С первым снегом

      Тишина дома была привычной, но теперь она приобрела оттенки гнёта и тоски. Все подарки под ёлкой уже исчезли — свой Дазай зачем-то после ухода Чуи забрал в комнату.       Коробка так и осталась стоять на письменном столе несколько дней не распакованной. Раньше он первым делом проверял подарки, чтобы хоть как-то скрасить свою скуку — интереса хватало лишь на первые пять минут, но это было что-то. А теперь…       Лежа на кровати, Осаму сверлил пёструю упаковку взглядом, постоянно напоминая себе, какой он идиот.       «Ты несвободен от себя» — приговор, вынесенный в голове.       Возможно, даже раньше, чем сказал Накахара.       «Ты несвободен от себя» — заевшая плёнка в кассете.       Может, он на самом деле прав?       Чёрта с два.       Дазай неплохо научился подтасовывать эмоции, нести всякую чушь, так похожую на правду, и отталкивать от себя всех, кто имел смелость сделать шаг навстречу. Наверное, это стало настолько привычным, что он попросту и сам перестал различать всё это. А когда Чуя попытался раскрыть ему глаза, позорно продолжил ломать свою трагедию. Испугался реальности.       Единственный, блядь, человек, который никогда не скрывался за чёртовым этикетом и не имел привычки недоговаривать, прячась за намёками и полуправдивыми словами.       Когда-то Дазай ненавидел это. Когда-то он презирал Мори за то, что тот играет по правилам высшего общества.       «Никогда не позволяй другим с лёгкостью читать себя, Осаму. И тогда это станет твоим преимуществом».       Но сам не заметил, как стал таким. Сын своего отца, чёрт возьми.       В их семье не было принято по-настоящему разговаривать.       Такое Осаму видел только в кино: мягко постучаться в комнату, пробраться в полумрак к своему ребёнку, обнять и выслушать. А иногда долго и до хрипоты и осипшего отчего-то голоса говорить самому, выкладывая всё, что на сердце.       Общение в их семье напоминало игру в дэнгон: имеешь в виду одно, а выходит всегда что-то другое. Так было у него с Мори. Так наверняка и у Рюноске. Может быть, если бы побольше общался с братом, вместо того, чтобы прятаться в своей комнате, как последний трус, и игнорировать, он бы знал, как на самом деле обстоят дела.       О да, пресловутое игнорирование. Этому он тоже научился у отца. Эмоциональный пинг-понг со стенкой, не иначе.       Дазай уткнулся лицом в подушку и тихонько завыл от злости на по-дурацки сложившуюся ситуацию, на своё бессмысленное воспитание, на нормы этикета — на самого себя. Он никогда не испытывал большой любви к брату: скорее, воспринимал его существование как должное. Как питомца, который живёт в доме, ест, спит, чем-то сам себя развлекает. Хотя нет, питомцы умиляют, а это же… А ещё иногда назойливо требует внимания, но и это однажды прекратилось. В какой-то из дней, когда Осаму в очередной раз делал вид, что брата просто нет.       — Осаму, поиграй со мной в карточки!       — Осаму, покажешь, как ты играл тот отрывок с учителем на фортепьяно?       — Снег идёт. Осаму, давай лепить Юки-даруму…       Он упорно продолжал молчать, мысленно повторяя:       «Тебя       просто       нет».       Рю ещё долго молчаливо следовал за ним хвостиком по дому и маячил где-то поблизости, словно неприкаянное привидение. Его постоянное присутствие раздражало.       Потом прекратилось и это.       Интересно, Рюноске когда-то в детстве задавался вопросом, существует ли он на самом деле? Потому что Дазай — да. Например, когда не получал никакого ответа на стук в дверь отцовского кабинета. Или когда на очередной подростковый выпад получал лишь поджатые губы и тотальное молчание.       Осаму, может быть, и не пылал большой любовью к брату, но он не хотел, чтобы тот чувствовал себя ничем. Он не хотел, чтобы Рю, став взрослым, бесцельно тратил свою жизнь, варясь в злобе и обиде. Он не хотел, чтобы брат однажды пошёл по его стопам и просрал даже то, что жизнь так любезно подарила.       Ударив кулаком невиновную подушку, Дазай поднялся с кровати и прошёл к письменному столу, смерив раздражённым взглядом подарок.       — Ну и зачем ты тут? — прошептал он. — Сжечь бы тебя в камине.       Осаму раздражённо посмотрел в окно. Голые ветви дерева тоскливо подрагивали от ветра. Канун Нового года, а снега всё ещё нет.       Ни снега, ни Чуи.       Зато у него есть он сам.       Он провёл ладонью по лицу и поморщился.       Повинуясь непонятному порыву, Дазай схватил коробку со стола, сел на пушистый ковёр на полу и стал остервенело раздирать упаковку. Подарочная бумага практически превратилась в труху, а разорванный бант жалко валялся рядом, пока Дазай, тяжело дыша, смотрел на прямоугольную серую коробку без каких-либо опознавательных знаков.       Ну и что он там увидит? Очередную дорогую безделушку, которую забросит в ящик стола и больше никогда не возьмёт в руки? Руководство «Как ещё больше разочаровать отца»? Табличку с надписью: «Жаль, что ты не помер, когда резал себя»?       Он сорвал крышку и увидел ворох из цветного бумажного наполнителя, под которым лежало что-то. Что-то похожее на книгу, но не совсем. Дазай запустил руку в коробку и вытащил… нотную тетрадь.       Осаму нахмурился и провёл рукой по кожаной чёрной обложке. Зачем Мори подарил ему нотную тетрадь? Он что, перепутал коробки, и это предназначалось Рюноске?       Дазай смахнул остатки цветных бумажек с тетради, открыл первую страницу и резко вздохнул, когда узнал партитуру пьесы Дебюсси, «Снег танцует». Наверное, если бы его разбудили, он смог бы по памяти её записать, ведь лет в четырнадцать мучился месяцами, пытаясь отточить пьесу на фортепиано.       Он перелистнул страницы, перепрыгивая по уголкам давно запылившихся воспоминаний. Осаму так долго пытался отвоевать у учителя право играть «Лунный свет» вместо «Снег танцует», что в конечном итоге возненавидел всё на свете, но сначала эту пьесу и фортепиано.       Он сыграл её блестяще в новогоднюю ночь много лет назад, когда Мори задумал устроить приём с кучей гостей. А потом назло отцу хлопнул крышкой рояля, заявил, что больше ни на шаг не подойдёт к этому «дерьмовому инструменту», саркастичным тоном поздравил гостей с наступающим Новым годом и гордо удалился в свою комнату.       Его выпад остался проигнорирован. Впрочем, как и те, что были до и следовали после.       С тех пор Дазай лишь изредка притрагивался к инструменту и никогда не поддавался на просьбы и даже мольбы гостей сыграть что-нибудь для них. За него всегда отдувался Рюноске.       В нотной книге была лишь эта партитура. Остальные страницы пустовали, за исключением небольшой надписи от руки. Почерк, несомненно, принадлежал отцу.       «В ту ночь ты играл великолепно. Если не знаешь, чего хочешь, начни с того, что умеешь. Может, однажды тут появится что-то ещё?»       Дазай резко захлопнул тетрадь и уставился на неё так, будто та была с другой планеты, не иначе. Он сделал глубокий вдох и прижал обложку к груди. Зажмурился, прогоняя предательскую резь в глазах, и вскинул взгляд к потолку.       «У тебя есть всё».       Он поднялся на ноги и проморгался, так и не выпустив тетрадь из рук.       «А ты так сильно стремишься это разрушить…»       Выходя из комнаты, Осаму задавался тихими вопросами.       Могла ли наступить точка невозврата?       Шагая босыми ногами по тёплым коврам по направлению к кабинету, он будто бы не узнавал дом, в котором провёл столько, казалось бы, несчастливых лет.       Что, если слишком поздно?       Переминаясь у кабинета отца, он чувствовал себя таким маленьким.       Надо попросить войти?.. А он откроет?..       Дазай занёс руку, чтобы постучать, и застыл, когда Мори за секунду до этого распахнул дверь. Он сразу же скользнул взглядом по тетради, всё ещё прижатой к груди Осаму, понимающе склонил голову вбок и отошёл в сторону, шире открывая дверь. Приглашая войти.              Обычно в этом кабинете продолжались молчаливые битвы, витали невысказанные обиды и слышался раздражённый скрежет ногтей по кожаным подлокотникам кресел. Зайдя, Дазай неосознанно поёжился и плюхнулся в кресло. Он предполагал, что Мори сядет за стол, но тот захлопнул дверь и остановился у книжного шкафа, рассматривая свою безумно дорогую и несомненно редкую коллекцию медицинских справочников и книг.       Будто чего-то ждал.       Дазай почувствовал, как холод скользнул по полу, и забрался в кресло с ногами. Он ожидал, что отец скажет что-то о приличиях, но Мори продолжал молчать.       Методично тикала стрелка часов, стоящих на столе. А рядом — рамка с той самой фотографией, которую Осаму показывал Чуе в его раздолбанной квартире. На ней отец с лёгкой улыбкой — той, что всегда демонстрировал в светских разговорах, — сжимал ладонями плечи своих сыновей. Рюноске тогда безмолвно подчинился и напялил ненавистный коричневый костюм. Дазай сделал вид, будто подчинился: ему казалось, никто не заметил футболку с очередной тупой надписью под белой рубашкой. Мори, конечно же, заметил и сказал: «Осаму, как всегда, просто не мог не сделать что-то по-своему».       Дазай тихо хмыкнул.       «Ты несвободен от себя».       «В яблочко, кнопка. Ты попал в самую точку», — подумал он и опустил взгляд на нотную тетрадь, лежащую на коленях.       — Зачем? — нарушил тишину Осаму.       Мори едва заметно вздрогнул, будто совсем забыл, что в кабинете не один. Он сложил руки в карманы брюк и повернулся к сыну.       — Почему нет?       — Давай без этого, — фыркнул Дазай. — Мы можем хоть раз в жизни нормально поговорить?       — Хорошо. — Он подошёл к окну. — Что бы ты хотел услышать? Что мне никогда не было плевать? Что я сожалею, что был слишком строг, невнимателен к тебе и недостаточно старался? — Мори перевёл взгляд на Дазая. — Осаму, мне жаль, что приходится говорить об этом так поздно. Но я искренне считал, что это… не нуждается в обсуждении. Может быть, я и не лучший родитель, но я старался. Я старался дать тебе всё.       Дазай сощурился, его пальцы впились в кожаную обложку тетради.       — Подарки и обучение — это не всё.       — Некоторые вещи начинаешь понимать слишком поздно, — спокойно ответил он. — Когда зашиваешь запястья собственного сына, осознаёшь это в полной мере. Конечно, я корил себя. Конечно, задавался вопросами, как мы докатились до такого.       В полной тишине продолжали осторожно тикать часы. Дазай нервно теребил узел бинта на запястье, вытягивая белые нитки. Он боялся поднять взгляд и снова увидеть на лице Мори то самое выражение, что он приберегал для особых случаев. Например, когда приходилось врать смертельно больным пациентам, что они обязательно переживут Новый год и отправятся с семьёй на Хацумодэ.       — Знаешь… — тихо сказал Осаму, — однажды в детстве я заплакал, когда достал с полки семейный альбом. Не потому что был жутко растроган, а потому что у Рюноске, в отличие от меня, были детские фотографии. А моя жизнь будто бы началась в четыре года, словно я материализовался из ниоткуда. Истинный подкидыш. — Он усмехнулся. — И это ощущение преследует меня по сей день. Правда, с того дня я больше не позволял себе плакать.       — Осаму…       Послышался шорох по ковру. Дазай дёрнул плечом, и Мори замер.       — С ним ты вёл себя по-другому. Ты сидел у его кровати, когда он болел. Читал ему книжки вслух, хвалился его успехами. Стал брать с собой в больницу, пока я днями долбил по чёртовым клавишам. А я…. а я будто бы был пробой пера, тестовым образцом, неудачным экспериментом, черновиком… — Дазай стал с особым усердием выдирать нитки из растрепавшихся бинтов. — Что мне оставалось делать? И я так сильно злился, что по ночам смотрел в потолок, представлял, как было бы здорово, если бы Рю вдруг исчез. Был-был и всё — пусто! Тогда бы остались только мы с тобой. Может быть, тогда я бы снова… — Осаму сглотнул. — Не знаю, оказался тебе нужен?       — Ты правда так считал? — прошелестел Мори.       — Иногда я всё ещё думаю об этом, — набравшись смелости, ответил Дазай.       Он поднял голову, ожидая увидеть во взгляде отца разочарование. Забавно, но теперь Осаму не был уверен, будто способен вынести такой взгляд. Как он вообще собирался выслушать то, чего так желал? Сейчас та идея казалась ужасно глупой и детской. И очень-очень далёкой.       Но на лице Мори не отражалось разочарование. Странно, хотя разочарование как раз сидело перед ним. Отнюдь, в уголках глаз появились морщинки — очень редкое и захватывающее дыхание зрелище, ведь отец почти никогда не улыбался так… ласково.       — Когда болел ты, я всю ночь дежурил у твоей постели и менял повязку на лбу. Няню подпускал только к утру, ведь мне нужно было отлучаться по делам. Ты вряд ли помнишь, потому что в болезни бредил от высокой температуры и считал, будто я Теке-Теке. И где ты только понабрался этих страшилок? — Он тепло рассмеялся и покачал головой. Дазай сглотнул колючий ком в горле и вжался в кресло ещё больше, разрываясь между желанием немедленно исчезнуть и снова посидеть в ногах у отца, слушая его рассказы, как в детстве. — Так что, когда ты беспокойно спал, я читал тебе вслух сказку про соломенную шляпу. После этого ты наконец-то засыпал крепким сном, а я дремал в кресле рядом с твоей кроваткой и просыпался по несколько раз за ночь, чтобы проверить, держится ли всё ещё жар. Ты, наверное, не в курсе, но Рюноске загорелся идеей играть на фортепьяно именно из-за тебя. Не удивительно, ведь, когда он был маленьким, я часто повторял: «Бери пример со своего старшего брата». — Он склонил голову вбок и улыбнулся. — Я страшно тобой гордился, хоть и не говорил это так… как тебе было нужно. Должно быть, и тут промахнулся. — Мори задумчиво почесал подбородок. — А в больницу перестал брать, когда ты заявил, что там скука смертная. И… — Он неопределённо махнул рукой. — Послушай, всего и не перечислишь. Осаму… фотографии не имеют никакого значения. — Он шагнул вперёд, и Дазай, как заворожённый, следил за его приближением. — Ты всегда будешь моим сыном. — Мори положил ладонь на его трепещущее плечо и сжал. — Просто с годами твой отец стал кое о чём забывать. Дети никогда не становятся слишком взрослыми для родительской любви.       Дазай слабо улыбнулся уголком губ и осторожно накрыл его ладонь своей. Будто боялся, что всё исчезнет. Но ничего не исчезло. Руки отца были такими же тёплыми и слегка шершавыми, как тогда, когда он вёл маленького Осаму по белоснежным коридорам больницы. Только теперь не пахли антисептиком, ведь он давно не брался за скальпель.       Осаму не знал, сколько времени прошло вот так, но в какой-то момент он вновь прижал к груди нотную тетрадь, а отец слегка похлопав по плечу, молча отошёл к окну, устремив взгляд во двор.       Оба знали, что один разговор, пусть и такой искренний, не способен склеить всё, что развалилось с годами недопониманий. Но это хотя бы было началом. Хрупким, но началом. И уже только от этого та невообразимо тяжёлая тонна из обид, боли и недосказанности стала чуточку легче.       На ватных ногах Дазай встал из кресла. У двери он замер и прошептал:       — Спасибо.       Выскользнув в коридор, Осаму побрёл вперёд, сам не зная куда, и всё ещё дрожа от нахлынувших эмоций и осознания. Вот оно, оказывается, какое. Настоящее освобождение.       Из гостиной послышалась тихая музыка — должно быть, Рюноске сел за фортепиано. Дазай пошёл на звук и не ошибся: брат перебирал пальцами по клавишам, наигрывая что-то своё. Во всяком случае, музыка была ему незнакома.       Он подошёл ближе и присел на широкую банкетку. Фортепиано издало жалобный звук, когда пальцы Рюноске соскользнули. Он скосил взгляд на Осаму, но, несмотря на заминку, продолжил играть, как учили. Дазай улыбнулся и молча открыл нотную тетрадь, поставив её на резной чёрный пюпитр. Рю уставился на ноты, и на гостиную спустилась оглушающая тишина.       Осаму осторожно коснулся клавиш и попробовал начать играть, но тут же споткнулся. Рюноске фыркнул, спихнул его руки с инструмента и сыграл отрывок без запинки.       — Паршиво играешь, — сухо сказал он.       — Знаю, — кивнул Дазай. — Практики давно не было.       — И чья это вина, придурок?       Брат положил ладони на колени.       — Моя. И только моя. — Осаму тяжело вздохнул. Он заметил, как пальцы Рю сжались в кулаки, и закусил губу. — Поможешь мне с этим?       Дазай ожидал чего угодно. Что Рюноске пошлёт его куда подальше, например — и это был бы заслуженно самый мягкий исход. Или лучше: спихнёт с банкетки, а потом бросит в лицо увесистую, между прочим, нотную тетрадь. Хлопнет крышкой, отдавив пальцы, — тоже как вариант.       Но он всего лишь хмыкнул и пожал плечами. А спустя миг, прищурившись, сказал:       — Если будешь себя хорошо вести.       Осаму глупо хихикнул и пихнул Рю плечом.       — Так кнопка и тебе под кожу залез?              — Не неси бред, — процедил он и скосил взгляд в сторону. Но потом тихо спросил: — Чуя ведь больше не придёт, да?       Дазай нахмурился. Если бы он только знал. После того, что он ему наговорил… Осаму не удивится, если однажды его всё-таки переедет Тойота Чуи, только этот раз точно будет смертельным. Тот бы ещё и проехался взад-вперёд для верности, в его стиле.       — Думаю, да, — тоскливо ответил он. — Твой брат крупно облажался.       — Ну так перестань быть тупицей и сделай что-нибудь, — буркнул Рю.       — Что? — Осаму повернулся к брату и вскинул брови.       Рюноске окинул его красноречивым взглядом. Таким, который громко кричал: «господи-мать-твою-ты-такой-дебил». Да, у этой странной семейки определённо было кое-что общее.       — Первый шаг.       Дазай улыбнулся и поднялся с банкетки, но задержался на мгновение и протянул ладонь к Рюноске. Кончики пальцев коснулись жёстких черных прядей на макушке, и Осаму, не сдержавшись, запустил пятерню в волосы и от всей души растрепал.       — Ты совсем идиот?! — воскликнул Рю, остервенело приглаживая гнездо на голове. — Пошёл вон отсюда!       Посмеиваясь, Дазай сложил руки в карманы пижамных штанов и побрёл прочь из гостиной под показное недовольное шипение брата за спиной. Поглаживая телефон в кармане, он шёл по длинному коридору и обдумывал слова Рюноске.       Сделать первый шаг? Как будто это просто, чёрт возьми. Чуя наверняка даже слышать о нём не захочет. Ему придётся сильно постараться, чтобы загладить вину. Интересно, отец сильно будет злиться, если он подарит кнопке Кадиллак, который ему приглянулся? На подвальной парковке ещё куча тачек, Хироцу точно без работы не останется.       Может быть, предложить отцу сходить в полночь в ближайший храм на Хацумодэ. Или лучше отправиться туда одному, чтобы позорно написать на дощечке: «Пусть Чуя меня простит» — возможно, хоть боги над ним сжалятся. Не то чтобы Дазай вообще в них когда-либо верил, но попробовать стоило.       Услышав ноты пьесы «Снег танцует», раздающиеся из гостиной, Осаму мягко усмехнулся. Он собирался было пройти мимо окна, но замер как вкопанный. На улице невесомо кружились в воздухе снежинки. Они, нежно спускаясь с неба, укрывали собой голую землю.       Наконец-то. Чуя наверняка будет рад.       Интересно, он сейчас тоже где-то там на них смотрит? Где же его застал снег? На работе, в дороге? Может быть, он точно так же стоит у окна в своей квартире… Вспоминает ли ту прогулку у пирса?       Столько вопросов, на которые нестерпимо хотелось услышать ответ.       Дазай достал телефон, смахнул заставку и перешёл в диалог с Чуей. Не думая ни секунды, он напечатал сообщение и отправил.

Вы

С первым снегом, кнопка

      Послание почти сразу же оказалось прочитано, только вот ответ, ожидаемо, не спешил. Осаму гипнотизировал экран, практически не дыша, пока тот не потух. Он опустил руку и сжал телефон в ладони.       Ну да. Чего ещё можно было ожидать? Чёртов придурок.       Снег продолжал усиливаться, словно бы компенсируя своё отсутствие в двойном размере.       Долго же его пришлось ждать. До самого кануна Нового года.       Звук уведомления заставил сердце подскочить к горлу. Дазай уставился в экран, и спустя миг его губы растянулись в широкой улыбке. Он счастливо рассмеялся, запрокинув голову к потолку и вновь перечитал сообщение. Всё-таки новогоднее чудо, чёрт возьми, существует. Кнопка Заехать бы тебе сейчас снежком в ебало.       В следующем году у него будет и снег, и Накахара Чуя.