Грязь

      Диб давно не двенадцатилетний мальчик. Он ощущал это грязью на руках и грязью в голове. Грезы о сверкающих орденах рухнули карточным домиком, осталась лишь самопровозглашенная роль защитника человечества, превратившаяся из чести в бремя. Шрамы на теле, да шрамы на психике. Это убивает: ежедневно бросаться в пекло, но выходить фриком и неудачником. Пекло ненависти и беспрерывной борьбы сожгло любой намек на социализацию и личную жизнь. А Диб давно не двенадцатилетний мальчик. У него есть потребности. Потребность в признании, потребность в дружбе, потребность в поиске места в жизни, физические потребности… Стоило Дибу остаться одному, без назойливой зеленой морды на периферии зрачка, как ему начинало казаться, что он из физических потребностей состоял целиком. Потому на порог отцовского дома ни ногой, лучше приведением впустую тереться у Зимова окна и сыпать угрозами. Разве в его никчемной жизни будет нечто большее?       Понурый взгляд в отражении зеркала говорил: «Нет». Соль иссохшей крови на подбородке, крошащаяся от касания и забивающаяся под ногти алой грязью, пронзала легкие металлическим ароматом, возвращая в воспоминания многолетней давности о морозе по коже и жаре расползающегося по футболке липкого пятна. На асфальт текло. Как с собаки. И сейчас текло. «Кап-кап-кап» на раковину. Красные разводы. Завтра Зим засмеет за бритвенные порезы. Ляпнет какую-нибудь чушь типа того, что Диб продул в драке с полчищем разъяренных крыс. И, ухахатываясь, будет тыкать в пропущенный клочок щетины где-то сбоку. Не столько злобно, не столько стыдно становилось внутри, сколько странно-горько и попросту мерзко.       Диб сам себе не нравился. Раньше думал — крутой, теперь корил себя за привязанность к пресловутой тряпке, но все равно, отрубаясь от недосыпа, кутался в плащ вместо одеяла. Изо дня в день выходило это все труднее: вещица стала походить больше на паршивого пошива пиджак, к тому же исполосованный швами и пестрящий заплатками, да с катышками на рукавах. От любопытных взглядов отмахивался: «Винтаж! Хэнд-мэйд!». Винтаж так винтаж: Дибу взаправду казалось, что на ткани отпечатались сотни историй. Каждая прореха — передряга прошлого. Такое невозможно вышвырнуть на помойку, не сломав каждую составляющую собственного «Я».       Без одежды Диб сам себе не нравился тоже. Не нравился за подростковые комично-длинные конечности и дурацкий хохолок. Сколько б не подставлялся под залпы лазеров, так и не смог подпалить негодный, точно свечной фитиль. С возрастом он стал виться молнией, и когда Диб глядел на свою тень, в упор видел тень отца. Пропади пропадом Гарвард, Стэнфорд, Пристон, Оксфорд (упаси Ктулху!) и любой другой университет, чью макулатуру профессор просовывал под дверь сынку, а потом, за семейным ужином, недвусмысленно намекал: это не предложение, а приказ. Диб же не имел ни малейшего желания связываться с кучкой напыщенных придурков, считающих, что если богатенькие родители протолкнули их на престижное место, то они — цари вселенной, всем гениям гении и переворачиватели известных и неизвестных наук. Поглядел бы Диб, как новоявленный микробиолух за нищенскую зарплату пашет у аптечного прилавка. Диб сделал, в сути своей, ни черта, но ни черта он сделал сам. Там, где гостеприимно предлагали пройти по чужим следам, топтал следы и бежал, шел, полз, прогрызался в обратном направлении.       Наверное, лишь за ослиное упрямство в сочетании со скверным характером его и зауважали достаточно, чтобы перестать колотить, но недостаточно, чтобы выпустить из позорного угла, где обедали отщепенцы класса. Кому-то он даже нравился. Из отщепенцев, конечно. Стандарты у этих ребят ниже плинтуса. Диб знал не понаслышке. На удивление, не только по рыжему отродью, что который год таскалось за Зимом хвостиком, точно наэлектризованное, а позже и любителю паранормальщины с его мрачно-депрессивной палитрой пыталось втюхать розовый браслетик дружбы. Диб сам сыпал искрами и трещал от напряжения, когда его одаривали вниманием, но главное — лип.       Неприметная девчонка Грэтхен призналась, что со времен младшей школы фанатела от его безумных выходок, но Диб тогда был слишком тугим и одержимым злыми пришельцами из открытого космоса, чтобы считать намеки? Ох, без проблем, миледи, позвольте понести вашу сумку, у нас есть столько времени, чтобы наверстать упущенное! Хочешь побеседовать о гипотезе панспермии? Или послушать записи с кладбища, где слышно клокотание неупокоенных душ? А может, почитать исследование о Лох-несском чудовище на четыреста страниц? Или о сколопендрах-вампирах — на шестьсот? И без разницы, что девчонка странненькая, не в его вкусе и совершенно ему незнакома, как личность. Не мудрено, что горе-интрижка и недели не протянула. Камнем преткновения странненькости и стали, самая фатальная из которых — Грэтхен была абсолютно адекватна. Слишком адекватна. Никак не поспевала за скачущей и мчащейся, не особенно ей интересной мыслью парня, а тот и не замечал. Не замечал, что разглагольствовал сам с собой и затыкал собеседнице рот словесным мусором.       Диб был растерян, но расстроен — нет. Ему казалось, он не умеет любить, только хотеть и зацикливаться. Любовь ведь — тоже навык, которому нужно учиться, а научить его было некому. Его воспитали на пару насилие и мучение, а не нежность с товариществом. Мягкое касание сбивало его с толку. Он нервничал, мял рукава и заикался, не зная, куда деться. Зато как филигранно втаптывал подошву сапога в морду задиры (которым в девяносто процентах случаев оказывался инопланетный выскочка)! Где прежняя робость? Где краска на щеках? Прав был Зим, когда говорил, что Диб — гадкое животное. Намордник — не такая плохая перспектива. Наоборот, модный и полезный аксессуар, когда на душе — ненависть, отчаяние, похоть и больше ничего. Он сломан. Его сломали. Испортили и запятнали настолько, что бесполезно латать и отмывать, даже пересобирать по кирпичикам, ведь фундамент кривой и нелепый.       Нелепейший! Подумать только, к стопкам паранормальных журналов под кроватью прибавилась еще одна. Ей место — того глубже. Это секрет, сокровище и позор любого мальчика-подростка. Когда столь высокодуховное чтиво попадалось на глаза Гэз, она материлась так, что стены дрожали, фукала и морщилась. А прикасаться к находке осмеливалась лишь в полной амуниции утилизатора токсичных отходов и с единственной целью — убрать, избавиться, уничтожить. Потом долго поддевала брата язвительными комментариями. Маленькая заноза. Годы шли, а она продолжала посмеиваться над зарумянившимися кончиками ушей и нелепыми оправданиями. Да-да, замки на двери — блестящее предложение. Без иронии.       Не шугался бы, укладываясь в постель и пялясь на похабные картинки. Не кусал бы губы и не скулил из-за ноющей спины, чьи мышцы напрягались до рези, настолько нервозность и дискомфорт съедали. Наслаждался бы, а не дергал обмякшую плоть и перебирал список самых абсурдных фантазий в тщетной попытке возбудиться. Весь бумажный ширпотреб — дешевое плацебо. Отчаянный крик: «Я нормальный! Нормальный! Стопроцентно нормальный! Не сломанный, не странный, не жуткий, не озабоченный!». А перед глазами — Зим-Зим-Зим-Зим-Зим. До жужжания в ушах, так похожего на надменный стрекот иркенской речи. Она слетала с зеленых губ взмахом крыла бабочки, но ранила — Диб заучил разнообразнейшую непереводимую брань. В острых когтях, грозящих распороть вены на шее, не было ни намека на женственность.       Раз за разом Диб хоронил эти навязчивые образы в глубине подкорки, откуда нет пути наружу, но проигрывал любопытству и брался за ментальную лопату. Уверял: как раскопал, так и закопает; взглянет глазком и вернется к глянцевым страницам. Там сплошь и рядом психологические ловушки для отчаявшихся, чтобы подцепить, впарить, подсадить на всплески грошового дофамина, по которому Диб изголодался. Досадно, что погони по коридорам подземной базы в совершенстве натренировали его избегать западни.       Единственная, в какую угодил — та западня, от которой под воротником становилось горячо и потно, стоило представить, каково это — стиснуть перекрестие запястий, умещающееся в ладонь, и вмять в землю. Грубо, жестоко. Упиваться брыканиями беспомощного тельца и давиться смехом, втягивая через ноздри дымный воздух и панику, почти физически исходящую от неудавшегося захватчика. Этот вкус оставался в новинку, потому зачаровывал, пьянил и напрочь срывал тормоза, пробуждая в Дибе ненасытного изверга, требующего: «Еще! Еще! Еще!». Ткнуться бы в шею, чтобы касанием ощутить оцепенение и оторопь, так явно говорящие: Зим без понятия, что происходит — и в кои-то веки не трястись над заляпанными очками. Плевать, если вывернется и даст по лицу. Если треснувшее стекло обрежет — не страшно. Даже если до шрама обрежет — не страшно тоже. И так весь помечен и покалечен. Пусть кровь бежит и распаляет.       Рука скользнула под футболку и погладила голую грудь, но затем — обгрызенные ногти оцарапали. Белые полосы. Жалобный стон. Жалобный, потому что виноватый. Тот факт, что вожделение уже отдавалось в яичках тягучей мукой — нечто, за что придется извиняться на коленях денно и нощно. Черт знает, перед кем, но точно придется. Срамота! Но отступать поздно. Легкая ласка ниже пояса окрепла у основания члена тисками, и темп сбился. Рваное, дикое, торопливое безобразие, а не темп.       Стыдно признаться, но… Диб желал, чтобы Зим разозлился. Диб желал, чтобы Зим сделал ему больно. Желал, чтобы вопль оглушал, пока в ушах не запищит. Желал, чтобы его, «тупицу», «ублюдка», «вонючку», «мерзкую земную обезьяну» и «безмозглого гормонального зверя», отчитали, как нашкодившую псину. Может, ударили сапогом, как подобает. Он любил, когда в громадных рубиновых глазах носился блеск агрессии и брезгливости. В блеске Дибу чудились сотни и тысячи огней имперских истребителей, вспыхивающих и взрывающихся от его рук. Адреналиновая зависимость — не миф и не шутка, иначе не пускал бы слюнки, мечтая о том, чтобы железо передавило ребра до треска и вгрызлось в бока. Скрежетание перекореженного металла — музыка, а ожог хлестнувшего по запястью провода легко перетерпеть. Взросление — отстой, но есть и плюс — избыток сил, чтобы выломать любимую безделушку пришельца — ножки ПАКа. Мило, как Зим каждый раз волновался и опускал антенны. Это рождало импульс — укусить. Подцепить их зубами, жевать и мусолить меж губ. Слушать агонию и ластиться к вибрации груди, из которой рвались клацанья-проклятия и рокот-проклятия. Это приятно и успокаивающе. Диб искал, но не находил в Зиме ничегошеньки, заслуживающего милосердия, так почему бы не позабавиться и не пройтись по щеке дорожкой слюны с языка, нахально притираясь к заклятому врагу стояком? Обожжет ли? Да. И сильно. Но в том и смысл. И в растерянном выражении на чужом лице, и в робких попытках отпихнуть, и в очередном упреке.       Да, прав был Зим… Диб — гадкое животное, и ему нужен намордник.       Диб последние пару раз толкнулся бедрами в подушку, (не)удачно подвернувшуюся в пылу фантазий, и, наконец, вжался в ее мягкость. Спасибо синтепону, что заглушил рык. На языке отпечаталась сухость и шершавость, на наволочке — пятно, ведь ее знатно изгрызли и истерзали. Перестарался бы — порвал. Больше беспокойства вызывало пятно семени. О ирония, глупый рисунок на футболке понравился бы ребенку, да и только, но она стала липкой, напоминая: Диб давно не двенадцатилетний мальчик.       Несмотря на то, что вечерние водные процедуры остались позади, он захотел запереться в душевой. Часов на пять. Или шесть. И желательно вылить на голову весь шампунь в доме, даже папин, с ароматом непробиваемой мужественности, вечной мерзлоты и белых медведей. Лишь стерев шкуру в мясо, он сотрет грязь, настоящую и иллюзорную. Но вырыдать позор выйдет навряд ли. Напрашивался вопрос: за какие грехи струи кипучей воды, змеящиеся по плечам, неспособны растворить тело обломком сахара и смыть прочь, прихватив заодно поруганную честь и потерянную гордость?