро и чудо жизни, даримое Крисанией. Он вообще-то был против этой чуши о Паладайне. Не стремился оправдать имя Такхизис, просто приписывать гадкому Белому богу все заслуги казалось абсолютно неверным. Но Крисания убедила его: сказала, мол, людям будет проще поверить в такую сказку, да и Такхизис, кажется, хотела сохранить репутацию Паладайна в неприкосновенности. Рейстлину в сущности было плевать, что хотела Такхизис. Маджере уступил Крисании, только потому что она за что-то ещё любила того бога-неудачника, потому что так она прощалась с ним навсегда. — Суд, который пройдёт сейчас, знаменует начало новой эры справедливости, — сказала Крисания с положенным пафосом. — Когда-то преступников уже наказывали так, но потом традиция была утеряна, а в последние годы извращена Такхизис. При ней вы видели множество ужасных, несправедливых смертей. Вас заставляли смотреть на изуверства. Но сейчас… сейчас всё будет не так. Мы узрим суд. Рейстлин кивнул. Ему нечего было добавить. И тогда один из подчинённых Даламара по его знаку вывел на арену цепочку наместников — исхудавшие, испуганные, некоторые — по-прежнему озлобленные. Они были противны Рейстлину, прежде всего потому что он знал: ему и самому полагалось занять место среди них. Он никогда бы не признался вслух в таких мыслях, но невозможно день за днём судить души других и делать вид, что ничего не знаешь о своих преступлениях. То есть… возможно, пожалуй, но этот путь гибелен. Первым подсудимым был Дейвин. «Предсказуемо». Когда Дейвина только поймали, он не мог поверить в то, что потерял власть, что это конец — безвозвратно. Он далеко не сразу, с трудом выпросил встречу с Рейстлином, его глаза горели безумием, он нёс ужасную чушь… «Я могу быть полезен вам, Владыка. Я знаю, как достать лучших женщин, как выдрессировать их… Вы же знаете!» «Маджере, не уходи! Я слышал об этой твоей женушке-богине, но если ты теперь бог, то зачем ограничивать себя одной женщиной?!» Кто вообще сказал Дейвину о Крисании? Тогда Рейстлин согласился на встречу с бывшим соратником, потому что унижение Дейвина доставило ему удовольствие — острое, грязное. Рейстлин вознёсся, а Дейвин остался псом — как и все они. Но теперь… теперь Рейстлин не чувствовал злорадства. Дейвин казался потерянным, ничтожным. Бывших наместников кормили простой, непривычной для них пищей — Дейвин сильно похудел, точно пригнулся к земле, его плечи опустились вниз. Это был сломленный, больной человек, который, впрочем, не вызывал у Рейстлина — да и у толпы на трибунах, судя по крикам — жалости. И хотя Крисания ровным тоном, даже с ноткой сострадания, задавала вопросы Дейвину, Рейстлин уже выбрал казнь и для него, и для остальных наместников. Идея пришла к Рейстлину прошлой ночью и сразу показалась гениальной. Он не хотел при Крисании демонстрировать излишнюю жестокость. Стремился предстать справедливым богом. Забавно — Крисания так волновалась о его репутации, о реакции толпы, но правда заключалась в том, что лишь её мнение действительно имело для него значение. Рейстлин знал: она бы не дрогнула и перед зверством, не стала бы оспаривать его решение и авторитет сегодня, тем более вина наместников не вызывала вопросов. Однако… У Рейстлина был ответ, который должен был удовлетворить всех (кроме самих бывших наместников, разумеется). Костёр — для каждого. Когда расспросы закончились, когда Рейстлин объявил решение, то на мгновение вспомнил Нейвута. Такхизис превратила Рейстлина в палача тогда… думала ли она об этой мрачной работе Тёмных богов в тот час? «Наверняка, — по лицу Рейстлина пробежала тень, которую, кажется, заметила только Крисания. — Нейвут не заслужил той жестокости. Для него тоже вполне достаточно было бы костра». Да, если бы Крисания услышала это, то явно сказала бы, что сожжение заживо трудно считать милосердием. «Милосердие — это по её части». …Костры вспыхнули по мановению руки Рейстлина — его длинные пальцы блеснули золотом под палящим, но не иссушающим солнцем. Маджере лишь мгновение рассматривал вызванный так легко огонь: когда бывшие наместники умрут, ему придётся разбираться с их душами. Уже без Крисании — к счастью. А сейчас… сейчас она была рядом и смотрела больше на него, чем на костры. И в её взгляде он читал лёгкую тревогу. «Всё заботится о том, чтобы в моём сердце не поселилось слишком много мрака. Милая». Думала ли она о том костре, на котором он сам едва не сжёг её? Как много он мог потерять тогда… Рейстлин коснулся пальцами того кольца, которое ему подарила Крисания. Знак её признания. Её собственничества. Её любви. «Да, пожалуй, мне есть за что поблагодарить Такхизис… Пожалуй, стоит сделать это один раз… Покойся с миром, Тёмная богиня. Пусть костры, на которых корчатся в муках, умирают в запахе палёного мяса твои бывшие сторонники, твои верные псы, горят в твою честь. Пусть они осветят конец твоей эпохи. А завтра… — взгляд Рейстлина снова скользнул к Крисании, вобрал её всю жадно, без остатка. — Завтра мы с Крисанией по-настоящему начнём новую эпоху — под сводами Двуликого Храма, под пение наших жрецов». Видимо, на этот раз Рейстлин думал слишком громко… Так случалось порой в последнее время — их связь с Крисанией крепла, и иногда, находясь рядом, они могли читать мысли друг друга невольно, пока не научившись контролировать это. Смущающие способности. Крисания откликнулась нежно — мысленно, её приятный голос вплёлся в разум Рейстлина: «А после церемонии в Храме отправимся домой, хорошо? Так хочется просто побыть с тобой, Рейстлин». «Я тоже этого хочу». И хотя Крисания определённо услышала его ответ, её лицо, обращённое к арене, на которой свершалась казнь, было бесстрастным, сосредоточенным. «Истинная богиня… Любовь моя. Вечность».