Ничего не получится

— У нас ничего не получится. Ничего не выйдет. Я тебе точно говорю! Эймонд закипал. Битых трое суток (а до этого еще месяц, когда они с братом только обсуждали варианты) он слушал, как Эйгон на все лады повторяет, что их затея обречена на провал. Он говорил об этом до завтрака, отбивая аппетит напрочь; в перерывах между тренировками, улучая момент, пока они меняли мечи; в библиотеке, куда проскальзывал, не давая Эймонду побыть в тишине наедине с книгами. На прогулке в Королевском саду Эйгон громко шептал «это невозможно» ему на ухо, как только они оказывались немного позади матери, Хелейны и их фрейлин. За ужином Эймонду кусок в горло не лез. Брат, конечно, молчал — слишком много рядом с ними было ушей и глаз — но его собственные глаза, полные невысказанной тревоги и страха, говорили красноречивее любых слов. Даже ночью Эймонду не было покоя. «Ничего не выйдет» — выл ветер в пустых замковых коридорах голосом брата, и Эймонду, просыпавшемуся от малейшего шороха, казалось, что это Эйгон шепчет ему в замочную скважину. Вот и сейчас, сидя уже на лошади и готовясь выезжать с территории замка, Эйгон всем своим видом давал понять — он убежден, что они вернутся домой ни с чем. Эймонд, успевший уже вдеть одну ногу в стремя, вытащил ее и обернулся в сторону Эйгона. — Слезай. — Чего? — насупился Эйгон, и не думая слушаться. — Я сказал, слезай, мать твою, — почти прокричал Эймонд, забываясь. Краем глаза он увидел, как на них с открытым ртом смотрит мальчишка-конюх, держащий под уздцы его лошадь. Когда он только привел лошадей принцам, решившим полетать на своих драконах ни свет ни заря, то едва мог разлепить глаза, разбуженный задолго до того, как начинал свою службу в конюшнях в любой другой день. Сейчас же страх разгневать принцев окончательно прогнал с лица конюшонка остатки сна. И краски тоже. — Пошел вон, — тихо и буднично проговорил Эймонд, и мальчик за секунду испарился. Эймонд неспешно набрал в грудь воздуха и, отмеряя шагами расстояние между ним и братом, отчеканил: — Если. Тебе. Не хочется. Или ты. Передумал… — на этом месте сердце зашлось от возмущения (ну как так — передумал!) и он вздохнул глубоко, готовясь скороговоркой высказать остаток фразы, — слезай нахуй с лошади и чтобы я тебя не… — Эймонд, тише! — шикнул на него Эйгон, прерывая. — Ты перебудишь весь замок! Можно как-то поспокойнее, без истерик? Ты чего начинаешь? — Без истерик? Я начинаю?! — Уймись. Полезай на лошадь. Ничего я не передумал. Не стоит драматизировать. Он драматизирует, значит… Это он-то драматизирует! Эймонд смотрел, как Эйгон, задрав подбородок, легонько пришпорил коня и проскакал к выходу, а потом и сам слитным быстрым движением запрыгнул в седло и двинулся за ним. Если вернутся домой, осуществив задуманное, он его придушит! Покинув двор Красного Замка, братья какое-то время ехали вместе. Город постепенно приходил в движение. Это в замке их мать и сестра, фрейлины, благородные лорды и леди, доблестные рыцари и, конечно, король Семи Королевств, все еще спали, но улицы Королевской Гавани просыпались задолго до первых рассветных лучей. Торговцы уже раскладывали товар по прилавкам, открывались двери таверен и постоялых дворов, метлами выметался из домов сор, тут и там, в темных узких проулках, еще попадались гулящие девки под руку с пьяными кавалерами, а из-за крепостной стены по правую руку от них доносились запахи моря и свежей рыбы. Гомон столицы успокаивал Эймонда. Он не разделял любви Эйгона к ночным увеселениям Королевской Гавани, но такой город — едва проснувшийся, суетливый, дышащий не похотью и дешевым пойлом, но зарождением нового дня и честным людским трудом — он любил безмерно. И себе-то в этом мог признаться едва ли, знать же об этих его чувствах другим было и вовсе необязательно. У Железных Врат брат обернулся. Все спокойствие, достигнутое за время этой короткой прогулки верхом, как рукой сняло. Эйгон смотрел как всегда — со страхом и сомнением в глазах, даже мольбой. Эймонд мог поклясться на Семиконечной звезде — если бы не стражники у ворот, брат снова затянул бы свою неизменную песню о том, что их план был обречен на провал тогда же, когда они впервые шептались о нем, укрытые пологом ночи и крылом Вхагар. Но Эйгон только вздохнул глубоко, позволил лошади немного погарцевать на месте, а потом развернулся в сторону Драконьего Логова и скрылся среди узких улиц столицы. Эймонд же устремился прочь из Королевской Гавани, на побережье. Там ждала его Вхагар, давным-давно не помещавшаяся в Логове вместе с более молодыми драконами. Полеты на старой драконице были еще одним знакомым Эймонду способом успокоиться. Теперь, когда брат покинул его, он вдруг понял, как нервничает сам. Теперь его собственные страхи, сомнения и нервозность готовились овладеть им, не занятым более тем, чтобы отмахиваться от Эйгона или успокаивать его. Вхагар чувствовала его настроение всегда. — Ну-ну, будет тебе, — сказал он, спешиваясь и сразу подходя к морде драконицы, из ноздрей которой валил дым, а в глубине горла зарождался недовольный рокот. — Сейчас полетаем. И веди себя прилично, мы будем не одни. Вхагар ответила ему недовольным вздохом. Солнечного Огня он заметил сразу, как только оказался в небе. Тот парил низко над водами Черноводного залива, выписывая в воздухе небольшие круги, — ждал их. Он радостно заклекотал, когда Вхагар, успевшая набрать высоту, накрыла юного дракона и его всадника своей исполинской тенью. Несколько часов летели спокойно. Вхагар не снижалась, тогда как дракон Эйгона летел почти у самой воды, задевая ее когтями и крыльями, обдавая брызгами своего всадника и крича от радости. Изредка, привлеченная песнями Солнечного Огня, Вхагар молча смотрела вниз, выгибая шею. Так снисходительно смотрит старая нянька на шалости малых детей, копошащихся где-то на периферии зрения, знающих, что не стоит и рассчитывать на включение в их игру старой достопочтенной леди. Когда вдали показались темные острые скалы Драконьего Камня, Солнечный Огонь начал набирать высоту. Каждый его новый полукруг, каждый новый зигзаг сопровождались клекотом, который, как чудилось Эймонду, по мере приближения к острову, становился все более тревожным. В какой-то момент Солнечный Огонь подлетел к Вхагар так близко, что крылом задел ее зоб, на что старая драконица отреагировала недовольным ревом. — Спокойно, Вхагар! — крикнул Эймонд на валирийском, натягивая поводья и уводя драконицу правее. — Спокойно! Внизу Эйгон тоже тянул поводья на себя, обмотав ими обе руки почти до самых локтей. Эймонд понял — дракон Эйгона нервничает, как и всадник. В конце концов, Драконий Камень был домом Вхагар — не его. На черный песок острова старая капризная драконица приземлилась совсем не там, где он рассчитывал. Глыбы гранита убегали вперед насколько видел глаз, частично скрываясь за облаками, висевшими низко. Погода на этом суровом скалистом острове разительно отличалась от климата Королевской Гавани, хотя преодолеть расстояние между ними на драконе было — раз плюнуть. Эймонд спустился по веревочной лестнице с Вхагар и зашагал вперед, туда, где, как он помнил, располагался замок. Солнце тоже скрывалось за облаками, но если он правильно рассчитал, оно должно было быть в зените. Значит, медлить было нельзя. Даже если мать уведомили, что ее дети просто решили полетать, она, должно быть, уже успела хватиться их и поднять на уши всю стражу во главе с сиром Кристоном. Сир Кристон… Мысль о гвардейце, которого Эймонд почитал выше отца родного, неприятно кольнула где-то слева в груди. Что он подумает обо всем, что он и Эйгон задумали совершить? Каким взглядом будет смотреть на него после? От тяжелых мыслей отвлек Солнечный Огонь, вынырнувший из облаков и спикировавший прямо на песок перед ним. Эйгон, уже не пристегнутый, выпрыгнул из седла и почти скатился по подставленному драконовому крылу, точно с горки. Лицо брата было напряжено. Он нервничал. И сейчас эту нервозность не прикрывали ни винный дурман, ни пошлые шуточки, ни извечное «Эймонд, ничего у нас не выйдет». Эйгон молчал, и это было ужасно. Эймонд видел, как Эйгон потрепал по морде Солнечного Огня, негромко сказал ему что-то на общем — как только эти двое понимали друг друга! — и, выпрямившись, зашагал в ногу с ним, прямо, к уже различимому впереди замку. Спустя полчаса ходьбы Эймонд увидел Рейниру, стоявшую напротив входа в крепостные ворота, укрытые массивными горными породами. Она виделась крошечной фигуркой в своем треплемом на ветру темно-бордовым плаще. Все приближаясь, хрупкая фигурка безмолвным древним божеством говорила с ним словами, что он сам боялся произнести вслух — ничего не получится. Эймонд закипал. — Скажи! — Он вдруг развернулся к брату, крича, не зная, куда излить то ли растущее напряжение, то ли беспричинный гнев. — Давай же! Что молчишь? — Что тебе сказать? — спокойно спросил Эйгон, буравя взглядом исподлобья. От этого его спокойствия и собранности стало неловко. Даже стыдно. — Что-то ты молчалив, братец, — проговорил Эймонд, поддаваясь иррациональному желанию позубоскалить. — Расскажешь что-нибудь о том, как у нас ничего не выйдет? Эйгон остановился и уперся взглядом в носки сапог, покрытых песком и старой дорожной пылью. — Изволь. — Брат хмурился, и все внутри Эймонда приливной волной поднималось в неприятии и недоумении, он никогда не видел у Эйгона такого лица. — Я не могу верить Рейнире. И не понимаю, как ты доверился. Что, если все это — просто какая-то ловушка? — Какая? — рявкнул Эймонд. Впрочем, тут же смягчился и сказал уже тише. Сказал то, что десятки ночей подряд говорил себе самому, лежа в постели без сна. — Сестрица спит и видит, как насолить нашей матушке. И у нее в этом всем своя выгода. Понимаешь? Эйгон поднял голову, и в глазах его плескалась надежда и… Вера? — Понимаю. И… Я не хочу быть королем. — Я знаю. — Не хочу, чтобы Солнечный Огонь бился на войне из-за трона. Не хочу, чтобы сбылись сны Хел… — Я понимаю. — Не хочу, чтобы драконы навсегда сгинули, как она сказала. — Хватит, Эйгон! Идем! Эймонд схватил его за руку и потянул за собой, игнорируя предательскую боль в груди от сказанных братом слов. Слов о причинах того, почему они собрались сделать то, что задумали. Эйгон словно мысли его прочитал — не позволил себя увести, забежал вперед Эймонда, приник к нему и зашептал быстро-быстро. — Но это все не главное, знаешь. Я не о том. На самом деле… На самом деле я просто хочу быть с тобой, Эймонд. Правда. Хочу свершить то, что не под силу будет отменить ни королю, ни матери, ни септонам. Плевал я на Рейниру — пусть усадит свой зад на Железный трон, на амбиции деда и Семерых плевал. Неведомый лично поджарит меня в пекле на том свете? Насрать. Зато на этом — в счет будущих мучений — я возьму все, чего действительно хочу. А хочу я не титул, корону и столетний обшарпанный меч. Я хочу тебя. Умел его брат быть убедительным, ничего не скажешь. От этого монолога, а особенно от последних трех слов, Эймонда бросило в жар, словно не стояли они почти у самой кромки неспокойного моря, на ветру. И сразу как-то забылось, что Эйгон его, в общем-то, ужасно бесит. И что придушить того по возвращении домой хотел — тоже забылось. Нет, он сделает с ним кое-что другое. — Идем, — произнес он вслух, отгоняя мысли, для которых еще не настало время, и снова взял Эйгона за руку. Так и предстали перед старшей сестрицей — рука об руку, с молчаливой и суровой решительностью на лицах. — Приветствую вас на Драконьем Камне, братья, — церемонно начала Рейнира, которая состояла вся сплошь из желания покрасоваться, создать нужное впечатление и соблюсти условности. — Оставим церемонии, Рейнира, — сказал Эймонд, и натянутая улыбка сошла с ее лица, обнажая решимость получить желаемое, схожую с его. В конце концов, не зря они были братом и сестрой. — У нас нет времени. Где тот, кто проведет обряд? Сестра сделала шаг влево, и Эймонд наконец увидел невысокого сухого старика. Его длинные волосы были полностью седыми, а гладкое лицо бороздами прорезали глубокие морщины. Однако вид у старика был такой горделивый, что Эймонд сразу понял, кто перед ним. Жрец — один из последних хранителей древнего наследия их погибшей родины, которую не видел ни Эймонд, ни его сестра и брат, ни сам служитель этого полузабытого культа. Эймонд недолго рассматривал жреца, взгляд уперся в то, что тот держал в руках — одежду для свершения обряда бракосочетания, согласно древним валирийским традициям. Одежда выглядела старой, грязной и напоминала одеяния самого жреца. Эймонд подошел к старику и взял в руки женский свадебный головной убор, лежавший сверху. — Красивый, но нам не понадобится, — сказал он, отбрасывая вещицу прямо на песок, а потом кивнул на свадебные одеяния. — Это, в принципе, тоже. Не до того. Судя по лицу жреца, происходящее ему было ох как не по душе. В его глазах плескалось невысказанное возмущение, вызванное то ли отношением к древней святыне, то ли снизошедшим наконец осознанием, на что он имел неосторожность согласиться. — Моя принцесса, — обратился старикашка к Рейнире. — Когда прибудет невеста? Эйгон разразился хохотом. — А я разве обещала вам невесту? — повеселела Рейнира. — Нет же! Лишь попросила помочь в проведении обряда. — М-му… М-м-м… Эймонд закипал. Он знал, какое слово пытается выговорить жрец, оскорбленный всем этим предприятием до глубины души. — Да, мы мужчины! — рявкнул Эймонд, теряя терпение. — Спасибо, что заметили. А теперь вперед — всего-то и нужно, что подержать кубок, да произнести слова, которые может прочесть любой, кто умеет читать. — Нет! — с неожиданной твердостью произнес старый жрец. — Я отказываюсь помогать. Это противно богам! — Противно богам, говоришь? — прошептал Эймонд на грани слышимости, пока часть его существа проникалась все большим уважением к этому человеку, посмевшему отказать детям короля. Вот только не было у них времени ни на выказывание уважения, ни на уговоры. Эймонд подскочил вплотную к жрецу и, схватив того за грудки, поднял над песком. — А теперь слушай меня, старик! Мне насрать, что противно мертвым, покрытым слоем пепла, богам, что — лично тебе, а что — природе. Ты возьмешь кубок, драконье стекло — одеяниями, так уж и быть, можешь подтереться — и сделаешь то, что от тебя требуется, иначе… — Эймонд! — рука брата легко легла на его руку, надавливая и принуждая ослабить хватку. — Эймонд, ну что ты! Ты, верно, хочешь, чтобы нас приняли за дикарей. За дорнийцев? — Эйгон рассмеялся легко, и смех его звоном отразился от окружавших их скал. — Будет тебе, брат. На слове «брат» жрец поморщился (или то ему лишь привиделось), и Эймонд, уже успевший поставить того обратно на песок, собрался было снова схватить и встряхнуть его как следует, но был вновь остановлен рукой Эйгона. — Многоуважаемый жрец… или как вас там, извините, я не слушал, — начал Эйгон, не давая, впрочем, старику вставить и слова. — Все дело в том, дорогой господин жрец, что на самом деле у нас с принцем Эймондом есть два сильнейших, серьезнейших аргумента в пользу э-э-э… нашего предприятия. И я уверен, что вы, как один из умнейших людей своего времени, внемлите им и все же согласитесь помочь нам. И я начну с аргумента самого простого и понятного. Прозрачного, как слеза невинного ребенка. Я уверен, его смог бы понять любой простолюдин с Блошиного Конца, а уж вы-то — пестователь древнего наследия — с вашим умом и опытом. С этими словами Эйгон улыбнулся, коротко кивнул, а затем повернул голову в ту сторону, откуда они пришли совсем недавно. Как по команде Рейнира и старик вытянули шеи и уставились туда, куда смотрел Эйгон. Эймонд любовался им — открыто и беззастенчиво. Эйгон устраивал представление — это он умел и любил. Однажды, немногим больше года назад, когда они впервые признались друг другу в чувствах, Эйгон предложил ему сбежать в Эссос. Оставить все — драконов, дом, семью, громкую фамилию — и исчезнуть. Эймонд тогда усмехнулся: спросил, собрался ли Эйгон стать бродячим артистом в вольных городах? Теперь же, смотря на гордый профиль брата, который хоть сейчас — на монеты, его довольную ухмылку и развевающиеся на ветру волосы, он готов был поверить, что эта идея была не так уж плоха. Но ничего, в Эссос они еще успеют — вот только разберутся со всем здесь. Первый рокот, глухой и далекий, раздался со стороны скал спустя минуту. Жрец, влекомый любопытством, даже сделал шаг вперед, но тут же отпрянул, чуть не падая спиной на песок. Эймонд, хмурясь, глядел на него и еще не успел перевести взгляд туда, куда со страхом смотрел старик, как их всех накрыла тень. Солнечный Огонь спикировал со скалы стремительно и, приземлившись неподалеку от Эйгона, зашагал по песку вперед, приближаясь к старику. С каждым шагом гул в его пасти становился все громче и злее. Там же начинало свое зарождение пламя цвета расплавленного розового золота. Эйгон задрал подбородок, довольный произведенным его драконом эффектом. Рейнира улыбалась и наблюдала. Эймонд решил, что сестрица всенепременно воображает себе лицо своей мачехи — их матери-королевы — когда та узнает, что сделали ее дети при непосредственном участии падчерицы. — Что же, дорогой жрец. А вот и аргумент номер один. — Эйгон явно входил во вкус. — Есть и второй — в десять раз больше и яростнее. И, честно признаться, его опасаюсь даже я. Жрец молчал. Здесь, на Драконьем Камне, буквально окруженный драконами со всех сторон, старик, казалось бы, должен был потерять всякий страх перед этими существами. Но несмотря на это, жрец боялся. Он стоял прямо, он не сделал назад больше ни шагу, но все же — боялся. Эймонд видел это по часто вздымающейся от дыхания груди и едва заметно дрожащему подбородку. — Не надо, — спокойно проговорил жрец, зачем-то с достоинством выдерживая взгляд Солнечного Огня, словно говорил с ним. — Я принимаю ваши аргументы. Я… согласен. Церемонию решили провести тут же, неподалеку. Пройдя чуть севернее по оконечности острова, дошли до крошечной бухты, укрытой от ветра скалами с трех сторон. Места было так мало, что, Эймонд только и мог думать о том, что совсем скоро волна доберется до их сапог, и домой он полетят мокрые. Эйгон обязательно простудится, так как он ненавидит холод, сырость и дождь и всегда реагирует на что-либо из этого болью в горле, насморком, а то и вовсе лихорадкой. — Hen lantoti ānogar va sȳndroti vāedroma… Голос жреца, торжественный, громкий и сильный отлетел от скал и дрожью прошелся по телу. Щеки вспыхнули огнем, а кожа, надежно укрытая от непогоды так и не сменившимся на свадебный наряд дорожным плащом, покрылась вдруг мурашками. «Подождите, мы еще не готовы», — захотелось ему крикнуть, но он остался молча стоять. Эймонд словно со стороны наблюдал за тем, что происходит, пытаясь разобраться, почему же так страшно. Эйгон, как ни странно, был готов. Выглядел готовым, по крайней мере. Брат склонил голову, и его лицо, опущенное вниз, не выражало ничего, кроме спокойствия и сосредоточенности. Не осталось в нем больше ни напряжения, ни сомнений, ни намерения за шуткой спрятать переживания. Он слушал тягучую песню жреца с готовностью истового верующего, собирающегося прыгнуть в седьмое пекло. — Mēro perzot gīhoti elēdroma iārza sīr… «Я не готов», — сдался Эймонд. Самому себе сдался, сделавшись вдруг, совсем как в детстве, маленьким и бессильным. Брат будто мысли его прочитал. Шагнул вперед и взял его правую руку в свою. Эймонд попробовал вырваться — нет, так не нужно, он читал, он знает — за руки во время обряда не держатся! — но Эйгон держал неожиданно крепко. И Эймонд сдался. Как сдавался перед Эйгоном всегда. — Izulī ampā perzī prūmī lanti sēteksi… На этих словах волна все же добралась до их ног — лизнула левый сапог Эйгона и уползла обратно. Брат улыбнулся. Обсидиановое лезвие сверкнуло в его поднятой руке и в тот же миг резкой болью прошлось по нижней губе. Эйгон быстро приложил к ране палец и, смочив его кровью, нарисовал глиф на его лбу. «Огонь» — понял Эймонд по тому, как рука брата вывела несколько простых линий. На его лбу было теперь написано «огонь». — Hen jenȳ māzīlarion… «Кровь» — спустя мгновение красовалось на лбу брата. Эйгон улыбался. Он улыбался, когда драконово стекло впилось и ему в губу. Он улыбался, когда ему резали руку. Он улыбался, когда кровь из их ладоней, смешиваясь, лилась в подставленный кубок с вином. Он перестал улыбаться, когда, испив из кубка, они одновременно сделали шаг вперед, еще ближе друг другу. Кончик языка показался меж губ Эйгона, слизнув продолжающую идти кровь, и мир странным образом перестал существовать. — Qēlossa ozūndesi sȳndroro ōñō jēdo… Исчезла Рейнира с ее самодовольной улыбкой и напевный голос жреца. Боль от порезов и страх, что брат может заболеть, промочив ноги. Исчез мрачный остров и волны, пытающиеся сточить в ничто камни. И грядущее, и прошлое, и сущее — все исчезло. Остался только Эйгон. Эйгон, обнимавший крепко-крепко, закинувший руки ему на плечи, целующий как в первый и последний раз. — Rȳ kīvia mazvestraksi… — Во времена тьмы и света, — шепотом на общем наречии повторил за жрецом Эйгон, отстраняясь и проходясь последним, едва ощутимым касанием по правой руке. Их кровь смешалась вокруг его губ, глаза сияли дурным блеском, волосы растрепались от ветра, и не найти было по обе стороны Узкого Моря зрелища прекраснее. После церемонии отобедать в компании сестрицы и ее семьи отказались — только позволили замковому мейстеру перевязать руки, вняв аргументам Рейниры о том, что им предстоит долгий путь в седле. Пока мейстер обматывал ладонь бинтами с резким запахом горьких трав, у Эймонда сердце рвалось из груди. Хотелось сделать какую-то глупость. Запустить руку в песок и, собрав горсть, бросить в не ожидающего ничего подобного Эйгона, который стоял тут же, с уже перебинтованной рукой и в дорожных перчатках. Или толкнуть его в воду. Или — еще лучше — сгрести в объятия и целовать так долго, пока оба не начнут задыхаться. Ничего из этого он, конечно, делать не стал, а когда мейстер закончил, только кивнул ему, стукнул Эйгона по плечу и зашагал по мокрому песку туда, где лежала Вхагар, изредка порыкивая на кружащего над ней Солнечного Огня. Эйгон поплелся следом. Эймонд спиной чувствовал, что-то не так. Позади него Эйгон — менее часа назад угрожавший за неповиновение сжечь человека в драконовом пламени Эйгон — снова хмурился, вздыхал и чего-то боялся. «Теперь-то что?» — хотелось съязвить Эймонду, и он повернулся, чтобы сказать что-нибудь эдакое. — Э-э-эймонд, — с мольбой в голосе протянул Эйгон, опережая его намерения. — Я думаю, мама нас убьет. Убьет со всей жестокостью. Эймонд прикрыл глаза и глубоко вздохнул. Нет, по прибытии домой он его все-таки придушит. Сначала вынесет несколько часов криков матери и деда — да, но потом… О-о-о, это будет длинная ночь.