Закажем мак?

      Пару дней назад был отыгран последний концерт в связке тура, команда вернулась в Москву пребывать в своём заслуженном отдыхе. В квартире у Глеба достаточно пусто и холодно. Как уезжал, так и вернулся в это место, где абсолютно всё осталось точно так же на своих прежних местах. Точно ли он уезжал?       Отписавшись в чате, что он дома, первым делом парень, не переодеваясь, упал на кровать и бездумно уставился в потолок. Он дома. После десятков городов, после шумных восторженных публик и после херачившей чуть не каждый день громкой музыки на сцене. Главное же, что фанатам понравилось, ведь так? Никто не в курсе и не должен быть, что артист после каждого концерта, находясь на грани срыва, закидывался спиртным или того похуже и, успокоившись, уезжал с командой дальше. Почти каждый ёбаный раз. Глеб знал, что после очередной такой хуйни может не выдержать, и победу одержит либо паничка, либо вещества. Но ничего не мог с этим поделать, ибо должно же быть хоть что-то, что даст ему душевное спокойствие, пусть и на время, и пусть потом будет в разы хуже. Но ведь помогает.       Гулкая тишина ужасно давила. Лёжа во мраке, в голову закрадывались такие же тёмные мысли. Это может быть охуеть какой прекрасный день, чтобы себя убить. Глеб взглянул на свои прошлые попытки суицида, осматривая раненые когда-то руки. Нет, больше он таким не займётся. Он медленно закрыл глаза, погружая себя в ещё большую темноту в надежде, что спокойно уснёт, дабы просто закончить этот вечер и не наблюдать пустоту вокруг.       Спустя несколько минут Викторов сообразил, что идея не работает. Он в отчаянии закрыл лицо руками и вдруг понял, что накатывают слёзы. Он просто устал. Тихо проплакав, кажется, всё, что было на душе, он решил, что не хватает хорошего алкоголя рядом. Где-то у кровати, он помнил, оставлял перед отъездом бутылку вина. Интуитивно ощупав пространство, рука всё же нашла стекло. Глеб спустился на пол, навалившись спиной на кровать, и без особых усилий звонко открыл бутылку. Усмехнувшись в мыслях над ассоциацией себя с «бедным подростком», он облегчённо сделал пару крупных глотков с горла. Ещё столько же, и будет получше, он был уверен.       Выждав некоторое время после опустошения половины сосуда, парень заметил, что мало того заканчивается содержимое, так ещё ему и легче не становится. Ну и хуйня же. В абсолютно убитом настроении он закурил сигарету, ожидая, что никотин в тандеме с алкоголем выдаст такой нужный сейчас эффект. После пары-тройки длинных затяжек солист ощутил наконец знакомое телу расслабление. Сейчас бы девчонку ещё под собой. Только вот Глеб в них разочаровался. А единственные преданные ему подруги не были людьми. Но завести диалог всё же хоть с кем-нибудь хотелось.       Он открыл список контактов в телефоне. Сотни номеров. И лишь не многие ответят, а ещё более не многие будут разговаривать с ним нетрезвым. Пролистав до середины, взгляд упал на номер Кирилла. Хуй знает, где он, но ответить должен. С довольной улыбкой Викторов набрал номер друга и в предвкушении слушал гудки, молясь всему, чтобы трубку взяли.       — Да, брат? — послышалось наконец с другого конца аппарата.       — Кир, как дела? — говорил парень простые вещи.       — Нормально. Случилось что-то?       — Да не. Мы вот из тура вернулись, дома уже. Сижу не делаю нихуя.       — Блять, Глебас, я бы остался на проводе, но я в студии с парнями тут, и…       — Понял. Перезвони, как найдётся минутка.       Спасибо, блять.       С огорчённым вздохом и нервной затяжкой Глеб вернулся к началу контактов. Там команда организаторов, парочка менеджеров и группа. Он попытался дозвониться до каждого, но либо не брали трубку, либо утверждали, что заняты и перезвонят позже. А ещё закончилось вино. Парень откинул телефон, обидевшись на всё. Ради кого он так старается быть хорошим, когда остальные даже просто не берут трубку? Он знал, что никто не перезвонит. Пора смириться с этим фактом.       Докурив сигарету, он с трудом поднялся с пола и начал переодеваться. Внутри был почти литр алкоголя и целая сигарета никотина. А ещё отступившая истерика. Клонило в сон. Уёбищное окончание дня.       Отпустив злость, парень закрыл глаза, но моменту наступления сна помешала вибрация телефона от поступающего звонка. Неужто хоть кто-то сообразил, что солисту группы требовался разговор. На экране высвечивался номер Гриши. А как же Кирилл, обещавший набрать в свободную минуту? Не могло так быть, что за час её не оказалось. Всё же, лучше, чем ничего. Он снял трубку.       — Нормально всё у тебя? Звонишь поздно, — были слова басиста.       — Почему ты не Кир? — немного сонно с разочарованием, что перезвонил не Кирилл, спросил Глеб.       — Сам-то понял чё спросил?       — Блять… Просто он был первый, кому я набрал. Я уже всех, кажется, набирал, но какого-то хуя перезвонил только ты, и то, когда я уже хотел съебаться спать, — жаловался возмущённо Викторов, внутренне благодаря парня.       — Ты пьян? — решил спросить Гриша, сделав выводы на основе манеры речи друга.       — Нет, — ответил он категорично. — Но возможно да, — добавил, задумавшись.       — Ясно. Нормально всё, спрашиваю? — повторил он. В ответ последовало молчание. — Рассказывай, окей, — сообразил он, что действительно могло что-то случиться.       — Мне плохо, — коротко сказал Глеб после ещё одной длинной паузы, сдерживая слёзы.       — В плане лишнего выпил или…?       — В плане хуёво мне, Гриш, — голос чуть вздрогнул. — Здесь пиздец как пусто. Я вернулся и, блять, как будто не к себе, — признавался солист. — Просто поговори со мной, нахуй вот эти вопросы, — желая заглушить слёзы, он вылез из-под одеяла и поджёг ещё одну сигарету. — Сам-то как? Чего делаешь? — пересиливал парень мысли. Ему сложно делиться с кем-то собственными переживаниями. И сложно доверять людям.       — Да неплохо. Только вещи разгрузил, потом гляжу — ты звонил. И вот я здесь.       — Не пизди, никуда ты не здесь, — вырвалось вдруг у Глеба.       — Приехать надо?       — Сиди смирно, заебал. Справлюсь я.       Басист предполагал, что Глеб может не справиться. Блять, а если реально взять да рвануть к нему? Мало ли, как он собирался «справляться». Никто в адеквате не звонит под ночь с неутешительным «мне плохо», задавая затем как ни в чём не бывало вопрос «что делаешь?»       — Подожди часик, ладно? — дал надежду Смирницкий, после чего его несчастный собеседник сбросил звонок.       По московским магистралям сложно топить газ, но, наверное, когда человеку нужна помощь, похуй на правила и расстояния.       Часа не прошло, звонок в дверь. Не дав даже снять куртку, Глеб уткнулся в плечо только зашедшему за порог парню, прячя слёзы. Он не давал отчёта своим действиям, так что, такие резкости уж были позволительны. Не зная, куда себя деть, и поколебавшись несколько секунд в нестандартной ситуации, Гриша неуверенно положил руку на затылок солисту, слегка поглаживая, давая тому малейшее чувство безопасности. Видимо, действительно было сильно хуёво. Простояв так несколько минут и подождав какой-никакой стабилизации эмоций, Смирницкий осмелился заговорить.       — Можно я разденусь всё-таки? — спросил он риторически шёпотом.       — Извини, — Глеб отошёл пару шагов назад, позволяя другу снять верхнюю одежду и пройти в квартиру.       Гриша был у солиста пару раз, но это были дружеские тусовки с ещё несколькими замечательными людьми, поэтому всю тяжесть той пустоты, что ощущал на себе Викторов в родной квартире, точно так же в те моменты на себе ощутить не мог. У самого же басиста дома уютно, тепло и светло, а ещё есть кот. Туда хочется возвращаться после долгого отсутствия. Но здесь создавался полный контраст. Смирницкий осознал, как Глебу может быть здесь действительно одиноко.       — Может, включим свет? — попросил Гриша, заходя по привычке на кухню к другу. Да, ему было темно, и от того жутко некомфотрно. Так было в каждой комнате: либо совсем не горел свет, либо сильно приглушённый. Видно, такое решение преследовало свои цели. Типа чтобы не создавать лишних источников раздражения.       Викторов нехотя щёлкнул выключателем, зажигая тёплый свет, и, чувствуя, что ноги его перестают держать, приземлился на стул. Взгляд басиста упал на полупустую бутылку коньяка, стоявшую рядом на полу.       — Много выпил? — поинтересовался он, разглядывая в руках застеклённый напиток.       — Ох, вот ты где, родная, — протянул Глеб руки к бутылке, которую Гриша предусмотрительно убрал после этого подальше от друга. — Ну если хочешь, можешь выпить, ладно, — смирился солист, думая, что с ним здесь сидят из-за наличия в доме алкоголя.       — Ты не это пил разве?       — То, что я пил, уже закончилось. Винишко… — с сожалением произнёс парень. — Блять, если бы я вспомнил о коньяке… — убивался он, уронив голову на руки, лежавшие на столе.       — Ты дурак? Я к тебе ехал, а не бухло твоё обсуждать.       — М, — с пониманием протянул солист. — Не, ну Гриш, если всё же хочешь…       — Нет, не хочу, — с давлением в голосе перебил он его, зная, что Глеб обязательно продолжит пить, если кто-то с ним начнёт тоже. — Заебал, трезвей уже, — вместо ожидаемого солистом коньяка Гриша налил в стакан обычной прохладной воды, настойчиво придвинув её к парню.       — Скучно, — вздохнул Викторов, взглянув грустно на стакан, отодвигая его обратно. — Хочу, чтобы весело, — он вновь опустил голову на руки.       — Или ты трезвеешь, или я уезжаю, — был поставлен выбор.       — Ммм… — состроил Глеб недовольное лицо. — Похуй.       Ох нет, Гриша гнал сюда не ради того, чтобы его отправили обратно так быстро. «Похуй». Похуй?! Тогда он точно не уедет, раз всем здесь похуй. Не мог он оставить друга в таком состоянии, когда до этого он жаловался ему в трубку, утверждая, что всё плохо.       — У тебя есть что-нибудь весёленькое, Гриш? — жалобно тихо простонал солист.       — Нету.       — Хочу… Есть, — признался парень, прислушавшись вдруг к потребностям организма.       — Ты что, на голодный желудок пил?       — Ну нет, я потом ещё сигаретку въебал.       — Бляздец, — тяжело вздохнул Смирницкий, осознавая весь масштаб. С другой стороны, никто и не говорил, что будет легко.       — Давай закажем мак?       Ну, хотя бы что-то. Ещё один повод не быть одному подольше. Басист пожертвовал своими пятьюстами рублями на нормальное самочувствие другу. Через полчаса должен приехать курьер.       — А пока подкинь сигаретку и огонёк, плиз, — попросил Глеб, указывая на местоположение пачки, лежавшей у окна.       — Иди нахуй со своими сигаретами, — был отказ.       — Бля, ладно, я сам... — парень поднялся из-за стола, с трудом стоя на ногах. Голова ужасно кружилась.       — Как ты заебал. Сиди, — нервно вернул Гриша солиста на место, а затем подкинул сигарету с зажигалкой.       Глеб сел поудобнее, вытягивая ноги, удовлетворённо поджёг фитилёк и сделал долгую затяжку с довольной улыбкой, прикрывая глаза с выдохом белого дыма.       — Как дела? — обратился к гостю Викторов, не поворачивая голову в его сторону по привычке, чтобы тот не дышал едким дымом, забыв, что курил сейчас в закрытом пространстве.       — Нормально. Ты как?       — Всё так же хуёво, — пауза соображений. — Ну ладно, уже получше. Всегда бы так тусить с тобой. Почему-то постоянно в компании с кем-то только это делаем. Что скажешь? — глянул парень на басиста.       — Что завтра ты об этом забудешь.       — Не. Разговоры, может, и забуду, а вот... Заебатый ты друг, в общем, Гриш.       — Угу, взаимно.       — Думаю, парни лучше баб, — внезапно сказал Викторов, абсолютно не следя за смыслом фразы. Он пьяный. — Ах да, в смысле, типа преданнее, — уточнил он, заметив всё же на лице Гриши недоумение. — Тебе так не кажется?       — Может быть, — отвечал он односложно.       — Бля, брат, давай обнимимся, люблю тебя пиздец как, — протянул солист, гася сигарету в пепельнице.       Смирницкий понял, что друг в той стадии опьянения, когда уже можно спонтанно признаваться в любви всем подряд. Он был уверен, что, если бы тут находились ещё несколько человек, им бы тоже досталось по признанию от Глеба. Но сейчас здесь были лишь они вдвоём.       Солист поднялся с места и, будучи накуренным никотином и убуханным винищем, не смог сделать адекватный человеческий шаг, поэтому просто свалился в руки Грише, чуть не снося его самого, а затем без контроля над координацией слабо обнял его, получая в ответ такие же объятия, но значительно крепче, потому что иначе бы Глеб упал.       На груди друга было так тепло и комфортно, что можно забыть все свои загоны. Удобно. Блять, как же, сука, удобно! Остаться бы вот так до утра. Чувствуя слабость тела в непосредственной близости рядом, Гриша расслабился и сам, чуть кладя свою голову на голову солиста, которого хотелось просто защитить и надёжно спрятать от этого злого мира вокруг.       — Хорошо как с тобой, — прошептал Глеб. — Всегда бы был пьяным, только чтобы ты не уезжал, — говорил он глупости, в смущении уткнувшись в грудь басиста.       — Я бы не уехал, даже если бы ты был трезвый.       — Останешься? — внезапно поднял голову парень, оживлённый идеей, с надеждой смотря в родные зелёные глаза. — Останься, Гриш, пожалуйста, останься. Я сдохну нахуй, если буду спать сегодня ночь в этой ёбаной квартире один. Мне так страшно, Гриш, — солист почувствовал, что ещё секунда, и будет плакать. Снова. Не многовато ли за вечер?       — Ну тише, тише, — шептал парень в попытке успокоить начинавшийся срыв, прижав голову Глеба к себе ближе и касаясь губами кудрявой макушки. Пусть плачет. Но истерику он ему не позволит.       — Прости, пожалуйста, — извинялся Глеб сквозь всхлипы за то, что другу приходится терпеть чужие слёзы и выслушивать всякую пьяную поеботу. Словно никто раньше солиста в таком состоянии не видел.       — Всё хорошо, — успокаивал его Гриша простыми словами, тихонько гладя по голове.       — Выпей со мной, — умолял Викторов через слёзы, крепче обнимая басиста. Но эта идиотская привычка глушить эмоции алкоголем... Организм уже был в курсе, что если у его хозяина срыв, то вскоре последует спиртное.       — Нет, Глеб, правда, — попытался остановить парень одним отказом повиновение условному рефлексу.       — Там стоит коньяк, — выпрашивал он.       — Ну и пусть стоит себе. Он до тебя не доёбывается, и ты давай до него не доёбывайся. Тоже стой себе. Вот так вот со мной.       С ним. Да, тут любой алкоголь окажется бессильным. Он имеет свойство заканчиваться, а тут человек искренне утверждает, что остался бы рядом в любое время и на сколько угодно. Человек, с которым ты не раз был в дальних отъездах. Который был в курсе о всех твоих ебаных загонах. И который единственный перезвонил (и даже не Кирилл). Таким интуитивно хотелось доверять и не бояться привязываться.       — С хуя ли ты такой хороший, а? И куда тебе я такой сдался? Мог не перезванивать. Похуй же, я всё равно засыпал. И приезжать тоже было не обязательно. И всё остальное тоже, — корил себя Глеб.       — Потому что хуй знает, что бы мы все без тебя делали, если в один раз тебя не спасти. Забей, что никто не перезвонил, кроме меня. Здесь сейчас мог оказаться кто угодно на моём месте.       Да, но только вот из команды никто так открыто не говорил о ценности главного человечка в этой тусовке.       — Спасибо, что приехал. Что приехал именно ты. Люблю тебя пиздец, — парень ещё удобнее прижался к телу басиста, прикрывая блаженно глаза, словно он был единственным комфортным местом во всём мире. Такая внезапная уютность успокаивала.       — И я тебя. Несмотря на то что ты долбоёб временами.       — За это надо выпить, — снова взялся за своё Глеб и отстранился, а затем сделал уверенный шаг к бутылке с коньяком, но был остановлен крепкой хваткой за руку и несильным рывком возвращён в положение, в котором простоял до этого несколько минут. Только сейчас уже никто не обнимался.       — Хватит, пожалуйста. Не поможет, Глеб, — убеждал его Смирницкий, нежно держа его лицо в своих ладонях.       — Мне уже хуй чё поможет.       В тёмных глазах вновь блестели слёзы. Всё что угодно, но терпеть страдания друга — вне компетенциях хорошего человека, особенно, когда таковым тебя этот самый друг и называет. По щеке Глеба скатилась одна маленькая слезинка, и он хотел было вырваться из чужих рук и отвернуться, но не хватило не только сил, но и секунды времени, как Гриша беспринципно наклонился к нему и мягко поцеловал в щёку, где пару секунд назад слеза оставила солёную дорожку. Солист поддался нежному прикосновению, но в следующий миг опомнился и уклонился в сторону.       — Не, Гриш, не надо, — выбрался он из рук парня и отвернулся к столу за бутылкой алкоголя, вытирая рукавом не то слёзы, не то ощущение касания чужих губ. Но съебаться не просил.       Он не успел открутить крышку, как почувствовал, что басист над ним навис со спины, положив одну руку на стол, а вторую на бутылку с другой стороны, накрыв ладонь своей и останавливая тем самым действие.       — Творишь хуйню сейчас, — низким голосом высказал недовольство Викторов.       — А ты нет? Отпусти бутылку, — вторил парень тону друга, близко дыша ему в шею.       — Я щас въебу тебе, — угрожал мнимо Глеб. На самом деле он боялся развернуться, дабы не оказаться ещё ближе, поэтому попытался напугать друга.       — Ну да, попробуй.       Блять. Не попробует. Он со вздохом убрал руку с бутылки, но до сих пор не поворачивался, не реагируя и на попытки Гриши взглянуть в глаза.       — Я ничего не сделаю, — убеждал Смирницкий, сообразив, из-за чего солист не желал поворачиваться к нему, но и не отходил от него. Маленькая манипуляция.       Сделает всё равно. И пусть.       Смирившись с ситуацией, Глеб всё же развернулся лицом к басисту и коротко чмокнул его в губы, не дав тому сделать это первым.       — Вот это означало твоё «ничего не сделаю»? — поинтересовался с сарказмом Викторов, а в ответ получил усмешку.       — Можешь ещё раз? — с вызовом попросил Гриша, кинув мимолётный взгляд на губы парня, а затем вновь посмотрел ему в глаза.       Было ли что терять Глебу? Он всё ещё немного пьян и ему похуй на всё, при этом было весьма интересно поиграть в эту ебанутую игру. Сев на стол, чтобы быть повыше, он чуть наклонил голову и притянул ближе к себе за затылок парня напротив так, что они дышали друг другу губы в губы, не совершая дальше никаких действий. Глеба позабавило, что этих самых действий ждут только от него. Он улыбнулся, сдержав тихий смешок, а затем, прикрыв глаза, легонько коснулся губ Гриши, вовлекая его в медленный поцелуй.       Сердце ебашило какой-то лютый драм-н-бэйс. Такое вообще можно было делать? Кто тут говорил, что парни лучше баб? Допизделся. Теперь он бухой целуется со своим другом, басистом из своей группы, в своей собственной кухне, пережив перед этим не случившуюся истерику. Что он творит...       Насладившись сполна моментом и выпустив весь кислород из лёгких, Викторов наконец отстранился, оставляя на губах басиста грубый вкус своих сигарет.       — Я же сказал, что ничего не сделаю, — напомнил Гриша, хитро улыбаясь.       Какая же сучара. Типа «кто ещё с кем тут играет»?       — Блять. Как получилась такая хуйня? — спросил солист, реально не осознавая случившееся.       — Не знаю, ты сам начал, я просто подстроился. Не понравилось?       — Не в этом дело. Просто я с парнем же никогда до этого не... — он вдруг задумался, перескакивая с мысли на мысль. — А ты что ли...? — начал было он.       — Да пару раз там всего-то, — предугадав вопрос, ответил с заметным колебанием Гриша. Он не любил эту тему. — Давай не будем об этом, — предложил парень.       — Так ты останешься? — перевёл он тему в ответ.       — А надо? После-то...       — Гриш, я не хочу спать эту ночь просто в одного, понимаешь? Я чисто физически не усну. И дело даже не в тебе.       — Хорошо, я понял.       Басист нежно поцеловал Глеба в лоб, зачёсывая его кудри назад, ведя затем ладонь дальше по шее и остановившись в конце концов на нижней челюсти, большим пальцем поглаживая того по щеке. Глеб прильнул к прикосновениям словно кот, разве что не мурлыкал. Взяв ладонь Гриши в свою, он коротко поцеловал его окольцованные пальцы, опустив затем руки. Тут вдруг послышалось уведомление на телефоне Смирницкого.       — Макшнакнес твой через две минуты приедет.       — А, макдокнак, точно, — подхватил парень мем, слегка разряжая обстановку.       Кто-то вообще ещё помнил об этом, кроме доставщика?       — Я говорил, что люблю тебя? — вдруг спросил Викторов.       — Да, говорил, два раза уже.       — Блять, надо было подождать до этого момента. Он был бы лучше.       — Можешь сказать ещё раз, если хочешь.       — Люблю тебя, Гриш.       — И я тебя, солнце.